Сын одноглазого лиса. Книга первая: Лисенок

      А-Шу ждал. Месяц. Второй. Третий.       Время в Саньцзявани текло медленно, как горная смола. Дни сменяли друг друга, почти не отличаясь один от другого: утро — работа, день — охота или поле, вечер — костёр и разговоры взрослых. А-Шу сидел на своём камне у ворот и смотрел на восток.       Он знал, что отец должен прийти. Письмо было твёрдым, без тени сомнения. Но шли недели, и никто не появлялся на тропе. А-Шу не расстраивался. Он просто ждал. Ждать он умел.       Лето сменилось осенью. Леса на склонах пожелтели, потом облетели. Первый снег выпал в ноябре, и тропа, ведущая в долину, стала непроходимой. А-Шу смотрел на заснеженный перевал и понимал: теперь уже точно не придут до весны.       — Ничего, — сказал ему приёмный отец, заметив, куда он смотрит. — Весной дорога откроется, — он хлопнул мальчика по плечу и ушел в дом. А-Шу же, чуть помедлив, встал со своего камня, бросил взгляд на белые горы и тоже вошёл в дом. Он не позволял себе верить, что отец не придёт. Он просто знал, что он придёт. Обязательно.

***

      Зима в горах была долгой и тяжёлой. Снег лежал до марта. Дом Лао Хуана стоял на склоне, и ветер выл в щелях между брёвнами, забираясь под крышу. Внутри было темно и тесно — окна затягивались льдом, и единственным источником света была масляная лампа, которую зажигали только по вечерам.       А-Шу спал в углу, на циновке, под толстым одеялом из овечьей шерсти. По ночам он слышал, как за стеной похрапывают дети, как потрескивает огонь в печи, как ветер шуршит соломой на крыше. Он вставал затемно, когда на улице было ещё темно, и помогал по дому: носил воду из проруби, колол дрова, чистил снег у порога.       По вечерам, когда все остальные уже ложились спать, приёмный отец усаживал его у печи и учил читать. Старый крестьянин выводил иероглифы углём на деревянной доске, показывал, как они пишутся, объяснял их значение. А-Шу смотрел на доску и чувствовал странное, холодное узнавание. Он уже знал эти знаки. Он не помнил, откуда они взялись, но они были там — в его голове, как старые камни на дороге. Он знал их имена, их смысл, их порядок. Но он не показывал этого.       Он повторял за приёмным отцом, делая вид, что запоминает впервые. Он выводил иероглифы своей рукой — медленно, неуверенно, как будто учился. На самом деле он мог бы написать их быстрее и лучше, но он сдерживал себя. Он не хотел, чтобы кто-то знал. Это знание было чужим, неправильным, опасным. Он боялся, что если кто-то узнает, его сочтут бесноватым или колдуном.       — Неплохо, — говорил приёмный отец, глядя на его работу. — Для первого раза.       — Спасибо, — отвечал А-Шу, опуская глаза.       Но внутри он чувствовал, как разливается холод. Он знал, что это не «первый раз». Он знал эти иероглифы так же, как знал своё имя. Но он не мог сказать этого. Он не мог объяснить, откуда они взялись. Они просто были — как звёзды на небе, которые он никогда не видел, но знал их названия.       Днём он помогал по хозяйству: чинил забор, кормил коз, ходил в лес за хворостом. Он привык к холоду, к тому, что ноги мёрзнут в промокших обмотках, а руки покрываются трещинами от ледяной воды. Он не жаловался. Он просто делал то, что нужно.       Иногда, в ясные морозные ночи, он выходил из дома и смотрел на звёзды. Они были такими же, как и в его снах: яркими, холодными, далёкими. Он думал о том, что где-то там, за горами, есть другой мир, и он ждёт его. И что его отец, которого он никогда не видел, однажды придёт за ним.       Он верил в это. Он должен был верить!

