Сын одноглазого лиса. Книга первая: Лисенок

      Утро 3 сентября 1857 года началось с духоты. По традиционному китайскому календарю это был пятнадцатый день седьмого месяца — день полнолуния, праздник Духов, когда предки возвращаются в мир живых. В этот день поминали усопших, жгли бумажные деньги и молились за упокой. И в этот же день, в год Огненной Змеи, в седьмой год правления императора Сяньфэна, в усадьбе Ли Хунчжана никто не спал — роженица кричала уже вторые сутки.       Госпожа Чжоу, первая жена Ли Хунчжана, была молодой — ей не было и тридцати пяти. В дом Ли Хунчжана она вошла несколько лет назад, когда он уже начал подниматься по службе. Она была из уважаемой семьи, но не богатой. Тихая, почти незаметная, она держалась скромно, не лезла в разговоры, не просила лишнего — и за это её уважали, но не замечали.       Сейчас она лежала на влажных простынях, сжимая зубами кожаный ремень — так велела повитуха. Тело её сотрясали судороги, но она почти не кричала. Только сжимала зубы и молилась — Будде, предкам, духам, которые в этот день, по преданию, бродили по земле.       — Давите! — крикнула повитуха. — Ещё раз, госпожа. Ещё!       Комната погрузилась в темноту — облака закрыли последний свет. А потом грянул гром. Удар был такой силы, что задребезжали оконные стёкла. Молния разрезала небо, осветив комнату белым, неживым светом. И в этот свет, в этот грохот, под аккомпанемент ливня, обрушившегося на крышу, — родился мальчик.       — Сын! — закричала повитуха, подхватывая младенца. — Сын!       Чжоу потеряла сознание от усталости, так что не могла слышать того, что не было детского крика. Ребёнок не плакал. Повитуха перевернула его, шлёпнула по тощему заду — ни звука. Шлёпнула ещё раз — тишина. Она уже хотела опустить руки, когда мальчик открыл глаза. Чёрные, огромные, неподвижные, они смотрели не на потолок, не на склонившуюся над ним женщину, а куда-то сквозь — туда, где будущее уже ждало своего часа. И тогда он закричал. Громко, требовательно, как будто приказывал этому миру: «Я здесь. Считайтесь со мной».       За окном сверкнула ещё одна молния. Дождь полил стеной.

***

      Когда она пришла в себя, в комнате уже горели свечи. Повитуха уложила ребёнка в люльку, служанки меняли мокрые простыни. В дверях стоял Ли Хунчжан. Он молча подошёл к люльке, заглянул внутрь. Мальчик не спал. Он лежал с открытыми глазами — чёрными, огромными, неподвижными. Они смотрели не на потолок, не на склонившуюся над ним фигуру отца, а куда-то сквозь. В них не было младенческой пустоты. Было что-то другое — внимательное, взрослое, почти пугающее.       Ли Хунчжан замер. Он видел много глаз за свою жизнь — глаза врагов, глаза союзников, глаза умирающих и глаза победителей. Но таких он не видел никогда. Этот взгляд смотрел из глубины, из какого-то места, куда он не мог проникнуть. Мальчик моргнул один раз. Потом закрыл глаза и уснул. Ли Хунчжан выдохнул. Он не понял, что это было, но запомнил. На всю жизнь.       Он стоял над люлькой и смотрел на сына. Трое до этого — все умерли во младенчестве. Первый прожил всего два месяца, второй — сорок дней, третий — и вовсе не дожил до имянаречения. Он перестал считать, сколько раз хоронил своих детей. Он перестал надеяться. А теперь этот лежал перед ним — живой, тёплый, с глазами, которые видели что-то, чего не видел он.       — Как назовём? — спросил он, не оборачиваясь.       — Вы — отец, вам решать, — тихо ответила Чжоу.       Он помолчал, глядя на ребёнка. В голове проносились имена, которые он обдумывал ещё до рождения. Традиционные, почтительные, благочестивые. Но ни одно не подходило. Ни одно не вмещало того, что он чувствовал сейчас. Он протянул руку, коснулся пальцем щеки ребёнка. Мальчик чуть повернул голову, всё ещё спящий.       — Жунцзы, — сказал он наконец. — «Вмещающий». Пусть вместит в себя судьбу, которая ему уготована.       Жена, глядя на мужа, видела его глаза. Впервые за долгое время в них не было усталости. Только надежда. И страх — скрытый, но глубокий. Она перевела взгляд на люльку. На сына. На его сжатые кулачки.       — Жунцзы, — повторила она тихо, пробуя имя на вкус. — Хорошее имя.       Ли Хунчжан вышел из комнаты. В коридоре он остановился, прислонился к стене и закрыл глаза. Перед ним всё ещё стоял тот взгляд. Чёрные глаза, которые смотрели сквозь него. Он не знал, что это значит. Но он знал, что никогда не забудет.

