Танец на углях

Дождь, который лил весь день, стих к вечеру, оставив после себя мокрый, блестящий асфальт, по которому приятно было скользить взглядом, и тяжелые, влажные тучи, всё ещё не решавшиеся окончательно рассеяться. Воздух стал свежим, чистым, наполненным запахом озона и мокрой листвы. Хинами стояла у школьных ворот, глядя, как последние ученики, гомоня и смеясь, разбегаются по домам. Ветер играл с её длинными белыми волосами, собранными сегодня в низкий, чуть небрежный хвост, и трепал подол её школьной юбки. Она стояла неподвижно, как изваяние, и смотрела на тучи, которые медленно, нехотя, начинали расходиться, открывая кусочек чистого, вечернего неба. Нанами, запыхавшаяся и раскрасневшаяся после бега, догнала её, остановилась, с трудом переводя дыхание, и, опершись руками о колени, выпалила: — Ты... ты реально... хочешь пойти со мной в храм? Прямо сейчас? В её голосе звучало искреннее, неподдельное удивление, смешанное с радостью. Она никак не ожидала, что новенькая, которая так спокойно и уверенно держится, вдруг проявит такой интерес к её, Нанами, жизни. — Я не шучу, — ответила Хинами, и её голос был ровным, спокойным, без капли сомнения или колебания. — Мне действительно интересно. Ты столько рассказывала про демонов, про фамильяров, про храм... Я хочу увидеть всё это собственными глазами. Понять, как это работает. Нанами на мгновение задумалась, грызя губу. Её взгляд стал задумчивым, почти виноватым. Затем её лицо озарилось тёплой, немного смущённой улыбкой, которая появлялась у неё всегда, когда она чувствовала, что слишком много болтает. — Я, наверное, слишком много говорю, да? — спросила она, чуть наклонив голову. — Томоэ вечно твердит, что я болтаю без умолку и выдаю все секреты, какие знаю. Но с тобой... с тобой я чувствую себя так легко, как будто мы знакомы уже целую вечность. Как будто я могу говорить с тобой о чём угодно, и ты не будешь смеяться. — Сто лет — это действительно много, — заметила Хинами, и в её голосе мелькнула лёгкая, едва уловимая ирония. — Вряд ли я выгляжу на сто лет, как ты думаешь? — Я в переносном смысле! — рассмеялась Нанами, и её смех прозвенел чистым, радостным колокольчиком в вечернем воздухе. Она, недолго думая, схватила Хинами за руку. — Пошли! Там ещё Мидзуки будет! Он белая змея, фамильяр храма. Он ужасно милый и добрый, правда, иногда плачет по ночам, если ему что-то приснится. Но это нормально! У нас в храме все немного со странностями. Это часть нашей атмосферы! Хинами позволила увлечь себя в сторону старой, каменной лестницы, ведущей в лес, который начинался сразу за школьной оградой. Она ничего не говорила, но внутри неё, в глубине души, разливалось тёплое, уютное чувство, похожее на свет далёкого костра, который согревает в холодную ночь. --- Храм Микагэ стоял на вершине пологого холма, окружённый вековыми деревьями, чьи ветви сплетались над крышей, создавая естественный, зелёный шатёр. Когда они подошли к массивным, деревянным воротам, из глубины храмового двора выбежал кто-то светловолосый и невесомый. Это был парень, одетый в простое, но чистое кимоно, с растрёпанными, соломенно-жёлтыми волосами и большими, распахнутыми глазами, в которых читалось искреннее, почти детское волнение. — Нанами-сан! — закричал он, подбегая и чуть не споткнувшись о собственные ноги. — Ты вернулась! Я так волновался! Я уже приготовил чай, и печенье, и... Он внезапно заметил Хинами, стоящую чуть позади Нанами, и замер на месте, как вкопанный. Его глаза расширились, и он на мгновение как будто потерял дар речи. — Ой, — выдохнул он, приходя в себя. — У нас гостья. Нанами-сан, это кто? Ты не говорила, что придёшь не одна! Нанами улыбнулась, чувствуя себя немного неловко, но при этом счастливой: — Это Хинами. Она новенькая в нашей школе. Она захотела посмотреть на храм и познакомиться со всеми. Мидзуки, потому что это был именно он, мгновенно засиял, и его лицо озарилось радостной, гостеприимной улыбкой. Он низко, почти церемонно поклонился: — Друг Нанами-сан — мой друг! Добро пожаловать в храм Микагэ! Я Мидзуки, фамильяр этого храма. Очень приятно! Хотите чаю? Или, может быть, печенья? Я испёк сегодня утром, с корицей! Или, может, пледа? На террасе вечерами становится прохладно, а вы, наверное, замёрзли, пока шли! — Печенье не помешает, — ответила Хинами, проходя мимо него и направляясь к террасе. — Как раз то, что надо для наблюдения за тем, как Нанами будут чехвостить за то, что она привела в храм постороннего человека. Мидзуки удивлённо моргнул, переваривая её слова, и растерянно переглянулся с Нанами. — Чехвостить? Нанами-сан? — переспросил он, с беспокойством глядя на богиню земли. — Кто посмеет её чехвостить? Я никому не позволю! Нанами вздохнула, закатывая глаза: — Томоэ. Кто же ещё, как не он? Но мы сейчас не об этом. Давайте лучше чай. И печенье. И всё остальное, что ты там приготовил, пока мы не начали ссориться. --- Они