Танец на углях

Утро после того памятного дня, когда в их размеренную, предсказуемую жизнь ворвалась новенькая с волосами цвета первого снега и глазами, горящими рубиновым пламенем, началось с проливного, холодного дождя. Серые, тяжелые, как свинцовые плиты, тучи нависли над школой, закрыв собой всё небо, и капли барабанили по стеклянным окнам с такой ожесточенной, ритмичной настойчивостью, что казалось, будто кто-то невидимый, огромный и безжалостный, играет на барабанах где-то прямо над крышей, заглушая все остальные звуки. В классе стоял устойчивый, тяжелый запах сырости, мокрой шерсти и одежды, которая никак не могла просохнуть в этой промозглой влажности. У батарей, которые шипели и едва грели, толпились несколько опоздавших учеников, виновато переминаясь с ноги на ногу и пытаясь высушить свои намокшие насквозь куртки и пальто, разложив их прямо на радиаторах. Томоэ, как всегда, сидел на своем облюбованном месте у самого окна, но сегодня его взгляд не был устремлен в тусклую, заляпанную дождевыми каплями поверхность стекла. В этом сером, безрадостном пейзаже не было ни капли интереса для него. Его фиолетовые глаза, обычно холодные и равнодушные, были прикованы к ней. К Хинами. К той самой таинственной девушке с белоснежными волосами, которая всего за один день умудрилась разрушить ту стену ледяного безразличия, которую он выстраивал вокруг себя целых пятьсот лет. Она сидела за своей партой в третьем ряду, пригнувшись к раскрытой книге, и, казалось, совершенно не замечала его тяжелого, испытующего взгляда. Её длинные белые волосы, обычно струящиеся по спине свободным потоком, сегодня были аккуратно, но как-то небрежно, собраны в низкий хвост на затылке, и несколько непослушных прядей, выбившись из общей массы, мягко падали на её лицо, касаясь щеки и уголка губ, когда она чуть наклоняла голову. Она снова была в той же строгой, темно-синей школьной форме, однако Томоэ, с его цепким, демоническим взглядом, сразу заметил небольшую, но говорящую деталь: её белая блузка была заправлена в юбку небрежно, словно она одевалась в спешке, а на её тонком запястье, выглядывающем из-под рукава, красовалась тонкая, почти невидимая глазу нить. Красная нить, сплетенная из тускло мерцающих волокон, которая показалась ему смутно знакомой, но он никак не мог вспомнить, где и когда уже видел нечто подобное. Он не мог понять, почему не мог отвести от неё взгляда. В конце концов, он прожил пять столетий. За это время он видел бесчисленное множество людей, смертных, чьи жизни были короче, чем миг его раздумья. Он видел великих богов, чья сила могла сокрушать горы, и коварных демонов, чьи интриги плелись веками. Но никто, абсолютно никто из них не заставлял его чувствовать это странное, щекочущее изнутри беспокойство. Это ощущение было похоже на то, как если бы внутри его остывшей, покрытой пеплом души кто-то невидимый зажег маленькую, но упрямую свечу. Она не давала тепла, но и не позволяла ему полностью погрузиться в привычную тьму безразличия, заставляя его постоянно возвращаться мыслями к загадочной незнакомке. — Томоэ, ты сегодня какой-то не такой, — раздался над ухом тихий, заговорщицкий шепот Нанами. Богиня земли, сидевшая через проход от него, пододвинулась к нему почти вплотную, нависнув над его партой, и спрятала за спиной какой-то аккуратно сложенный листок бумаги. — Ты весь урок, не отрываясь, смотришь на новенькую. Скажи честно, ты что, влюбился? Этот вопрос, произнесенный с такой беспечной, детской непосредственностью, ударил по нему, как раскаленный добела клинок. Томоэ резко, почти с металлическим скрежетом, повернул к ней голову. Его фиолетовые глаза полыхнули таким ледяным, беспощадным холодом, что Нанами на