Танец на углях

Следующие несколько дней пролетели для Хинами как один долгий, смазанный миг, похожий на сон, который помнишь только отдельными, яркими вспышками. Она ходила в школу, слушала монотонные лекции, переписывалась с Нанами на уроках короткими, забавными записками и каждый раз чувствовала на своей спине тяжёлый, испытующий, неотступный взгляд Томоэ. Он не подходил к ней, не заговаривал первым, не пытался выведать её тайны с помощью хитрых вопросов или магии. Он просто смотрел на неё. Как старый, мудрый зверь, который выслеживает добычу, но пока не решил, стоит ли нападать, или же лучше просто понаблюдать за ней со стороны, чтобы понять её природу. Его взгляд был тяжёлым, но в нём не было враждебности — только жгучее, неутолимое любопытство. Но сегодня вечером всё должно было кардинально измениться. Хинами стояла перед большим, старым зеркалом в самом глубоком, тёмном зале храма Кагуцути и внимательно, сосредоточенно разглядывала своё отражение. На ней было алое, церемониальное кимоно — тяжелейший, драгоценный шёлк, искусно расшитый золотыми нитями, которые при каждом, даже самом лёгком движении вспыхивали и переливались, словно настоящие языки пламени, пляшущие на её плечах. Длинные, широкие рукава, ниспадающие почти до самого пола, мягко колыхались от малейшего дуновения воздуха, а широкий, тугой пояс-оби обхватывал её тонкую талию, подчёркивая хрупкость и изящество её фигуры. Её длинные, белоснежные волосы сегодня были распущены и уложены мягкими, естественными волнами, свободно падая на плечи и спину, и единственным украшением, которое она позволила себе, была изящная, серебряная заколка в форме цветка ликориса — того самого ярко-красного, пылающего цветка, который в её храме цвёл даже в самую лютую, снежную зиму, вопреки всем законам природы. Она смотрела на себя и, странное дело, не узнавала отражение. Не потому что изменилась внешне, — нет, она всегда отлично знала, кем была. Просто сегодня она впервые собиралась предстать перед другими богами не как робкая, неопытная новенькая, которую нужно проверить и оценить, а как та, кто по праву силы и мудрости заняла место одного из самых древних и могущественных божеств. Сегодня она должна была доказать им, что она достойна этого места. За её спиной, словно по мановению невидимой руки, одна за другой зажглись семь высоких, тонких свечей — ровно по числу великих храмов, чьи представители должны были присутствовать на сегодняшнем собрании. Их пламя было ровным, спокойным, но в их свете чувствовалась какая-то торжественная, древняя сила. Хинами щёлкнула пальцами, и одна из свечей — та, что стояла ближе всего к ней, — вспыхнула особенно ярко, на мгновение озарив её лицо тёплым, золотистым, почти осязаемым светом, в котором заплясали крошечные, мерцающие искорки. — Пора, — сказала она себе, и её голос прозвучал в пустом зале как тихий, уверенный звон колокола. Она шагнула к выходу, и подол её алого кимоно мягко зашуршал по старому, каменному полу. --- Лес, ведущий к поляне собраний, был сегодня особенно тихим и тёмным. Луна, огромная и бледная, как старый серебряный диск, висела низко над горизонтом, заливая узкую, извилистую тропинку холодным, почти голубоватым светом. Воздух был влажным и прохладным, пахло сырой землёй, прелой листвой и чем-то ещё — древним, забытым, что живёт только в таких старых, нетронутых человеком лесах. Хинами шла не спеша, и алый шёлк её роскошного кимоно мягко, ритмично колыхался в такт её лёгким, бесшумным шагам. Она знала, что её уже ждут на поляне. Чувствовала это по лёгкому, почти неуловимому напряжению, разлитому в воздухе, по тому, как замолкали птицы в кустах за её спиной, провожая её настороженными взглядами маленьких, блестящих глаз. Когда она, наконец, вышла из тени деревьев на широкую, залитую лунным светом поляну, все головы повернулись к ней. Все боги, собравшиеся здесь, — великие и малые, древние и