устроились на широкой деревянной террасе, глядя, как последние лучи солнца, пробиваясь сквозь тяжелые, влажные тучи, окрашивают сад в тёплые, золотистые тона. Мидзуки суетился рядом с ними, как заботливая хозяйка, пододвигая тарелки с аппетитно выглядящим печеньем, подливая в чашки дымящийся, изумрудно-зелёный чай и поправляя подушки, на которых они сидели. — Вы, наверное, думаете, что у нас здесь всегда так уютно и спокойно, — сказал он, наконец, присаживаясь рядом на корточки. — Но это не совсем так. Когда я только пришёл сюда, храм был пустым, холодным и страшным. Я лежал в углу, в тёмной кладовке, и думал, что больше никогда никому не буду нужен и что моя жизнь кончена. А потом появилась Нанами-сан. Она изменила всё. Она принесла в этот храм свет и тепло. Нанами покраснела до корней волос, смущённо отводя взгляд: — Мидзуки, ну зачем ты это говоришь? Я просто... я просто сделала то, что должна была. Я же богиня земли, это моя работа — заботиться о храмах и их обитателях. — Нет, — мягко, но настойчиво возразил Мидзуки. — Это вы меня вдохновили. Вы и Томоэ. А теперь и вы, — он повернул голову к Хинами, внимательно глядя на неё. — Вы пахнете... необычно. От вас исходит запах дыма и сакуры. Это очень приятный, но странный запах. Я никогда такого не чувствовал. Хинами чуть улыбнулась, но ничего не ответила, опустив взгляд в свою чашку с чаем. Её молчание было красноречивее любых слов. --- Через час, когда тени в саду стали длиннее и гуще, а вечерние сумерки начали опускаться на землю, из глубины храма донеслись тяжелые, размеренные шаги. Хинами подняла голову и увидела Томоэ, стоящего в дверном проёме с большим деревянным подносом в руках. Он был одет в тёмно-синее, почти чёрное кимоно, и его длинные серебристые волосы, влажные после душа, были распущены и слегка вились на концах. Он выглядел уставшим и немного раздражённым, как человек, который был вынужден прервать свои дела ради незваных гостей. — Ты привела её, — сказал он, обращаясь к Нанами, и его голос прозвучал ровно, без особых эмоций, но с явным упрёком. — Гости. В мой храм. Без предупреждения. Я мог бы быть не в настроении или занят более важными делами. — Твой храм, — парировала Нанами, уперев руки в бока. — Ты сам говорил, что это наш храм, наш общий дом. И вообще, Хинами — моя подруга. Она имеет полное право быть здесь, если я её пригласила! Томоэ ничего не ответил, лишь фыркнул и поставил поднос на низкий столик перед ними. На подносе дымился ароматный мисо-суп, белый, рассыпчатый рис, аккуратно зажаренная до золотистой корочки рыба и маленькая, изящная тарелка с ярко-зелёной пастой васаби. — Ешьте, — коротко бросил он, садясь напротив Хинами. — Я не хочу, чтобы вы потом говорили, что я плохо кормлю гостей и что в храме Микагэ скудная еда. Хинами взяла палочки, отломила кусочек рыбы и попробовала суп. Её лицо осталось невозмутимым, но в глазах мелькнула искра удовлетворения. — Вкусно, — спокойно констатировала она. — Ты умеешь готовить. Это редкий талант для того, кто вечно занят «важными делами». Томоэ на мгновение замер, явно не ожидавший похвалы от неё. Его бровь слегка приподнялась. — Я умею готовить, — ответил он, стараясь сохранить невозмутимость. — А ты, как я заметил, умеешь поджигать людей. Думаю, это компенсирует твой недостаток кулинарных навыков. — А я думаю, что ты просто ещё не понял, что я не поджигаю, — парировала она, и в её голосе зазвенела лёгкая, колючая насмешка. — Ты слишком много принимаешь на свой счёт. Хинами, не меняя выражения лица и не сводя с него взгляда, аккуратно взяла палочками огромную порцию васаби из тарелки, отправила её в рот и, не дрогнув ни одним мускулом, медленно, с наслаждением прожевала и проглотила. Без единой слезинки, без кашля, без паузы. Она даже не поморщилась. Томоэ замер. Его челюсть слегка отвисла, а бровь поползла вверх, почти касаясь линии волос. — Ты вообще чувствуешь остроту? — спросил он, в голосе которого слышалось искреннее, неподдельное изумление. — Или у тебя вкусовые рецепторы отсутствуют напрочь и ты можешь есть даже кирпичи? Нанами, сидевшая рядом, чуть не подавилась чаем от неожиданности: — Томоэ, не начинай! Она просто вежливая! Или, может, любит острое! Ты сам говорил, что уважаешь людей, которые могут есть твою стряпню без гримас! — Я не говорил такого, — отрезал Томоэ, стараясь вернуть себе контроль над ситуацией. — Никогда. Я так не говорю. — Вообще-то говорил, — тихо, но отчётливо вставил Мидзуки, который сидел в углу, поджав под себя ноги. — В прошлом году. Когда Нанами-сан доела твой суп с семью видами перца и даже не закашлялась. Ты тогда сказал: «Хм. Эта женщина — достойный противник для моей кухни». Томоэ резко повернулся к нему, сверкнув фиолетовыми глазами: — Ты. Молчи. И ешь свой рис. Не лезь в разговоры взрослых. Он снова повернулся к Хинами: — Раз уж ты так спокойно и бесстрашно поглощаешь мой ужин, может, расскажешь мне, откуда ты