***

      Весна пришла неожиданно. В один из дней снег начал таять так быстро, что ручьи вышли из берегов. А-Шу стоял у своего камня, глядя на дорогу. Там, внизу, на перевале, показалась фигура. Одна. Он напрягся. Но это был не отец.       Человек шёл пешком. Он нёс на плече небольшой мешок, походная одежда его была простой, без украшений, но выглядела дороже того, что носили в деревне. Он уверенно шагал, как будто знал дорогу.       Он подошёл к деревне, спросил дом Лао Хуана и, когда ему показали, постучал в дверь. А-Шу стоял на пороге и смотрел на него. Человек был молод — лет двадцати пяти, не больше. В его лице было что-то, что заставило А-Шу замереть на мгновение. Мальчику казалось, что он как будто знал этого человека, хотя и видел его впервые.       — Ты — А-Шу? — спросил он, глядя на мальчика.       — Да.       — Я — Ли Чжаоцин. Твой дядя. Младший брат твоего отца.       А-Шу смотрел на него и не знал, что сказать. У него был дядя. У него была семья, о которой он ничего не знал.       — Я приехал за тобой, — сказал Ли Чжаоцин. — Отец ждёт тебя в Нанкине.       Он протянул руку. А-Шу взял её и почувствовал, как ладонь дяди была тёплой и сухой, как у человека, который привык работать.       Тем вечером в доме Лао Хуана было тихо. Слишком тихо. Даже Дагань, обычно громогласный, сидел в углу и молчал.       Приёмная мать всё время что-то делала — перебирала вещи, зашивала, снова перебирала, — но А-Шу видел, что она просто не знает, куда деть руки. Она не смотрела на него. Боялась заплакать. Ли Чжаоцин сидел в стороне, не вмешиваясь. Он не лез в чужие прощания. Только тихо сказал А-Шу: «Я буду ждать у ворот. Не торопись».       Он вышел, и А-Шу остался один с приёмной семьёй.       Приёмная мать обняла его так крепко, что он почувствовал, как она дрожит. Она плакала, не скрывая слёз.       — Ты наш мальчик, — сказала она, прижимая его к груди. — Ты всегда будешь нашим мальчиком.       — Я буду, — сказал он тихо. — Я буду помнить. Приёмный отец подошёл, пожал руку — коротко, крепко, как мужчина мужчине.       — Будь осторожен, — сказал он. — И не забывай, что ты сильный. Ты всегда был сильным.       Дагань стоял в стороне, скрестив руки. Он не ухмылялся. Он смотрел на А-Шу, и в его глазах было что-то, чего А-Шу никогда не видел раньше. Уважение.       — Ты хорошо дерёшься, — сказал Дагань. — Для такого мелкого.       — Спасибо, — ответил А-Шу.       Дагань кивнул и больше ничего не сказал. А-Шу обвёл взглядом двор, дом, людей, которые стояли вокруг. Саньцзявань. Его дом. Его убежище. Его клетка.       — Прощайте, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. После чего склонил голову перед приёмными родителями, выразив этим свою благодарность за кров и за еду. Его никто не учил этому, но почему-то ему показалось, что так будет правильно.       Выпрямившись, он повернулся и пошёл к воротам. Ли Чжаоцин ждал его, а рядом, привязанные к дереву, стояли две лошади. Дядя привёл их с собой, оставив у входа в деревню.              — Ты умеешь ездить верхом? — спросил он.       — Я умею ездить на осле, — ответил А-Шу, на что Ли Чжаоцин усмехнулся.       — Осел — это не лошадь. Но я покажу тебе.       Он помог А-Шу забраться в седло и показал, как держать поводья. Потом вскочил на своего коня и махнул рукой.       — Поехали.       Утром, когда солнце только начинало подниматься над горами, они отправились в путь. А-Шу не оглядывался.