***

      На третью ночь после рождения Ли Хунчжан сидел в кабинете, разбирая бумаги. В доме было тихо — только дождь за окном. В дверь постучали. Вошёл слуга.       — Господин, у ворот — монах. Просит ночлега. Говорит, идёт из далёких мест.       Ли Хунчжан поморщился. Странствующие монахи были обычным делом, но сейчас ему было не до гостей. Однако отказать было неудобно — ночлег в такую погоду был делом милосердия.       — Пусть войдёт. Дайте ему еду и место в пристройке.       Монах вошёл не через кухню — через парадный вход. Старый, с седой бородой, в потёртом халате. Он не стал кланяться, не попросил еды. Он прошёл прямо в ту комнату, где в люльке спал младенец, и остановился, глядя на него. Ли Хунчжан замер, не понимая, что происходит.       — Мальчик, — сказал монах. — Твой четвёртый сын.       — Откуда ты знаешь? — Ли Хунчжан нахмурился.       — Я многое знаю. — Монах повернулся к нему. — Его судьба — необычная. Он не умрёт, как трое до него. Но он не выживет, если останется здесь. Если запишешь его имя в семейные хроники — он умрёт. Если оставишь при себе — умрёт. Спрячь его. Отправь в деревню. Пусть растёт среди простых людей. Через семь лет — он вернётся к тебе, — заявил монах, поклонился и вышел, оставив Ли Хунчжана переваривать свалившееся на его голову откровение. Ли Хунчжан застыл в оцепенении, пытаясь осмыслить услышанное. Он хотел догнать странного гостя, расспросить подробнее, но, выйдя в коридор, обнаружил, что тот уже исчез. Слуги потом говорили, что монах покинул усадьбу почти сразу же, но никто не видел, как он ушёл — он словно растворился в ночи. В ту ночь Ли Хунчжан просидел в кабинете до утра, так и не сомкнув глаз.       На следующий день приехал старый друг семьи — отставной чиновник, который жил в соседнем уезде и славился своим знанием «И цзина», Книги перемен, по которой можно было вычислить судьбу человека. Ли Хунчжан пригласил его на обед, но не для беседы — он хотел проверить то самое откровение.       — У меня родился сын, — сказал он, разливая чай. — Четвёртый.       — Я слышал, — ответил друг. — Поздравляю.       — Он странный. Повитуха сказала, что мальчик не плакал при рождении. А потом закричал так, что у нее чуть не лопнули перепонки в ушах, — сообщил он, на что старый друг усмехнулся:       — Ты хочешь, чтобы я на него посмотрел?       — Хочу, — кивнул Ли и, допив чай, они вдвоем прошли в детскую. Друг долго смотрел на младенца — изучал лицо, тело, даже родинки. Потом достал из рукава дощечку с гексаграммами и начал подсчет.       — Ты проводишь меня до ворот? — спросил он, спрятав дощечку и не говоря ничего.       — Идём, — Ли Хунчжан, хоть и не подал виду, вновь чувствовал беспокойство. Что же он насчитал такого, что не хочет говорить в доме?       Увы, но догадка оказалась верной. У ворот, когда слуги отошли, его друг сказал:       — У этого мальчика — необычная судьба. Он не умрёт во младенчестве, как трое до него. Но он не выживет, если останется здесь. Спрячь его. На семь лет. Если он пробудет в этом доме, если его запишут в семейные хроники — он умрёт.       — Почему? — Ли Хунчжан был в смятении. Почему семь? Почему не три, не пять, не девять? Почему оба они назвали цифру семь?       — Не знаю. Гексаграммы говорят, что его судьба не здесь. Она где-то в другом месте. И если ты попытаешься её удержать — ты её сломаешь. — сказав это, друг поклонился, сел в экипаж и уехал, оставив Ли Хунчжана стоять у ворот и переваривать услышанное.       Он не верил в пророчества. Но два человека, два разных метода — даосский монах и учёный-конфуцианец, знаток «И цзина» — сказали одно и то же. Он мог бы списать это на совпадение. Но он видел глаза мальчика, когда навестил его после рождения. Чёрные, огромные, смотревшие прямо на него. Взгляд, который он не мог забыть.       Вздохнув и приняв решение, он вошёл в дом и заметил ожидающую его жену.       — Что сказал господин Чжоу? — мать ребенка была обеспокоена. Слишком много непонятного творилась вокруг ее сына.       — Он сказал, что мы должны спрятать его. Иначе он умрет, — сказал он без эмоций, но нервно перебирая нефритовые четки, краем глаза заметив, как Чжоу побледнела, — не смотри на меня так. Я не верю в пророчества. Но я верю в то, что два человека не могут ошибаться одинаково. Если они правы — мы его потеряем. Если они ошибаются — мы ничего не теряем, — он помолчал. Посмотрел на небо. На жену. И сказал не терпящим возражением голосом.       — Когда он достаточно окрепнет, ты попрощаешься с ним.