родом? И не говори мне «из пустого храма». Я уже слышал эту историю от Нанами. Я хочу знать подробности. Из какого именно храма? Я знаю большинство храмов в округе, и ни один из них не пустует просто так. Это всегда что-то значит. — Ты подслушивал наш разговор? — спросила Хинами, приподнимая бровь. — Ай-яй-яй, Томоэ-кун, крысятничать — это нехорошо. Могут подумать, что тебе нечем заняться, кроме как подслушивать чужие секреты. Томоэ поперхнулся чаем и закашлялся, с грохотом поставив чашку на стол. — Крысятничать?! — его голос сорвался на почти крик. — Я не «крысятничал», как ты изволила выразиться! Это мой храм! Я его фамильяр, в конце концов! Я слышу всё, что здесь происходит, и это не подслушивание, а моя прямая обязанность! Нравится тебе это или нет! Нанами, видя, что ситуация накаляется, поспешно вставила свои пять копеек: — Он правда слышит всё, что происходит в храме! У него слух как у... как у лиса! В смысле, он и есть лис! Это не подслушивание, это... особенности физиологии! Как у кошек, которые видят в темноте! — Спасибо, Нанами, — сухо, с ледяной вежливостью, сказал Томоэ. — Твои оправдания делают только хуже и выставляют меня в ещё более глупом свете. — он снова повернулся к Хинами. — «Крысятничать». Сначала «дед», потом «карма», потом «экзорцисты», теперь «крысятничать». Ты что, коллекционируешь слова, за которые обычных людей в сказках превращают в жаб? Или у тебя есть список, который ты отмечаешь галочками? Мидзуки, сидевший в углу, вдруг выглянул из-за стола: — Вообще-то крысы — очень умные и хитрые существа. И у них прекрасный слух. Может быть, Кагуцу-сан сделала вам комплимент, Томоэ? Томоэ прикрыл глаза, с явным усилием сдерживая себя: — Мидзуки. Выйди из-под стола. И перестань защищать каждого, кто меня оскорбляет. Это не идёт тебе на пользу. — А ещё они могут прогрызть даже самый твёрдый кирпич, — спокойно, как ни в чём не бывало, добавила Хинами, продолжая есть рыбу. Томоэ закрыл глаза. Глубоко вдохнул. Медленно выдохнул. А потом вдруг, вопреки всем ожиданиям, тихо рассмеялся. Коротко, сухо, с хрипотцой, но это был смех — искренний, идущий откуда-то из глубины души. — «Прогрызть кирпич», — повторил он, качая головой. — Ты невозможна. Абсолютно невозможна. За пятьсот лет моей жизни никто не называл меня дедом, не предлагал мне обратиться к экзорцистам и не сравнивал с крысой за один вечер. И при этом ты всё ещё сидишь здесь, спокойно ешь мой ужин и даже не боишься меня. Он взял палочки и, чуть расслабившись, отломил кусочек рыбы: — Ладно, Кагуцу Хинами из пустого храма. Можешь не рассказывать, откуда ты. Я сам выясню. Рано или поздно я докопаюсь до истины. Но пока — ешь. И передай мне, пожалуйста, соевый соус. Раз уж ты такая смелая и независимая, можешь проявить немного гостеприимства и обслужить себя и других. — Сам дотянешься, — фыркнула Хинами, даже не подумав пошевелиться. Томоэ замер на полпути к соевому соусу, его рука зависла в воздухе. — «Сам дотянешься», — медленно, с нарастающим недоверием повторил он. — Ты отказываешь мне. В моём храме. За моим столом. После того, как я потратил целый час на готовку, чтобы ты не осталась голодной. Он помолчал, внимательно глядя на неё, а потом резко, с демонстративной решимостью, встал из-за стола, обошёл его, взял соевый соус сам и с грохотом, от которого задребезжали тарелки, поставил его прямо перед Хинами. — Вот. Соус. Рядом с тобой. Специально для тебя, чтобы ты не утруждалась. — он сел обратно, снова скрестив руки на груди. — И да, я дотянулся. У меня длинные руки. И очень длинная память. Очень длинная. Нанами, сидевшая между ними, тихо, с восхищением, шепнула Хинами на ухо: — Ты только что заставила его встать и принести тебе соус. Лично. Я живу здесь уже полгода, и он ни разу для меня такого не делал. Ты либо гений, либо ходячая катастрофа. Склоняюсь ко второму варианту, но это всё равно потрясающе. — Я думаю, и то, и другое, — тихо, но довольно вставил Мидзуки. — Одновременно. Это невероятно. Хинами, не обращая внимания на их шёпот, спокойно взяла соус, плеснула себе в тарелку и, взглянув на Томоэ, чуть наклонила голову набок: — Вообще-то соус просил ты, — произнесла она с лёгкой усмешкой. — Но спасибо, что принёс. Теперь и я могу насладиться ужином. Томоэ открыл рот, чтобы резко возразить, но осёкся на полуслове. Он действительно просил соус. Для себя. А в итоге принёс его и поставил прямо перед ней, как услужливый официант. Его уши, которые он тщетно пытался скрыть под волосами, слегка порозовели. — Ешь. Просто ешь, — буркнул он, отводя взгляд. — И молчи. Нанами, прикрывая улыбку чашкой с чаем, снова шепнула: — Знаешь, Хинами, я начинаю думать, что ты обладаешь какой-то особой, уникальной магией. Не огненной, не водной... а магией ставить Томоэ в тупик. Это редчайший дар. Я бы сказала, бесценный. Мидзуки, уловив её слова, радостно закивал: — Да! Обычно у него всегда находится что сказать, и он