молодые, — обратили на неё свои взгляды. Поляна богов была особенным, священным местом, где раз в несколько десятилетий собирались высшие силы этого мира. Сюда приходили боги войны и мира, воды и земли, лесов и гор, урожая и ремёсел. Каждый из них был древним, сильным и обладал своей уникальной, неповторимой магией. Каждый из них знал своё место в строгой, незыблемой иерархии, выстроенной веками. Но сегодня они смотрели на неё — хрупкую, белую, как свежевыпавший снег, и алую, как бушующее пламя, — и в их взглядах читалось смешанное чувство любопытства, настороженности и даже лёгкой, едва скрываемой тревоги. В самом центре круга, опираясь на массивный, резной посох, стоял старый бог ветра. Его длинная, седая, как лунный свет, борода ниспадала почти до пояса, а его глаза, выцветшие от времени, но всё ещё острые и цепкие, щурились, с пристрастием рассматривая новоприбывшую богиню. Рядом с ним, чуть поодаль, примостился молодой бог риса Рюджин. Он был рыжеволосым, с веснушчатым, по-мальчишески открытым лицом, и на его голове красовался венок из сухих, золотистых колосьев, который он то и дело нервно поправлял, словно боялся, что тот вот-вот упадёт с его головы и опозорит его перед всеми. Хинами остановилась ровно в центре круга, подняла голову и встретилась взглядом с богом ветра. Её рубиновые глаза, горящие внутренним, ровным светом, встретились с его выцветшими, серыми глазами, и между ними в воздухе пробежала невидимая, но осязаемая электрическая искра. — Богиня огня, — произнёс старый бог ветра, и его голос прозвучал как сухой, шуршащий шелест осенней листвы, которую ветер гонит по земле. — Мы ждали тебя. Ты заняла место Кагуцути, великого бога огня, но ни один из нас не видел тебя раньше, ни один из нас не слышал о твоём появлении. Откуда ты пришла, богиня, и каково твоё истинное имя? — Из пустоты, — ответила Хинами, и её голос был таким же ровным, безмятежным и спокойным, как и в тот самый первый день в школьном классе. — Я была там, где нет ни тепла, ни света, ни времени. Но я пришла сюда, потому что устала быть одна. Я хочу быть частью этого мира, хочу чувствовать его тепло и свет. Бог ветра медленно покачал головой, и его резной посох, украшенный замысловатой резьбой, чуть дрогнул в его руках. — Пустота не рождает богов, — сказал он, и его голос стал твёрже, строже. — Ты не можешь просто появиться из ниоткуда, как утренняя роса на траве. Ты должна была быть кем-то раньше, до того как пришла сюда. У тебя должно быть прошлое, иначе ты — иллюзия, обман, который мы должны развеять. — Я была тенью, — спокойно, без тени колебания, ответила Хинами. — Я была маленькой, едва заметной искрой, которая долгие годы ждала, чтобы разгореться в яркое, полыхающее пламя. И однажды, когда пришло моё время, я разгорелась. Этого достаточно, чтобы называть себя богиней. По кругу прокатился тихий, взволнованный шёпот. Некоторые боги, сидевшие на своих местах, переглянулись между собой, выражая сомнение и недоверие. Кто-то нахмурился, кто-то покачал головой. И тогда старый бог ветра шагнул вперёд, и его тяжёлый, резной посох с глухим, тяжёлым стуком ударил о землю, отчего по поляне пробежала едва заметная дрожь, и несколько сухих листьев, кружась, взлетели в воздух. — Если ты хочешь быть среди нас, если ты претендуешь на место великой богини огня, ты должна доказать свою силу, — сказал он, и его голос прозвучал как гром среди ясного неба. — Не пустыми, красивыми словами, а реальными делами. Покажи нам, на что ты способна, или покинь эту поляну и не возвращайся. Хинами чуть склонила голову набок, и на её губах, на этих тонких, изящных губах, заиграла та самая лёгкая, чуть насмешливая, немного загадочная улыбка, которая уже успела стать её визитной карточкой. Это была улыбка, похожая на улыбку старого, мудрого чеширского кота, который знает о мире гораздо больше, чем готов показать. — Аккуратнее, великие