***

      Дорога была длинной. Первые дни они шли пешком — верховую езду пришлось освоить быстро, но ноги всё равно болели, и Ли Чжаоцин разрешал мальчику идти рядом с лошадью, чтобы размять мышцы. А-Шу был благодарен за эту передышку.       Они ехали молча, и А-Шу чувствовал, как внутри него нарастает любопытство. Он не знал, кто ждёт его в Нанкине. Он не знал, что за люди его отец и мать. Он даже не знал, как их зовут по-настоящему.              — Дядя, — сказал он наконец, когда они остановились у ручья напоить лошадей. — Расскажите мне о семье.       Ли Чжаоцин посмотрел на него, потом усмехнулся и сел на камень.       — Хорошо. Садись. Это долгая история, — ответил он с кривой ухмылкой, а А-Шу сел рядом, готовый слушать.       — Твой отец, — начал Ли Чжаоцин, — Ли Хунчжан. Он сейчас один из самых влиятельных людей в империи. Наместник Нанкина, командующий Хуайской армией. Он строит заводы, создаёт новое оружие, реформирует армию. После войны с тайпинами он стал тем, кто восстанавливает страну. Он очень занят. Почти всегда занят. Поэтому он не приехал сам.       — А моя мать? — спросил А-Шу, а Ли Чжаоцин помолчал, глядя на воду. Потом сказал:       — Твоя мать — госпожа Чжоу. Она была первой женой твоего отца. Она родила тебя. Но твой отец скрыл твоё рождение, потому что боялся — враги могли бы использовать тебя против него. Она умерла в 1861 году. Ты был ещё слишком мал, чтобы помнить её.       А-Шу опустил голову. Он чувствовал, как внутри него поднимается тяжесть. Его мать умерла, даже не увидев его.       — Она знала, что я жив? — спросил он тихо.       — Знала. Она просила передать тебе, чтобы ты был сильным. И чтобы ты помнил — она любила тебя.       А-Шу молчал, глядя на свои руки. Он не знал, что чувствовать. Он никогда не знал её, но теперь знал, что она была. И что её больше нет.       — А кто ещё есть в доме? — спросил он, стараясь не показывать своих чувств.       — Есть госпожа Чжао Сяолянь, вторая жена твоего отца. Она стала главной женой после смерти твоей матери. Она из уважаемого рода, умная, хозяйственная. Она родила твоему отцу сына в 1864 году. Его зовут Ли Цзиншу. Ему сейчас год.       — И он — наследник?       — Он считается законным наследником, — кивнул Ли Чжаоцин. — Но есть ещё Ли Цзинфан, приёмный сын твоего отца. Ему около десяти лет. Твой отец усыновил его в 1862 году, когда думал, что своих сыновей у него больше не будет. Теперь в доме два наследника — один приёмный, один родной.       А-Шу молчал, переваривая услышанное. У него было два брата — один приёмный, старше его, и один маленький, сводный. И он сам — третий, которого не признавали.       — А я? — спросил он. — Что я? — спросил он, словно вникуда, а Ли Чжаоцин посмотрел на него долгим взглядом.       — Ты — тайна, — сказал он. — Твой отец не хочет, чтобы о тебе знали. Пока. Ты будешь жить как ученик, как дальний родственник. Никто не должен знать, что ты его сын — кроме самых доверенных людей. Если враги отца узнают, они могут использовать тебя против него. Или убить тебя.              А-Шу смотрел на свои руки. Он чувствовал, как внутри него поднимается холод.       — Это опасно, да? — сказал он тихо.       — Очень опасно, — согласился Ли Чжаоцин. — Поэтому ты должен быть осторожным. Не говорить лишнего. Не доверять никому, кроме нас. Даже если кто-то будет казаться добрым, не говори, кто ты на самом деле. Пока твой отец сам не решит, что время пришло, — дядя говорил серьёзно, пытаясь передать важность сказанного, на что А-Шу кивнул. Он понял. Его жизнь была тайной, которую нужно хранить.       — И ещё, — добавил Ли Чжаоцин. — В доме есть порядки. Главная жена — госпожа Чжао. Ты должен быть почтительным ко всем, особенно к ней. Не вызывай её гнева. Всё, что ты делаешь, будет отражаться на твоём отце.       — Я запомню, — сказал А-Шу.       — И ещё, — Ли Чжаоцин усмехнулся. — Твой отец — человек суровый. Он не будет гладить тебя по голове и целовать в щёку. Он будет проверять тебя, учить, требовать. Он хочет сделать из тебя мужчину. Не обижайся, если он будет казаться холодным. Он такой какой он есть.       — Я знаю, — сказал А-Шу. — Он был холодным и в письме.       — В письме он был еще мягким, — усмехнулся Ли Чжаоцин. — Ты ещё не видел его настоящего, — дядя улыбался, а А-Шу кивнул. Он чувствовал, что его жизнь меняется. И он готовился к этому.       Они снова сели на лошадей и продолжили путь.