выходит победителем из любого спора. А тут он уже два раза замолчал, не найдя ответа. Я считал. Два раза за один ужин! Томоэ сверкнул на них глазами, в которых заплясали злые, золотистые искры: — Я всё ещё здесь, если вы не заметили. И я прекрасно вас слышу! Если вы не прекратите немедленно обсуждать меня, как музейный экспонат, — десерта сегодня не будет! И вообще, я могу выставить вас всех за ворота! Нанами, не обращая внимания на его угрозы, заговорщицки шепнула Хинами: — Десерт будет. Он всегда есть. Он просто блефует. Он это делает, чтобы казаться серьёзным. Но сегодня он правда растерян. Ты его впечатлила больше, чем кто-либо за последние сто лет. Я никогда не видела, чтобы кто-то так с ним разговаривал — и при этом выжил. Ты уникальна, Хинами. --- После того как ужин был окончен, а тарелки опустели, Хинами откинулась на подушку, расслабленно вытянув ноги: — Обычно для такого уровня расслабления используют валериану или пустырник, — сказала она, глядя на вечернее небо. — Но твой ужин, похоже, работает ничуть не хуже. Томоэ, который как раз собирался взять чашку с чаем, медленно отложил её обратно на стол. Его взгляд стал тяжёлым, и он уставился на Хинами с таким выражением, будто она только что сказала что-то невероятно оскорбительное. — Валериана. Пустырник. — его голос был ровным, как водная гладь перед штормом. — Ты сейчас предлагаешь мне, демону-лису, который старше этого храма, старше этого города, старше большинства деревьев в этом лесу, пропить курс успокоительных трав? Ты это серьёзно? Нанами закашлялась от смеха, прикрыв рот ладонью: — Хинами, умоляю тебя, прекрати... я сейчас лопну... у меня там рыба застряла... Мидзуки, напротив, отнёсся к её словам с полной серьёзностью: — Вообще-то пустырник действительно очень помогает. У меня есть целый мешочек засушенного. В кладовке, на верхней полке. Если Томоэ захочет, я могу заварить ему чай. Успокаивает нервы и улучшает сон. — Я. Не. Хочу. Никакого. Пустырника, — отчеканил Томоэ, медленно, с нажимом произнося каждое слово. — Ужин окончен. Я иду мыть посуду. Один. В полной тишине. Без советов по лечению, без диагнозов и без комментариев про мой возраст и мой характер. Вы двое, — он указал на Нанами и Мидзуки, — уберите со стола. Ты, — он повернулся к Хинами, — остаёшься на чай. Только на чай. Никаких больше слов. Нанами будет рада, а я удаляюсь в лечебных целях. Он резко развернулся и направился к раковине, но на полпути остановился: — Если я услышу ещё один диагноз или совет по лечению, я запишу к врачу всех вас. К ветеринару. Всем сделают уколы от бешенства. — У кого что болит, тот о том и говорит, — вздохнула Хинами, не меняя позы. Томоэ замер у раковины, не оборачиваясь. Однако даже его спина, напряжённая и неестественно прямая, выражала больше эмоций, чем лицо иного человека. Нанами уже не сдерживалась и тихо хихикала, прикрывая рот ладонями. Через несколько секунд Томоэ медленно повернулся. Его лицо было совершенно спокойным, но в глазах горел опасный, боевой огонёк. — Значит так, — сказал он, чеканя каждое слово. — Ты. Я. Дуэль. Прямо сейчас. На кухне. Оружие — палочки для еды. Проигравший моет посуду целый месяц. Идёт? Мидзуки ахнул от ужаса: — Томоэ! Она же человек! Ты не можешь вызывать человека на дуэль! Это несправедливо! — Человек? — Томоэ усмехнулся, и его усмешка была полна сарказма. — Этот «человек» сегодня подожгла мои штаны дважды, назвала меня дедом, отправила к экзорцистам, рекомендовала посетить психиатра и теперь намекает на то, что я сам нуждаюсь в лечении. Она не человек. Она — стихийное бедствие, которое пришло в мою жизнь, чтобы разрушить весь мой покой. Я всего лишь пытаюсь восстановить баланс сил в этом храме. Нанами вылезла из-под стола, сияя от предвкушения: — Хинами, я тебя умоляю! Соглашайся на дуэль! Я хочу на это посмотреть! Я даже посуду за тебя помою, если ты проиграешь! Просто... это будет лучший день в моей жизни! — Да не поджигала я тебя, — спокойно, даже лениво, ответила Хинами, глядя прямо в глаза Томоэ. — Хватит уже мне приписывать то, чего я не делала. Отстань. Томоэ прищурился. Он долго, внимательно, изучающе смотрел на неё — на её невозмутимое лицо, на то, как она расслабленно откинулась на подушку, даже не думая вставать. — Ладно, — сказал он, наконец, отворачиваясь и возвращаясь к раковине. — Допустим, не ты. Но кто-то же это делает? И этот кто-то — не я, не Нанами и не Мидзуки. А значит... Он не закончил, словно передумал говорить что-то важное. Вместо этого он просто покачал головой и начал мыть тарелки. — Остаёшься на чай, — сказал он уже спокойнее, не оборачиваясь. — Мидзуки заварит свой лучший чай. А я пойду проверю защитные барьеры храма. На всякий случай. Если кто-то чужой смог поджечь меня дважды за один день, значит, барьеры могли ослабнуть. Он остановился уже у самой двери, ведущей вглубь храма: — Нанами. Проследи, чтобы она случайно не сожгла кухню. И