боги, — промурлыкала она, не сводя своего пристального взгляда с бога ветра. — Не судите книгу по её обложке. Вы ведь все здесь собрались как мудрейшие из мудрых, не так ли? Так проявите же эту мудрость, прежде чем бросать мне столь серьёзный вызов. Старый бог ветра опешил. Он открыл было рот, чтобы возразить, чтобы сказать что-то резкое и колкое, но слова застряли у него в горле. Хинами, не обращая на него больше внимания, уже повернулась к Рюджину, который стоял с венком в руках и нервно переминался с ноги на ногу, явно не зная, куда себя деть и как себя вести. — Меч и тяжёлые доспехи, о великий бог риса, — сказала она, и её голос стал холоднее, чем утренний лёд, — это всего лишь блестящие игрушки по сравнению с другими, более изощрёнными методами. Я могу заставить вас танцевать на раскалённых углях, даже если на вас не будет никакой защиты. Кислород, — она посмотрела на бога ветра, и в её глазах мелькнул опасный, огненный отсвет, — прекрасно питает огонь, делая его сильнее и ярче. Так же как и ваши поля, — она перевела взгляд на Рюджина, — засеянные сухой, легковоспламеняющейся соломой. Бог ветра побледнел. Его лицо, и без того бледное в свете луны, стало почти серым, как старая, выцветшая ткань. Он открыл рот, закрыл его, снова открыл, пытаясь что-то сказать, но из его горла вырвался лишь какой-то странный, сдавленный звук. Где-то в глубине его горла родился нервный, истеричный смешок, который он тут же с огромным усилием подавил, закашлявшись. — Кислород... — прошептал он, и его голос дрожал, как осиновый лист на ветру. Он прижал свой резной посох к груди, словно пытался защититься им от невидимой угрозы. — Питает... Я всё понял. Очень хорошо понял. Воздух — весь ваш. В смысле, он всегда был ваш. Просто теперь я осознаю это. Глубоко, до самых кончиков моих лёгких. Он низко, почти до самой земли, поклонился Хинами, и в этом поклоне не было ни капли притворства или подобострастия. Его руки, держащие посох, дрожали, но не от страха, а от осознания той силы, которая стояла перед ним. Рюджин, бог риса, побледнел не меньше. Он судорожно, нервно перебирал в пальцах свой венок из колосьев, и на его веснушчатом лице застыло выражение ужаса. — А рис... — пробормотал он, и в голосе его слышалось отчаяние. — Рис — это ведь солома. Сухая, лёгкая. Она же горит как... как бумага. Ой. Он поднял голову и, глядя на Хинами с почти молитвенным выражением лица, с искренней, неподдельной честностью добавил: — Богиня Кагуцути, я торжественно, перед всеми здесь присутствующими, клянусь: весь мой урожай этого года, до последнего зёрнышка, я принесу в дар вам. В виде щедрого подношения. Может быть, хоть тогда солома не загорится... — он запнулся, и на его лице отразилась мучительная работа мысли. — Простите. Я опять ляпнул что-то не то. Я снова про огонь. Это у меня от нервов. Хинами не ответила ни богу ветра, ни богу риса. Она просто стояла и смотрела на них — на двух великих, древних божеств, которые ещё всего минуту назад пытались её унизить и поставить на место, а теперь стояли перед ней, дрожа от осознания своей ошибки, и кланялись ей, признавая её силу. И в её глазах, в этих глубоких, рубиновых глазах, не было ни капли торжества или злорадства. Только лёгкая, едва заметная усмешка, которую невозможно было прочитать до конца. — Правильно, — произнесла она, и её голос прозвучал холодно, как лезвие хорошо заточенного клинка. — Потому что танцевать на раскалённых углях я могу заставить вас и без доспехов, и без мечей. И поверьте, это будет зрелище, которое вы запомните навсегда. Она развернулась на каблуках, и её алое кимоно, словно огненный шлейф, взметнулось за ней. Она пошла к центру поляны, и боги, сидевшие вокруг, расступились перед ней, словно вода перед острым носом корабля, освобождая ей путь. Она шла не спеша, и в каждом её шаге чувствовалась непоколебимая уверенность. --- Она подошла к самому центру поляны, где