***

      В ту ночь Ли Хунчжан снова не спал. Он сидел у окна, глядя на дождь, и думал о том, что происходит в стране.       Тайпинское восстание полыхало уже седьмой год. Четыре года назад они взяли Нанкин и объявили его своей «Небесной столицей». Миллионы людей погибли, целые провинции превратились в пустоши. Империя Цин шаталась, как старый дом под порывами ветра. Его собственный отец умер в начале года, и он, Ли Хунчжан, должен был соблюдать траур, когда стране нужны были его руки.       Он смотрел на дорогу, по которой завтра увезут его сына, и думал: «Я прячу тебя не только от пророчеств. Я прячу тебя от этого мира, который сошёл с ума. Если тайпины узнают, что у меня есть сын, они будут искать тебя, чтобы уничтожить, как уничтожают всё, что связано с империей. Если свои чиновники узнают, они будут использовать тебя в интригах. Ты должен быть в тени — не только для того, чтобы выжить, но и для того, чтобы однажды, когда всё утихнет, ты мог выйти и стать тем, кем должен стать».       Вздохнув, Ли Хунчжан бросил взгляд на бумагу, исписанную убористым каллиграфическим почерком. Письмо от Цзэн Гофаня. Старый друг, наставник, человек, которого Ли Хунчжан уважал больше всех, писал из Хунани, где собирал новую армию для борьбы с тайпинами.       «Дорогой Ли, — писал Цзэн. — Война затягивается. Тайпины сильны, но они не бессмертны. Нам нужны новые люди, новые идеи, новая дисциплина. Я слышал, что ты в трауре, но страна не может ждать. Когда будешь готов — приезжай. У нас есть работа».       Ли Хунчжан перечитал письмо трижды. Цзэн Гофань был его учителем, его наставником, его совестью в политике. Если он звал — значит, дело было серьёзным. Война не кончится завтра, не кончится и через год. Империя истекала кровью, и каждый, кто мог держать оружие, должен был встать в строй.       Он вспомнил, как в прошлом году, когда он ещё пытался воевать с тайпинами, его отряд разбежался после первого же столкновения. Солдаты побросали оружие и бежали, оставив его одного перед врагом. Тогда он понял: его армия — это не армия. Это толпа, готовая разбежаться при первом же выстреле.       «Я должен был быть сильнее, — думал он. — Я должен был создать настоящую армию. Тогда мне не пришлось бы прятать сына».       Он отложил письмо и посмотрел в окно. За ним простирались поля, которые скоро могли стать полем битвы. Тайпины подходили всё ближе. Ходили слухи, что они уже взяли несколько городов в соседних провинциях. В усадьбе становилось тревожно — слуги шептались, женщины бледнели.       «Я не поеду сейчас, — решил он. — Сначала я должен убедиться, что мой сын в безопасности. Что он вырастет. Что он станет сильным. А потом — я построю армию. Настоящую. Такую, которая не разбежится при первом выстреле».

***

      Через три месяца обоз с младенцем покинул усадьбу. Кормилица, найденная в соседней деревне, держала ребёнка на руках. С ней был старый слуга, который должен был передать мальчика крестьянам, живущим в горах.       Ли Хунчжан стоял у ворот и смотрел, как телега скрывается за поворотом. Мо плакала, но он не обернулся.       «Через семь лет, — подумал он. — Если он выживет, я верну его».       В том же году началось новое наступление тайпинов. Уже весной 1858 года, когда тайпины подошли к Хэфэю, Ли Хунчжан приказал собираться. Две повозки, несколько вьючных лошадей, небольшая охрана — всё, что осталось от его ополчения. Жена с детьми, Мо и несколько слуг — все должны были ехать.       Жена вышла на крыльцо с узелком в руках, готовая к дороге. Она не плакала — она уже выплакала все слёзы, когда увозили сына.              — Мы едем, — сказал Ли Хунчжан. — Садись в повозку.       — А ты?       — Я догоню.       Она села в повозку к жене и детям. Ли Хунчжан обернулся на дом, на сад, на старый абрикос, под которым он играл ребёнком. Потом вскочил на коня и махнул рукой:       — Поехали.       Обоз тронулся. Дом медленно исчезал за поворотом. Дорога была длинной и опасной. Везде — беженцы, брошенные дома, сожжённые поля. В Наньчане их встретил старший брат. Жену и слуг он оставил у брата, а сам уехал в Хунань, к Цзэн Гофаню.       Тот собирал новую армию для борьбы с тайпинами. Перед отъездом Ли Хунчжан написал письмо старому слуге, который увёз мальчика:       «Я знаю, что А-Шу жив. Растёт. Когда ему исполнится семь лет — я заберу его. До тех пор — береги. Когда наступит срок — передай ему это письмо». — Он запечатал конверт и отдал его доверенному человеку.       «Всё, что я могу сделать для тебя, сын, — это оставить тебе письмо. И надежду».