мгновение съежилась, почувствовав себя муравьем, на которого наступил сапог исполина. — Я анализирую, — отчеканил он, чеканя каждое слово, как гвозди. — Не путай мои интеллектуальные изыскания с вашими примитивными человеческими чувствами. Это оскорбительно. — Ага, — хмыкнула Нанами, быстро оправившись от его холодного взгляда. В её глазах, цвета весенней листвы, снова заплясали озорные, непослушные искры. — «Анализирую». Прямо как в тот раз, когда ты три дня подряд, не отрываясь, пялился на нашего дворового кота, а потом выдал грандиозное заявление, что он «подозрительный» и «явно является переодетым оборотнем». А на самом деле, когда никто не видел, ты просто хотел его погладить и даже купил ему в магазине дорогой корм! Томоэ фыркнул, презрительно скрестил руки на груди и демонстративно отвернулся к мокрому окну, давая понять, что разговор окончен. Однако его демонический слух, обостренный до невозможности, уловил тихий, едва слышный шелест страницы, донесшийся со стороны парты Хинами. Он краем глаза заметил, как она перевернула страницу книги, и на её губах, там, где всего мгновение назад была сдержанная линия, мелькнула едва заметная, понимающая улыбка. Она, конечно же, слышала их разговор. С её феноменальным, сверхъестественным слухом это было так же легко, как обычному человеку услышать звон колокола. — Ты должна понять, Нанами, — произнес он, понижая голос до почти беззвучного шепота, который мог различить только тот, кто был наделен нечеловеческими способностями. — Она не человек. Я уже говорил тебе. От неё пахнет не просто дымом, а пеплом и тлеющими углями. Вчера она услышала меня, когда я говорил шёпотом, который не различил бы никто из смертных. И тот её щелчок... он был слишком громким, слишком точным, чтобы быть случайным. Это было как удар бича. Нанами на мгновение задумалась, её весёлое лицо стало серьёзным. Она опустила взгляд на листок, который всё ещё держала в руке, и её пальцы слегка сжали бумагу. — Знаешь, — начала она тихо, но вдруг осеклась, потому что в этот самый миг дверь класса с громким стуком распахнулась, и на пороге возникла учительница литературы. Она была высокой, худой женщиной с вечно недовольным лицом и в очках в тонкой металлической оправе. Она с силой хлопнула своим тяжелым журналом по столу, поднимая в воздух облачко меловой пыли. — Всем приготовиться! — объявила она пронзительным, строгим голосом, от которого даже самые отъявленные хулиганы в классе мгновенно притихли. — Сегодня у нас внезапная контрольная работа по пройденному материалу! Доставайте двойные листы и ручки! По классу прокатился дружный, протяжный стон недовольства. Томоэ вздохнул и с видом мученика взял в руки свою ручку. Он ненавидел контрольные работы, но не потому, что они были для него сложными — за пятьсот лет он выучил все школьные учебники наизусть и мог бы написать их с закрытыми глазами. Его раздражала сама бессмысленность этого процесса, отнимающего время, которое он мог бы потратить на более важные и интересные дела. Например, на продолжение своего тайного наблюдения за таинственной новенькой. *** Она писала с невероятной, почти пугающей скоростью. Её шариковая ручка, зажатая в тонких, изящных пальцах, порхала над бумагой, не задерживаясь ни на мгновение, оставляя за собой ровный, каллиграфический почерк. Она даже ни разу не взглянула в учебник, хотя учительница разрешила пользоваться им. Она просто писала, будто читала невидимый текст, и её ответы были такими же безупречными, аккуратными и безошибочными, как и её идеальная, почти кошачья походка. «Она знает всё, — с внезапной, пугающей ясностью понял Томоэ, украдкой бросая короткие взгляды на её профиль. — Она знает всё, что мы