земля была ровной, утрамбованной, покрытой слоем сухой, пожухлой травы. Хинами медленно опустилась на колени и кончиками пальцев, тонких и изящных, коснулась холодной, влажной земли. Воздух вокруг неё, казалось, загустел, стал плотным и тягучим. В следующее мгновение из-под её ладоней, прорастая сквозь землю, начали подниматься тонкие, извивающиеся струи яркого, ослепительного пламени. Они вились в воздухе, словно змеи, исполняющие древний, загадочный танец, и медленно складывались в идеально ровный, пульсирующий огненный круг, от которого исходил такой жар, что у сидящих поблизости богов волосы на руках начали завиваться. — Что ты делаешь? — спросил бог ветра, и в его старческом голосе впервые за весь вечер послышалось что-то, отдалённо напоминающее тревогу. Он отступил на полшага назад, инстинктивно прикрывая лицо рукой от нестерпимого жара. — Я приглашаю вас на танец, великие боги, — ответила Хинами, и её голос, мягкий, как шёлк, и в то же время твёрдый, как сталь, прозвучал на всю поляну. — На танец на раскалённых углях. Вы ведь не боитесь, о великие, могущественные божества? Она плавно, с невероятной грацией поднялась на ноги, и в следующее мгновение шагнула прямо в пылающий круг. Её босые ноги, белые и нежные, как лепестки сакуры, коснулись раскалённых, шипящих углей. Все замерли. Кто-то из богов вскрикнул, закрыв глаза ладонями. Но Хинами не вскрикнула, не отдёрнула ногу, даже не поморщилась. Она просто стояла на углях, которые должны были сжечь её живьём, как на ровном, прохладном каменном полу, и смотрела на богов с той же спокойной, загадочной улыбкой. — Огонь, — сказала она, и её голос был спокоен и ясен, — это не боль. Это не разрушение и не смерть. Огонь — это чистая энергия, сама жизнь в её самом первозданном виде, это танец. Танец, который никогда не прекращается. И я покажу вам, каким прекрасным он может быть, если вы позволите ему течь через вас. И она начала танцевать. Её движения были одновременно невероятно плавными, текучими, словно течение горной реки, и резкими, отрывистыми, как языки пламени, которые взвиваются вверх в порыве ветра. Она кружилась в вихре, поднимала руки к небу, и алый шёлк её роскошного кимоно распускался вокруг неё, как огромные, огненные крылья мифической птицы. Угли под её ногами не обжигали её — они сияли всё ярче и ярче, пульсировали в такт её движениям, словно она зажигала их снова и снова силой своего вдохновенного танца. И тогда, из-под её ладоней, из её распущенных волос, из складок её одежды, начали вылетать золотистые бабочки — те самые, которых она создавала каждую ночь, чтобы разносить по миру благословения и тепло. Они закружились над поляной, над головами изумлённых богов, озаряя их лица мягким, тёплым, уютным светом, который пробивал даже самую глубокую тьму. Боги замерли в изумлении. Кто-то смотрел на неё с открытым ртом, забыв закрыть его. Кто-то прикрыл глаза, словно боялся ослепнуть от этой неземной красоты. Старый бог ветра стоял неподвижно, и его резной посох, который ещё несколько мгновений назад дымился от жара, перестал тлеть. Он смотрел на Хинами, танцующую на углях, и в его выцветших, древних глазах отражалось что-то новое, что-то, чего в них не было уже долгие столетия: чистое, искреннее уважение. И лёгкая, едва заметная тень грусти — оттого, что он сам никогда не умел танцевать так, как танцевал этот огонь. Танец закончился так же внезапно, как и начался, словно оборвавшись на самой высокой ноте. Хинами остановилась в центре круга, застыв в изящной, плавной позе, и в то же мгновение угли под её ногами погасли, оставив после себя лишь ровный, тёплый, чуть дымящийся круг. А золотистые бабочки, завершив свой танец, разлетелись по поляне в разные стороны, опускаясь на плечи изумлённых богов и бесследно растворяясь в их одеждах, оставляя после себя лишь едва уловимое, приятное тепло. --- Пир начался спонтанно и быстро, как лесной