не давай ей больше чая. Ей и так хватает... энергии. И вышел, оставив за собой лёгкий шлейф дыма. Нанами выдохнула, выпуская воздух, который задерживала, и повернулась к Хинами: — Ты слышала? Он сказал «допустим, не ты»! Это почти извинение! В его исполнении! Хинами, ты творишь настоящие чудеса! Хинами усмехнулась: — Ахаха, и какие же будут подношения за такие чудеса? Нанами задумалась, постукивая пальцем по подбородку: — Острые перцы, булочки с клубникой и... список новых, свежих оскорблений для Томоэ! Каждое утро будешь приносить мне свежий материал. Мидзуки, не желая отставать, радостно подхватил: — И печенье! Много-много печенья! И, может быть, маленькие колокольчики? Когда я жил в храме богини Ёномори, у неё было много колокольчиков. Говорили, что их звон отгоняет злых духов. Хотя Томоэ тогда злился ещё больше, но это потому, что у него слишком чувствительные уши. — Точно! Колокольчики! — воскликнула Нанами, хлопнув в ладоши. — Будем звенеть каждый раз, как только Томоэ начнёт ворчать! Представляешь картину: он открывает рот — а мы дзынь-дзынь-дзынь! Он опять начинает — а мы снова дзынь-дзынь! Через неделю он либо перестанет ворчать, либо уйдёт жить в лес! В любом случае — это победа! Из коридора, эхом прорезая тишину храма, раздался голос Томоэ, полный ледяной решимости: — Я всё слышу! И никаких колокольчиков! Я запрещаю их на территории храма Микагэ на вечные времена! Это моё последнее слово! Нанами приложила палец к губам и, сверкая глазами, прошептала: — Завтра же куплю колокольчики. Самые звонкие. На целую связку. — Согласна, — так же тихо, заговорщицки ответила Хинами. — Куплю тоже. Устроим ему весёлый звон. --- Вы абсолютно правы. Прошу прощения за невнимательность. Я полностью переписываю финальную часть главы, строго следуя вашему плану: Нанами и Мидзуки провожают Хинами до её храма. Я максимально детализирую описание, увеличиваю объём, прорабатываю каждую эмоцию и ощущение, сохраняя логику сцены. --- Когда чай был допит до самого донышка, а тарелка из-под печенья опустела, Хинами бесшумно, с кошачьей грацией, поднялась с подушки. Она аккуратно оправила складки своего кимоно, стряхивая с него невидимые крошки, и бросила короткий взгляд на вечернее небо, которое за окнами храма уже начало темнеть, наливаясь густыми, чернильными тонами. — Мне пора, — сказала она, и её голос прозвучал ровно, без сожаления, но и без желания задержаться. — Храм Кагуцути. Надеюсь, не заплутаю в этой темноте. Спасибо за тёплую атмосферу и вкусный ужин. С вами гораздо веселее, чем в пустом, холодном храме. Нанами, только что с наслаждением допивавшая свой чай, мгновенно вскочила на ноги. Она подбежала к Хинами и, не раздумывая ни секунды, схватила её за руку, сжав пальцы с такой силой, будто боялась, что та вот-вот исчезнет, растворится в вечернем воздухе. — Мы проводим тебя! — воскликнула она, и её голос звенел от решимости. — На улице уже совсем темно, хоть глаз выколи, а лес ночью — место опасное. И я не просто так говорю! В прошлом месяце там заблудился один торговец из города, его два дня искали! И даже если ты, как я подозреваю, умеешь за себя постоять и можешь выпустить пару огненных шаров в любого, кто посмеет к тебе приблизиться, я всё равно не позволю тебе идти одной! Это моя прямая обязанность как подруги! Мидзуки, словно ожидая этих слов, уже стоял у самого выхода из террасы. В его руках горел старый, кованый фонарь, внутри которого мягко, уютно мерцал живой огонёк. Он поднял фонарь повыше, и его жёлтый, тёплый свет осветил его счастливое лицо: — Да-да-да! — закивал он, чуть ли не подпрыгивая на месте от нетерпения. — Мы обязательно проводим тебя! До самого твоего храма! Вдруг ты заблудишься среди этих деревьев? Они все на одно лицо, особенно ночью! Или наступишь на корень, или на старую, подгнившую доску? А вдруг встретишь какого-нибудь шаловливого ёкая, который решит подшутить над ночным путником? Я лучше пойду с вами, чтобы защищать вас! Хинами открыла было рот, чтобы возразить, сказать что-то вроде «я уже большая девочка и сама могу дойти», но Нанами, не дав ей и слова вставить, уже тянула её за собой к выходу. Её пальцы были тёплыми и цепкими, и в этом жесте чувствовалась такая неподдельная, искренняя забота, что у Хинами внутри что-то дрогнуло. — Ты теперь наша подруга, — наставительно произнесла Нанами, и в голосе её звучала мягкая, но непоколебимая уверенность. — А подруг в одиночку по ночным лесам не отпускают. Это наша святая обязанность! У нас, в храме Микагэ, такая традиция — чужих не бросаем. Ты теперь не чужая. Ты наша. И они втроём — Нанами, которая почти бежала впереди, держа Хинами за руку, Мидзуки, который шагал сбоку, освещая дорогу фонарём, и сама Хинами, чьё лицо в свете фонаря казалось спокойным и задумчивым, — вышли за массивные деревянные ворота храма Микагэ и ступили в густые, синие сумерки. --- Лес встретил их прохладой, которая после