проходим, и, кажется, даже гораздо больше. Она не учится. Она просто вспоминает информацию, которая хранится где-то в глубинах её сознания». Нанами, в отличие от Хинами, отчаянно мучилась над третьим вопросом контрольной. Она грызла пластмассовый колпачок ручки с таким остервенением, будто пыталась его перекусить, морщила свой лоб, и то и дело с надеждой заглядывала в учебник. Однако, судя по её отчаянному лицу, это не приносило никакой пользы. Через десять минут бесплодных попыток она, наконец, сдалась и, оглянувшись на учительницу, начала лихорадочно писать короткую записку на маленьком клочке бумаги, прикрывая лист рукой. Томоэ заметил это, когда аккуратно сложенный вчетверо листок, словно живой, скользнул по гладкой поверхности парты и остановился прямо около её локтя. Нанами тут же, с профессиональной ловкостью заядлой шпионки, развернула его, пробежала глазами по строчкам, и её лицо озарилось радостной, облегченной улыбкой. Затем она быстро нацарапала ответ и, дождавшись, когда учительница отвернётся, чтобы написать что-то на доске, ловко, почти незаметно, переправила листок обратно. Через несколько минут ещё одна записка, уже на другом клочке бумаги, бесшумно приземлилась на парту Хинами. Та, не меняя позы, мельком взглянула на неё. Томоэ видел, как на её лице, озаренном бледным светом дождливого дня, заиграла едва заметная, тёплая улыбка. Она взяла ручку и, не глядя в тетрадь, написала свой ответ — быстро, коротко, используя всего несколько чётких слов. Нанами прочитала ответ, тихонько хмыкнула от удовольствия, и, недолго думая, переправила записку дальше — уже не Томоэ, а рыжеволосому парню, сидевшему перед ней, который тоже, судя по его лицу, испытывал серьёзные трудности с контрольной. Цепочка начала разрастаться, перекидываясь с парты на парту, и Томоэ, оторвавшись от своих размышлений, наблюдал за этим с лёгким, едва сдерживаемым раздражением. «Дети, — подумал он с презрительной усмешкой. — Играют в переписку на уроках, как будто им снова по десять лет. Никакой серьёзности, никакой ответственности». Но, несмотря на своё ворчание, он не мог не отметить, с какой лёгкостью и изяществом Хинами вписалась в эту школьную игру. Она не выглядела чужой или потерянной. Она не пыталась казаться лучше или умнее остальных. Она просто была частью этого мира, как будто прожила в нём всегда. Как будто огонь, который она носила в себе, тихо и ровно горел в очаге их обыденной, серой жизни, согревая её и даря ей уют. *** Когда противный, дребезжащий звонок с урока, наконец, возвестил о начале большой перемены, Нанами, не теряя ни секунды, выскочила из-за парты и, как торнадо, пронеслась через весь класс, чтобы догнать Хинами в коридоре. Она схватила её за руку, вцепившись в неё с такой энергией, что та слегка покачнулась. — Пошли со мной в столовую! — воскликнула богиня земли, сияя от счастья. — Там сегодня повар приготовил просто божественные рисовые колобки! Сладкие, с начинкой из красной фасоли! Ты ведь любишь рисовые колобки, да? Я просто обожаю их! Особенно когда их делает Мидзуки, но, к сожалению, он сегодня занят в храме, так что придётся есть обычные, школьные. Но они всё равно вкусные! Хинами не стала возражать. С мягкой, немного отстранённой улыбкой, она позволила Нанами увлечь себя в сторону шумной, переполненной людьми столовой. Однако, делая шаг, она на мгновение задержалась, обернулась через плечо и бросила короткий, но очень выразительный взгляд на Томоэ, который, как всегда, неподвижно стоял у окна в коридоре, устремив свой безразличный взгляд в мокрый, залитый дождём школьный сад. Его лицо было холодным и непроницаемым, как каменная маска, но она заметила, как едва заметно, почти неуловимо, дёрнулся кончик его