пожар. Боги, которые ещё совсем недавно смотрели на Хинами с настороженностью и недоверием, теперь наперебой наполняли её глиняную чашу душистым, янтарным саке и пододвигали к ней самые лучшие угощения со своих столов. Кто-то из них, уже изрядно захмелевший, громко рассказывал истории о древних, эпических битвах, в которых он участвовал. Кто-то, краснея и смущаясь, хвастался своим небывалым урожаем, который в этом году побил все рекорды. Кто-то пытался шутить, рассказывая нелепые, смешные истории из своей долгой, бесконечной жизни. Воздух на поляне наполнился громким, раскатистым смехом, звоном глиняных и деревянных чаш и приятным, хмельным ароматом саке. Хинами сидела в самом центре этого шумного, весёлого сборища, и её лицо излучало тёплый, ровный, уютный свет. Она пила саке маленькими, изящными глотками, внимательно слушала болтовню богов и время от времени вставляла в разговор короткие, но удивительно точные и глубокие замечания, которые заставляли даже самых старых и умудрённых опытом божеств на мгновение задуматься над её словами. Бог ветра, уже изрядно захмелевший, отчего его щёки покрылись лёгким румянцем, а глаза заблестели, подсел к ней поближе и, доверительно понизив голос, сообщил: — А знаете, богиня Кагуцути... я ведь когда свой самый первый пир давал... это было целых триста лет назад... я тогда подвыпил и вызвал небольшой ураган, который сдул половину всех угощений в соседнюю долину! А вы... вы — цветы, музыка и танец. И никаких разрушительных ураганов. Как у вас так получается? Как вы умудряетесь быть такой... гармоничной? Хинами медленно повернулась к нему, и в глубине её рубиновых глаз мелькнул тот самый, едва уловимый огонёк, который она обычно тщательно прятала под маской безмятежного спокойствия. — Запугиванием, о великий бог ветра, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным, как гладь воды в безветренный день, — ты не добьёшься настоящего доверия. Лишь предрасположив к себе, заставив поверить в свою силу и доброту. Потому что доверие вечно, как само время, и уважение вечно, а страх... страх — это всего лишь мимолётная тень, которая исчезает с первыми лучами солнца. Ибо запуганные рано или поздно найдут силу, более мощную, чем твоя, и низвергнут тебя, потому что никто на свете не любит гнёт и насилие. Она плавно, изящно поднесла свою чашу с саке к губам и осушила её до самого донышка одним долгим, не отрывая взгляда от изумлённого бога ветра. Бог ветра замер с недонесённой до рта чашей в руках. Его выцветшие, древние глаза изучали Хинами с каким-то совершенно новым, доселе невиданным выражением. В них не было больше вежливого страха и не было старческого, снисходительного любопытства. В них было глубокое, зрелое, осознанное уважение. — «Никто не любит гнёт», — медленно, будто пробуя каждое слово на вкус, повторил он, и на его лице отразилась напряжённая работа мысли. — А ведь и правда. Я правил ветрами целых триста лет, и половину этого срока меня боялись до дрожи в коленях. А другую половину — просто терпели, как неизбежное зло. Но доверяли мне? — он горько, с сожалением покачал головой. — Нет, не припомню такого. Вы, богиня Кагуцути, за один короткий вечер дали мне больше мудрости, чем я сумел накопить за три долгих столетия моей бесконечной жизни. Он медленно, торжественно поставил свою чашу на стол и, поднявшись со своего места, низко, от всей души поклонился ей. На этот раз в его поклоне не было ни страха, ни подобострастия. В нём была только искренняя, глубокая благодарность. — Я запомню этот урок навсегда, — сказал он, выпрямляясь. — И, если вы позволите, я буду вашим верным союзником. Не из страха, что вы заставите меня танцевать на раскалённых углях, как грозились. А потому что рядом с вами, богиня Кагуцути, хочется стать лучше, чем ты есть. Это... это очень странное чувство. Но, чёрт возьми, оно приятное. Рюджин, который всё это время тихо сидел