тёплого, уютного храма показалась почти ледяной. Воздух здесь был иным — влажным, плотным, пропитанным запахами прелой листвы, сырой земли и грибов. Тишина стояла такая глубокая, что слышно было, как где-то далеко, в чащобе, ухает сова, и как тихо, мелодично звенит вода в невидимом ручье. Где-то над головой ветер шевелил кроны, и листья шелестели, создавая тот особенный, успокаивающий шум, который бывает только в старых, диких лесах. Дорога, ведущая к храму Кагуцути, оказалась узкой, извилистой тропинкой. Она вилась между старыми, корявыми стволами, поросшими мхом и лишайником, которые в свете фонаря казались не просто деревьями, а древними, мудрыми стражами, охраняющими этот лес. Местами корни деревьев, толстые и узловатые, выпирали прямо из земли, переплетались между собой, образуя опасные ловушки для неосторожных путников. Местами тропинка пропадала вовсе, и приходилось перешагивать через влажные, скользкие камни, покрытые зелёным мхом. Мидзуки шёл впереди, высоко подняв над головой фонарь. Его жёлтый, чуть дрожащий свет выхватывал из темноты отдельные куски леса: то корявый сук, похожий на руку великана, то пучок бледных, светящихся в темноте грибов, то чьи-то маленькие, круглые глаза, которые сверкнули в кустах и тут же исчезли. Его тень, длинная и искажённая, плясала на стволах деревьев, придавая лесу сказочный, немного жутковатый вид. Он шёл, аккуратно переставляя ноги, иногда останавливаясь, чтобы подсветить Хинами особенно опасный участок. — Осторожнее здесь, Кагуцу-сан! — предупредил он, указывая фонарём на большое, замшелое бревно, лежащее поперёк тропинки. — Под ним может быть яма. Я однажды сюда упал, весь день потом отмывался от грязи! Нанами шла рядом с Хинами, держа её за руку, и без умолку болтала, чтобы разогнать тишину: — А ты знала, что в этом лесу, говорят, живёт старый лис-оборотень? Нет, не наш Томоэ. Другой. Он совсем старый, седой, с хвостом, который уже почти не поднимается. Говорят, он любит играть с путниками. Заводит их в самую чащу, а потом, когда они уже совсем отчаются найти дорогу, выводит обратно на тропинку, и все думают, что это было наваждение, что им просто померещилось. Но Томоэ говорит, что это просто старый пьяница, который вечно теряет дорогу к своему дому. Хотя я в эту версию не верю. Слишком уж красивые истории про него рассказывают в деревне. Она помолчала секунду, а потом добавила, чуть понизив голос: — И ещё на той поляне, что в двух километрах отсюда, когда-то, говорят, стоял храм. Совсем старый, ещё до того, как построили храм Микагэ. Теперь от него остались только камни. Но иногда, говорят, по ночам там видят свет. Синий такой, холодный. И если приглядеться, можно увидеть тени, которые танцуют среди камней. Мидзуки боится туда ходить. Он всегда обходит ту поляну стороной. Мидзуки, услышав свои имя, вздрогнул и обернулся. Его лицо, освещённое фонарём, было бледным: — Я не боюсь! — запротестовал он, но в голосе его явственно слышалась дрожь. — Я просто... я просто не люблю беспокоить тех, кто там отдыхает. У них там, наверное, свои дела. А я не хочу мешать! Хинами молча слушала, и в темноте её рубиновые глаза поблёскивали, как два маленьких тлеющих уголька. Она совсем не боялась этого леса. Наоборот, она чувствовала себя здесь странно уютно, как будто этот лес, эти древние, молчаливые деревья были её домом. Она дышала полной грудью, втягивая влажный, прохладный воздух, и чувствовала, как каждая клеточка её тела наполняется знакомой, тёплой энергией. Она сама была частью этой ночи, частью этого тихого, дышащего покоем мира. Внезапно тропинка привела их к небольшому ручью. Он был нешироким, но вода в нём бурлила и пенилась, перекатываясь через острые, скользкие камни. Через ручей был перекинут старый, обветшалый мостик из брёвен, который, казалось, вот-вот развалится под тяжестью идущего. — Ой, — тихо выдохнула Нанами, останавливаясь. — А мостик-то совсем плохой. В прошлый раз, когда я здесь проходила, он скрипел так, что я думала, он сейчас рухнет. Но я лёгкая, я проскочила. А вы? Мидзуки подошёл к мостику и осторожно наступил на него ногой. Мостик противно, жалобно заскрипел, и несколько трухлявых щепок отвалились и упали в бурлящую воду, уплыв в темноту. — Я думаю, по одному, — сказал он серьёзно. — И очень осторожно. Я пойду первый. Если я упаду, то хоть вас предупрежу, куда не надо наступать. Он сделал глубокий вдох и, затаив дыхание, ступил на мостик. Доски под его ногами жалобно стонали и скрипели, но он двигался медленно, плавно, с кошачьей грацией, стараясь распределять свой вес как можно равномернее. Он почти уже перешёл на другую сторону, когда одна из досок под его ногой с громким, противным хрустом проломилась, и он по колено провалился в ручей. — Ой! — вскрикнул он, цепляясь руками за остатки перил. — Я... я почти дошёл! Осторожнее, здесь одна доска гнилая! Я её сломал, но теперь вы знаете, куда не наступать! Нанами