правого уха — тот самый, который он тщательно прятал под густыми серебристыми волосами. И она поняла, что он слышит её, слышит каждое их слово, даже то, которое не было произнесено вслух. «Он слышит, — пронеслась у неё в голове острая, как лезвие, мысль, и внутри неё разлилось тёплое, удовлетворённое чувство. — Он слышит всё. И, кажется, я ему начинаю нравиться». *** Они устроились в самой дальней, почти пустой части столовой, у большого, запотевшего от влажности окна. Нанами держала в руках большой пластиковый поднос, на котором стояли три ароматно дымящихся рисовых колобка и две пластмассовые чашки с дымящимся, изумрудно-зелёным чаем. Она поставила поднос на стол и с видом победительницы плюхнулась на стул, не обращая внимания на то, что он противно скрипнул под её весом. — Я так рада, что ты перевелась к нам! — воскликнула Нанами, откусывая от своего колобка такой огромный кусок, что её щёки смешно надулись. Прожевав и с трудом проглотив, она продолжила с набитым ртом: — Здесь так мало нормальных, понимающих людей! Ну, Томоэ, конечно, не человек — он лис, — но ты и сама, наверное, уже догадалась. А Мидзуки — он вообще змея! Ну, белая змея. Очень милый, но ужасно чувствительный. Иногда плачет по ночам, если ему что-то приснится плохое. Мне приходится его утешать, сидеть с ним. А с тобой... с тобой мне как-то легко, спокойно и просто. Хинами молча слушала её, и в её глазах, скрывающих огонь, теплилась лёгкая, понимающая искорка. Она совсем не удивилась, когда Нанами так легко, обыденно упомянула, что Томоэ — не человек, и не вздрогнула от упоминания белой змеи. Она уже знала всё это. Она чувствовала, как ощущают древнюю, неизбывную магию, разлитую в самом воздухе этого места. — Ты говоришь о нём так, будто он твой... — Хинами сделала паузу, аккуратно подбирая нужное слово. — Мой фамильяр? — закончила за неё Нанами, и на её щеках проступил лёгкий, едва заметный румянец. — Он да... вроде как. Но на самом деле он ничей, он принадлежит только себе. Он такой... постоянно ворчливый. Как старый дедушка. Но он очень хороший, правда. Просто он ужасно боится привязываться к кому-либо. Он всегда говорит, что если привяжется, то обязательно потеряет. А он уже столько раз терял... Ты даже не представляешь, сколько боли он пережил. Хинами снова промолчала, опустив взгляд на свой чай. Она прекрасно представляла себе это чувство — всепоглощающий страх привязанности, потому что каждая потеря оставляет на душе незаживающий, кровоточащий шрам. Она пережила это сама. «Я тоже боялась, — подумала она, сжимая в пальцах тёплую чашку. — Я боялась до дрожи в коленях. Но теперь я здесь. И, кажется, я готова попробовать снова. Научиться снова». *** После обеда, когда они, сытые и счастливые, возвращались обратно в свой класс, Хинами на мгновение остановилась прямо у входа в дверь и внимательно, пристально посмотрела на Томоэ. Он стоял у того же самого окна, скрестив руки на груди, и его лицо было высечено из холодного, белого мрамора. — Ты ведь хотел что-то у меня спросить? — произнесла она ровным, не терпящим возражений голосом. Томоэ медленно, как будто преодолевая невидимое сопротивление, повернулся к ней. Его фиолетовые глаза встретились с её рубиновыми, и между ними в воздухе проскочила невидимая, но осязаемая искра. Она была не огненной, а электрической, холодной и обжигающей одновременно. — Я просто анализирую, — ответил он, и его голос прозвучал сухо, как шелест осенней листвы. — Твоё поведение не соответствует статусу новенькой. Ты слишком спокойна. Слишком уверена. Слишком... необычна. — А ты, — парировала она, не сводя с него своего горящего взгляда, — ведёшь себя ещё более странно. Ты слишком много смотришь на меня для