***

      На второй день дядя задавал ему вопросы, проверяя, что он знает.       — Твой приёмный отец говорил, что ты умеешь читать, — сказал он. — Сколько иероглифов ты знаешь?       — Больше сотни, — ответил А-Шу, опуская глаза.       — Сотни? — Ли Чжаоцин приподнял бровь. — Это немало для деревенского мальчика. Кто тебя учил?       — Приёмный отец. Он знает грамоту.       — И что ты читал?       — «Книгу песен». Немного из «Истории династии Хань». И ещё… я умею считать, - сказал он, на что Ли Чжаоцин усмехнулся.       — Считать? И ты понимаешь цифирь?       — Приёмный отец говорил, что если умеешь считать, тебя не обманут, — на такое заявление дядя хоть и хмыкнул, но в его взгляде появилось уважение.       — А что ты знаешь о мире за пределами деревни? — спросил он неожиданно, и А-Шу почувствовал, как внутри него поднимается знакомое чувство — как будто что-то чужое, не его, пытается вырваться наружу. Он сдержал его. Но не до конца.       — Я знаю, что тайпины проиграли, — сказал он, глядя на дорогу. — Что война кончилась, но страна ещё не оправилась. Что на западе есть страны, которые сильнее Китая, и что нам нужно учиться у них, чтобы выжить, — сказал мальчик, а Ли Чжаоцин замер. Он остановил лошадь и посмотрел на мальчика так, как будто видел его впервые.       — Откуда ты это знаешь? — спросил он тихо, а А-Шу понял, что сказал слишком много. Он опустил голову.       — Я слышал, как говорили взрослые. Беженцы, когда приходили в деревню, рассказывали. Я запоминал.       — Ты запоминал, — медленно повторил Ли Чжаоцин. — Твой приёмной отец говорил, что ты умный. Но он не говорил, что ты настолько умный.       — Я не умный, — тихо сказал А-Шу. — У меня просто хорошая память.       — Многие хорошо запоминают. Но не все понимают то, что запомнили. А ты понимаешь, - пробормотал Ли Чжаоцин, а затем тронул лошадь и поехал дальше. А-Шу поехал за ним, чувствуя на себе его взгляд.       На третий день они прошли через сожжённую деревню. А-Шу никогда не видел такого — обугленные остовы домов, чёрные пятна на земле, пустые глазницы окон. И останки. Давно обглоданные диким зверьем останки то ли местных крестьян, то ли бандитов, то ли и тех и других. Он остановился, глядя на это, и почувствовал, как внутри него поднимается тошнота.              — Не смотри, — сказал Ли Чжаоцин, заметив его взгляд. — Здесь воевали. Тайпины сожгли деревню, когда отступали.       — Люди… погибли? — спросил А-Шу.       — Многие. Не все. Кто-то успел убежать в горы.       Они поехали дальше, но картина осталась в голове А-Шу. Война, о которой он так много слышал, вдруг стала реальной. Он смотрел на обугленные балки, на торчащие печные трубы и думал о том, что где-то здесь, на этой дороге, возможно, шли его отец, который оставил его в горах, и его мать, которая ждала его в городе. Он не знал этого. Но он чувствовал, что дорога, по которой он идёт, — это не просто путь из одного места в другое. Это путь к себе.       — Почему они это делают? — спросил он, когда они снова тронулись в путь. — Тайпины. Зачем они сжигают дома и убивают людей?       — Они думают, что строят новый мир, — ответил Ли Чжаоцин. — Они хотят, чтобы все были равны, чтобы не было бедных и богатых. Но они не знают, как построить этот мир, не разрушив старый.       А-Шу молчал. Он думал о том, что его отец тоже строит новый мир — но по-другому. Не через разрушение, а через созидание.       На четвёртый день они добрались до уездного города. Здесь уже не было видно следов войны — город стоял целым, люди торговали, дети бегали по улицам. А-Шу впервые увидел рынок, где продавали всё — от овощей до шёлка, и он смотрел на это широко раскрытыми глазами. Ли Чжаоцин снял две комнаты в гостинице, накормил мальчика и отправил спать.       — Завтра будем искать повозку до Янцзы, — сказал он.       А-Шу лежал на жёсткой кровати и смотрел в потолок. Он не мог уснуть. Слишком много мыслей крутилось в голове: о доме, о приёмной семье, о дяде, который оказался совсем не таким, как он себе представлял. Он думал о том, что его ждёт впереди, и чувствовал, что мир становится всё больше и больше.