засмеялась, но в смехе её чувствовалась тревога: — Мидзуки, ты весь мокрый! Вставай давай, выбирайся! Мидзуки, отряхиваясь и дрожа от холода, с трудом выбрался на берег. Вода стекала с его одежды, и он весь дрожал, но на его лице сияла счастливая, гордая улыбка: — Я вас спас! Предупредил! Теперь вы знаете, куда нельзя наступать! Хинами посмотрела на него, и в её взгляде промелькнула тёплая, едва заметная улыбка. Она переступила через ручей одним плавным, почти невесомым прыжком, даже не коснувшись ступеньками мостика. Её юбка колыхнулась, и она приземлилась на противоположном берегу так легко, как будто весила не больше пушинки. — Ты не представляешь, — сказал Мидзуки, изумлённо глядя на неё. — Ты перелетела! Как птица! — Я просто легкая, — ответила Хинами, протягивая ему руку, чтобы помочь подняться. — И у меня хорошая координация. Нанами, которая перешла ручей по мостику, но уже без приключений, осторожно ступая на проверенные доски, подбежала к ним: — Ты просто фантастика! Я так не умею. Я бы точно упала и вся вымокла. Хотя, может, это и к лучшему, — задумчиво добавила она, — тогда бы вода смыла с меня всю школьную пыль. Они пошли дальше, и Мидзуки, весь мокрый, но счастливый, шёл впереди, снова освещая им путь своим дрожащим фонарём. Вода стекала с его волос и одежды, оставляя на земле тёмные, мокрые следы. --- Через несколько минут они вышли на небольшую, пологую возвышенность. Здесь деревья расступались, открывая небо, которое уже полностью потемнело и усыпалось звёздами — белыми, холодными, резкими, как осколки стекла. Тропинка, петляя между камней, привела их к старой, каменной лестнице. Она была вырублена прямо в скале, и ступени её, стёртые временем и непогодой, были неровными и опасными. Некоторые из них качались, другие были покрыты скользким, зелёным мхом. В конце лестницы стоял храм. Он был небольшим, почти камерным, и казался частью скалы, из которой был вырублен. Его крыша, покрытая тёмной, потемневшей от времени черепицей, чуть провисала посередине, а деревянные стены, когда-то тёплые и светлые, теперь были серыми и потрескавшимися. Двери, массивные и тяжёлые, были плотно закрыты, и на них висел старый, ржавый замок, который, судя по виду, не открывали уже много лет. Всё вокруг храма дышало запустением и грустью. На каменных ступенях лежали сухие, пожухлые листья, которые ветер нанёс сюда со всего леса. Между трещинами в камнях пробивалась бледная, редкая трава. — Вот мы и пришли, — тихо сказала Нанами, отпуская руку Хинами. Её голос звучал с лёгкой грустью, словно она не хотела расставаться. — Храм Кагуцути. Ты здесь живёшь? Хинами кивнула, поднимаясь на несколько ступеней. Она подошла к дверям, провела рукой по старому, холодному дереву, и в её движениях чувствовалась такая глубокая, древняя печаль, что у Нанами сжалось сердце. — Он красивый, — сказала Мидзуки, и его голос прозвучал тихо и почтительно. Он стоял внизу, держа фонарь, и его свет выхватывал из темноты очертания храма. — Хотя он и старый, но в нём чувствуется... сила. Какая-то древняя, спящая сила. Как будто он ждёт, когда его снова зажгут. Хинами ничего не ответила, но её пальцы на мгновение сильнее сжали древесину. Нанами поднялась на пару ступеней и остановилась прямо за спиной Хинами: — Хинами, — тихо, почти шёпотом, спросила она. — Ты уверена, что хочешь остаться здесь одна? Я могу остаться с тобой. Ну, или Мидзуки может остаться. Он умеет успокаивать и готовить чай. Мы можем переночевать у тебя, а утром уйти. Если тебе страшно. Хинами обернулась, и в свете звёзд её рубиновые глаза сверкнули ярче, чем обычно. — Мне не страшно, — ответила она спокойно. — Этот храм — мой дом. Я привыкла быть здесь одна. Но спасибо за заботу. Нанами на мгновение замялась, потом решительно шагнула вперёд и обняла Хинами. Её объятия были тёплыми и крепкими, в них чувствовалась вся её искренняя, почти материнская забота. — Ты теперь не одна, — прошептала она. — Помни об этом. Если что-то случится, если станет грустно или одиноко — просто приди. В храм Микагэ. Или позови меня. Я приду, обещаю. — Я тоже приду! — добавил Мидзуки, стоя на нижней ступеньке. — Я принесу тебе тёплое одеяло, горячий чай и печенье! И мы будем сидеть на террасе и смотреть на звёзды! Хинами слегка улыбнулась и, чуть помедлив, обняла Нанами в ответ. Её прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Нанами почувствовала, как от её ладоней исходит странное, уютное тепло, будто она обнимала не человека, а маленький, тлеющий очаг. — Спасибо, — сказала Хинами, и в голосе её впервые за весь вечер послышалась едва заметная, тёплая нотка. — Спасибо, что проводили. Я... я рада, что познакомилась с вами. Вы — странные, но хорошие. — Это мы-то странные? — фыркнула Нанами. — Да ты сама сожгла штаны Томоэ! — Я этого не делала, — с лёгкой улыбкой ответила Хинами. — Но если бы делала, я бы выбрала штаны покрасивее. И не пожалела бы. Они засмеялись