того, кто, по твоим собственным словам, «просто анализирует». Твой взгляд словно пытается меня прожечь насквозь. Томоэ прищурился, и на мгновение его самообладание дало трещину. Он не нашёл слов для достойного ответа, и это его разозлило. Хинами, заметив его замешательство, сделала шаг вперёд, заходя в класс, но на мгновение задержалась прямо возле его парты и, чуть наклонив голову, так, чтобы он слышал каждое её слово, тихо, почти интимно произнесла: — Если ты действительно хочешь что-то узнать, Томоэ-кун, то тебе стоит просто спросить. Я не кусаюсь. По крайней мере, пока. С этими словами она, не оборачиваясь, прошла на своё место, оставив его стоять в проходе с открытым ртом и лихорадочно прокручивающим в голове её слова. *** Прошло всего несколько минут, и в класс вошёл учитель истории. Это был высокий, сутулый мужчина с вечно заспанным лицом, но с очень острым, цепким умом. Урок истории был тем предметом, который Томоэ терпеть не мог с особой страстью, но на котором он всегда сидел с видом скучающего, раздражённого льва, готового в любой момент огрызнуться на любого, кто посмеет задать ему вопрос. — Сегодня мы с вами поговорим об эпохе Хэйан, — объявил учитель, и его глухой, монотонный голос разнёсся по притихшему классу. — Кто-нибудь из вас может вкратце рассказать, почему этот исторический период считается золотым веком японской культуры и государственности? Томоэ зевнул, демонстративно прикрыв рот ладонью. Он, конечно же, знал ответ на этот вопрос, но отвечать ему совершенно не хотелось. Это было ниже его достоинства. Но поднялась Хинами. Учитель, удивлённо вскинув бровь и прищурившись, посмотрел на новенькую, но, поколебавшись, кивнул, разрешая ей говорить. — Период Хэйан, — начала она, и её голос, чистый и ясный, разнёсся по классу, — считается золотым веком не только из-за невероятного расцвета литературы, живописи и каллиграфии. В это время окончательно сформировалась уникальная японская аристократическая культура, со своими сложными ритуалами и эстетическими идеалами. Именно тогда была написана великая «Повесть о Гэндзи», которую многие учёные по праву называют первым в мире полноценным романом. Также в этот период сложилась система регентства, и реальная власть от императоров перешла к влиятельным аристократическим родам, которые фактически управляли страной из-за кулис. Учитель снял очки и снова надел их, внимательно, с неподдельным интересом глядя на Хинами. — И кто же, по-твоему, был самым влиятельным регентом той эпохи? — спросил он, желая проверить глубину её знаний. — Фудзивара-но Митинага, — без колебаний, чётко и уверенно ответила Хинами. — Он был не просто регентом, а фактическим правителем страны. Он выдавал своих дочерей замуж за императоров, и через них он контролировал императорский трон, манипулируя политикой. Его влияние было настолько всеобъемлющим, что его имя до сих пор является синонимом абсолютной власти и аристократического могущества в истории Японии. В классе повисла звенящая, почти вакуумная тишина. Учитель, забыв про свой журнал, медленно стянул очки, протёр их полой пиджака и, водрузив на место, выдохнул: — Это... это самый полный, развёрнутый и точный ответ, который я слышал за последние десять лет своей работы, — сказал он с ноткой неподдельного уважения в голосе. — Садитесь, Кагуцу-сан. Твёрдая пятёрка. Нанами сидела, раскрыв рот от изумления. Её глаза сияли, как две большие, чистые звёзды, в которых отражалось безграничное восхищение. «Она знает, — пронеслась в голове Томоэ ледяная, но какая-то тёплая мысль. — Она знает всё до мельчайших подробностей. Она говорит так, как будто сама была там. Как будто она всё это видела собственными глазами. Как будто она — не