***

      На пятый день они нашли повозку. Дорога стала легче — колёса катились по укатанной дороге, минуя поля, холмы и маленькие деревни. А-Шу сидел, глядя в окно, и смотрел на мир, который открывался перед ним. Мир был огромным. Мир был пугающим. Мир был красивым.       На шестой день они остановились на ночлег в небольшом придорожном трактире. За ужином Ли Чжаоцин снова заговорил о том, что знает мальчик. Он задавал вопросы о книгах, о счёте, о том, что А-Шу думает о войне. И с каждым ответом его удивление росло.       — Ты знаешь о налогах? — спросил он, пододвигая к мальчику миску с рисом.       — Приёмный отец объяснял, — ответил А-Шу. — Он говорил, что крестьяне платят налоги зерном, а чиновники часто завышают нормы, чтобы оставить себе лишнее.       — И что ты думаешь об этом?       — Это несправедливо, — сказал А-Шу. — Но так всегда было. И изменить это можно, только если самому стать чиновником.       Ли Чжаоцин откинулся на скамью и посмотрел на него долгим взглядом. Потом усмехнулся и покачал головой.       — Ты не просто умный, — сказал он. — Ты опасный. В хорошем смысле.       А-Шу не знал, что ответить, и просто уткнулся в свою миску.       На седьмой день они добрались до берега Янцзы. А-Шу впервые увидел большую реку, и он замер на месте.       — Это река? — спросил он, и голос его звучал как у ребёнка, который увидел чудо.       — Это Янцзы, — сказал Ли Чжаоцин. — Самая большая река в Китае.       — Она течёт в море?       — Да.       А-Шу стоял на берегу и смотрел на воду. Она была бесконечной, уходила к горизонту, сливаясь с небом, и казалось, что нет ей ни конца, ни края. Он никогда не видел такой реки — всё, что он знал раньше, это горные ручьи и мелкие речушки, которые можно было перейти вброд. А здесь была сила, которая могла унести его, если он сделает неверный шаг. Он не знал, что такое море, но чувствовал — вода, которая течёт мимо, уже видела больше, чем он когда-либо увидит.       Они переправились на большой лодке, гружёной товарами и людьми. А-Шу стоял на палубе, держась за деревянный борт, и смотрел на воду, которая разрезалась носом судна, расходясь в стороны двумя волнами. Он думал о том, что его жизнь тоже течёт куда-то — так же неудержимо, как эта река, — и он не знает, куда именно. Впереди был Нанкин, которого он никогда не видел, люди, которых не знал, будущее, о котором не догадывался. Но он чувствовал, что это правильно. Что он должен быть здесь, на этой лодке, на этой реке, на пути к чему-то, что ждало его.

***

      На восьмой день они снова ехали на повозке. Ли Чжаоцин рассказывал о Нанкине — о том, какой красивый город был до войны, как он восстанавливается, как его отец строит там заводы и школы.       — Он хочет сделать Китай сильным, — сказал Ли Чжаоцин. — Чтобы нас больше никто не мог победить.       — И у него получится? — спросил А-Шу.       — Он уже делает это.       А-Шу молчал. Он думал о том, что его отец — человек, который меняет мир. И он, А-Шу, теперь часть этого мира.       На девятый день они подъехали к Нанкину. Город встретил их шумом, пылью и запахом гари. Война закончилась всего год назад, и город всё ещё не оправился. Повсюду виднелись обугленные остовы домов, свежие кирпичные кладки, стены с заколоченными окнами.              — Здесь был бой? — спросил А-Шу, глядя на чёрные провалы окон в одном из уцелевших зданий.       — Здесь был ад, — ответил Ли Чжаоцин. — Тайпины держались до последнего. Когда имперские войска вошли, город горел три дня.       А-Шу смотрел на это и думал о том, что мир, в который он попал, был не просто большим — он был сложным. Он был разрушенным. Он был тем, что ему предстояло понять. Они прошли через ворота, мимо рынков, где торговцы уже торговали среди недостроенных лавок, мимо храмов с обвалившимися крышами, мимо домов, которые казались А-Шу огромными. Но многие из них стояли пустыми, с заколоченными ставнями. Людей было меньше, чем он ожидал. Говорили, что до войны здесь жило почти сто тысяч человек, а теперь — едва ли треть. Остальные или погибли, или бежали, или не вернулись.       Ли Чжаоцин вёл его через лабиринт улиц, пока они не остановились перед высокими воротами. Они были новыми — свежевыкрашенными, с ещё не просохшей краской. Два солдата в тёмно-синей форме стояли у входа, но их мундиры выглядели так же свежо, как и ворота.       — Резиденция наместника, — сказал Ли Чжаоцин. — Мы приехали.       А-Шу смотрел на ворота и чувствовал, как внутри него поднимается волнение. За этими воротами был его отец. Его мать. Его новая жизнь. Он не знал, что ждёт его там, но он знал, что он готов.       — Иди, — сказал Ли Чжаоцин. — Тебя ждут.       А-Шу сделал шаг вперёд, и ворота открылись перед ним. Внутренний двор с каменным полом, старый фикус, тишина. И он знал, что за этим двором — его мать, которая ждала его семь лет.       Он шагнул вперёд.