все вместе. Смех их звучал в ночном лесу, нарушая тишину, и от этого смеха становилось теплее. Мидзуки поклонился низко, почтительно: — Кагуцу-сан, было очень приятно познакомиться! Приходите к нам завтра после школы. Или в любой другой день! Я испеку специальное печенье — не в форме змеек, как обычно, а в форме листьев. Или цветов сакуры. Что вы любите? Нанами, отступив на шаг, взяла Хинами за руку и посмотрела ей прямо в глаза: — Ты больше не одна, Хинами. Даже если твой храм старый и пустует. У тебя теперь есть мы. Мы, фамильяры и богиня земли из храма Микагэ. И это значит, что ты всегда можешь прийти к нам. И мы всегда придём к тебе, если ты нас позовёшь. Обещаю. Она отпустила руку Хинами и отступила к лестнице, где её уже ждал Мидзуки. — До завтра! — крикнула Нанами, спускаясь вниз. — Не забудь, на литературе мы снова поставим учителя в тупик! И не смей есть васаби без меня! Это теперь наша традиция! — До свидания, Кагуцу-сан! — махнул рукой Мидзуки, и его фонарь качнулся. — Пусть ваш барьер всегда горит ярко и защищает вас от бед! И они ушли. Сначала их голоса ещё доносились из-за поворота — Нанами что-то весело щебетала, а Мидзуки отвечал ей тихим, усталым голосом. Потом голоса стихли, остался только звук их шагов, который постепенно затих где-то в глубине леса. А затем наступила полная, глубокая тишина. --- Хинами стояла на верхней ступеньке старой каменной лестницы, глядя, как две тени — высокая и лёгкая, Нанами, и более коренастая, но подвижная, Мидзуки — медленно растворяются в ночном лесу, уходя по извилистой тропинке обратно к храму Микагэ. Она смотрела на их удаляющиеся фигуры до тех пор, пока последний свет фонаря не исчез за поворотом, и лес снова не погрузился в полную, непроглядную тьму. Вокруг стало тихо. Только где-то далеко, в самой гуще деревьев, ухала сова, да ветер шумел в кронах, напоминая о том, что жизнь не замирает даже в самой глубокой ночи. Хинами стояла неподвижно и слушала эту тишину. Она чувствовала, как от земли, от древних камней, от старого, замшелого дерева дверей храма исходит знакомая, успокаивающая энергия. Энергия покоя и одиночества. Она подошла к массивным деревянным дверям и провела рукой по их шершавой, потрескавшейся поверхности. Её пальцы, тонкие и изящные, на мгновение замерли на замке, который висел на двери, покрытый толстым слоем ржавчины и пыли. Она не стала открывать его — замок был лишь иллюзией, видимостью защиты для посторонних глаз. Она знала, что стоит ей только захотеть, и двери откроются сами, без ключа, без усилия. Но сейчас ей не хотелось входить. Она хотела постоять здесь, на пороге, вбирая в себя тепло уходящего вечера. Она задумчиво посмотрела на свои руки, которые только что касались плеча Нанами и влажной одежды Мидзуки. Внутри неё, в груди, разливалось странное, тёплое, немного щекочущее чувство. Она не привыкла к такому. Она привыкла быть одна, привыкла рассчитывать только на себя, привыкла к холоду пустых залов и к тишине, которая давит на уши. Но сейчас в этой тишине слышался отголосок смеха, эхо чужих голосов, запах чая и горячего ужина. Она тихо, одними губами, улыбнулась. Затем вытянула указательный палец, и с его кончика сорвалась маленькая, изящная бабочка с огненными, переливающимися крыльями. Она вспорхнула в воздух, сделала крутой, изящный пируэт над головой Хинами, осветив её лицо тёплым, золотистым сиянием. Бабочка покружилась над ней, словно прощаясь, а затем устремилась вверх, в тёмное, звёздное небо, где растворилась, оставив после себя лишь едва заметную, мерцающую пыльцу. — Ну, если было интересно, — тихо усмехнулась Хинами, глядя в небо, — я всегда могу показать что-то ещё. Всем вам. Она помедлила ещё мгновение, развернулась и бесшумно, мягко, как тень, шагнула в темноту открывшейся двери, которая с лёгким, почти беззвучным скрипом захлопнулась за ней, отрезая её от внешнего мира. --- А в этот самый миг, где-то в глубине леса, у окна старого храма Микагэ, стоял Томоэ. Он смотрел в ночь, но его взгляд был устремлён не на деревья, не на звёзды — он смотрел в ту сторону, где, как он знал, стоял маленький, старый храм Кагуцути. Он думал о Хинами, о её спокойном, бесстрастном лице, о её дерзкой, чуть насмешливой улыбке, о том, как она съела целую гору васаби, даже не поморщившись, о том, как она одним лёгким, изящным движением перемахнула через ручей, даже не коснувшись воды. Он чувствовал, как внутри него, в самой груди, разливается что-то тёплое, незнакомое и немного пугающее. Это чувство не было похоже на ярость или гнев, которые он привык испытывать. Это был огонь, который не жжёт, а греет, согревает изнутри, заставляя его чувствовать себя живым впервые за последние несколько столетий. Он тихо, почти беззвучно, вздохнул и, закрыв глаза, позволил этому теплу окутать его с головой, унося в мир снов, где он снова сидел за столом в кругу этих странных, но таких важных для него существ.