просто ученица, а живой свидетель тех событий, которые произошли тысячу лет назад». Он снова посмотрел на неё, и в его взгляде, впервые за последние пятьсот лет, не было ни капли настороженности или подозрения. В нём было только чистое, жгучее, почти мальчишеское любопытство. *** После того как прозвенел долгожданный звонок на последнюю перемену и все ученики, гомоня и смеясь, начали разбредаться кто куда, Томоэ наконец вышел в опустевший, гулкий коридор и направился к широкой лестнице. Он чувствовал себя странно, так, как не чувствовал себя уже целых пять сотен лет. Внутри него, в самой глубине души, что-то переливалось, бурлило и струилось, как расплавленный, жидкий металл, и он никак не мог понять, что это за чувство. Оно было тёплым, но обжигающим, приятным, но тревожным. Он почти дошёл до самого выхода, когда сзади, с лестничного пролёта, раздался тот самый, уже до боли знакомый, резкий и сухой щелчок. Томоэ замер на месте, как вкопанный. Медленно, с чувством нарастающей, липкой тревоги, он обернулся и, опустив взгляд вниз, увидел, что его штаны... горели. Не сильно, не смертельно, — просто на правой штанине тлела маленькая, зловещая дырочка, и из неё тонкой, едва заметной струйкой поднимался к высокому потолку сизый, горький дымок. — ЧТО ЗА?! — вырвалось у него, и его голос эхом разнёсся по пустому коридору. Он быстро, с каким-то отчаянием, затушил огонь, прихлопнув его ладонью, оставив на идеально гладкой ткани чёрную, обугленную дыру. Он лихорадочно, диким взглядом оглядел пустой коридор. Никого. Только ряд металлических, тускло поблёскивающих шкафчиков и далёкий, приглушённый гул голосов доносился из спортзала. Но он знал. Он знал наверняка, кто это был. Он, тяжело ступая, подошёл к двери класса, которая была приоткрыта, и заглянул внутрь. Хинами стояла у доски, спиной к нему, и что-то сосредоточенно рисовала мелом. Это была не просто каракуля. Это была сложная, многоуровневая диаграмма, похожая на замысловатый магический круг. Она была точной, до мельчайших деталей, словно он был вычерчен не мелом, а самим огнём. — Это не совпадение, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, сдавленно, как будто он с трудом выдавливал из себя слова. — Это ты поджигаешь меня. Специально. Ты — та самая новенькая, которая хочет меня уничтожить. Хинами медленно повернулась к нему, и на её губах играла та самая едва заметная, дразнящая, загадочная улыбка, которую он уже начал узнавать. — Я понятия не имею, о чём это ты, — ответила она, и в её голосе, ровном и спокойном, слышалась лёгкая, едва уловимая насмешка. — У тебя, наверное, просто карма плохая. Или, может, ты слишком много думаешь о том, что не должен. Томоэ прищурился, и его глаза сверкнули сталью. — «Карма», — повторил он, и в его голосе зазвенела холодная, беспощадная сталь. — За пятьсот лет я слышал множество глупых оправданий, но это — самое абсурдное, что я когда-либо слышал. Просто удивительно. — Зато, — она хитро, по-лисьи улыбнулась, и в её глазах заплясали озорные, яркие искры, отражая свет ламп, — самое правдивое. Тебе стоит задуматься об этом, Томоэ-кун. Может быть, ты просто слишком много ворчишь и этим привлекаешь к себе внимание огня? Огонь, знаешь ли, любит тех, кто много говорит. Томоэ ничего не ответил. Он стоял, вцепившись пальцами в косяк двери, и в его голове, как раскалённый шар, вызревала одна-единственная, пугающая мысль. «Она не человек, — осознал он окончательно и бесповоротно. — И она знает, кто я. Она знает мою сущность, мою природу. И она поджигает меня. Нарочно, ради забавы. Но зачем ей это? Какую цель она преследует?» Он не знал ответа. Но он знал твёрдо, как никогда, что он обязательно узнает его. Чего бы это ни стоило.