рядом, смущённо перебирая свой венок, поднял свою чашу, и его голос прозвучал чуть дрожаще, но искренне: — Я тоже. То есть, я тоже буду вашим союзником. И рис, — он запнулся, сглотнул, — я буду приносить вам свой лучший рис. Не потому что солома горит, как вы нас пугали, и не потому что я боюсь, что вы сожжёте мои поля дотла. А потому что вы... вы на самом деле хорошая. И очень мудрая. И страшная, — поспешно добавил он, — но в самом лучшем смысле этого слова. В самом лучшем. Я, наверное, запутался. Можно я просто выпью за ваше здоровье, богиня Кагуцути? Нанами, которая сидела неподалёку и слышала весь этот разговор, тихо, сдавленно шмыгнула носом, сдерживая подступившие слёзы умиления. — Она только что завербовала бога ветра, — прошептала она, обращаясь к Томоэ, который сидел рядом с ней и молча, сосредоточенно наблюдал за происходящим. — Не силой, не угрозами, не обещаниями. А просто сказав, что доверие вечно, а страх — нет. И он, старый, могущественный бог, поклонился ей. Сам. По своей воле. Томоэ, у меня просто заканчиваются слова, чтобы описать это. Томоэ молча смотрел на Хинами. Его чаша с саке стояла перед ним нетронутой, и он даже не думал прикасаться к ней. — У меня тоже, — тихо, задумчиво признал он. — Но, кажется, ей эти слова и не нужны. Она говорит не для того, чтобы её поняли. Она говорит для того, чтобы изменить. --- Хинами, не меняя спокойного выражения лица, вновь поднесла к губам свою чашу и осушила её одним долгим, изящным глотком. По поляне прокатилась волна одобрительного, восхищённого гула — боги оценили и её глубокие, мудрые слова, и её манеру пить: без жеманства и без лишней суеты, но с чувством собственного достоинства. — Две чаши подряд! — восхищённо прошелестела богиня росы, сидевшая неподалёку. — И даже не поморщилась, и бровью не повела! А я вот после одной уже начинаю плакать и рассказывать всем встречным про свои самые сокровенные чувства и обиды... Бог ветра, расплывшись в довольной, хмельной улыбке, расхохотался громко и раскатисто: — Значит, богиня Кагуцути умеет не только цветы создавать и мудрость раздавать, но и пить как настоящий, бывалый воин! С каждой проходящей минутой вы нравитесь мне всё больше и больше! — он поднял свою чашу высоко над головой. — За доверие! И за то, чтобы страх никогда, ни при каких обстоятельствах не заменял нам уважение! Поляна взорвалась одобрительными, громкими возгласами. Даже самые старые и осторожные боги, которые привыкли держаться особняком, подняли свои чаши и присоединились к тосту. Нанами смотрела на это и тихо, счастливо засмеялась: — Она только что стала душой этого пира. И знаешь, что самое удивительное и смешное? Она даже не прикладывает к этому никаких усилий. Просто сидит на своём месте, пьёт саке маленькими глотками и время от времени роняет фразы, от которых у великих богов меняется мировоззрение на сто восемьдесят градусов. Это... это не талант. Это дар. Томоэ наконец поднёс свою чашу к губам и сделал небольшой, задумчивый глоток. — Это не талант, — сказал он, и в голосе его слышалась странная, смешанная горечь и восхищение. — Это её суть. Она — живой огонь. А огонь, как известно, либо отталкивает людей своим жаром и опасностью, либо притягивает их к себе, согревая и освещая их жизнь. Она выбрала второй путь. И теперь весь этот круг, все эти древние боги сидят и греются у её пламени, даже не замечая этого. Он помолчал, и на его губах появилась едва заметная, чуть грустная улыбка: — Я, кажется, тоже греюсь у её огня. Только тсс... не говори ей об этом. Ещё начнёт подшучивать надо мной. --- К концу вечера, когда луна уже начала клониться к горизонту, окрашивая небо в бледные, молочные тона, Хинами плавно, бесшумно поднялась со своего места и объявила, что уходит. Боги, сидевшие вокруг, зашумели, загудели, уговаривая её остаться и не покидать их так рано. Но она мягко, но непреклонно покачала головой, давая понять, что её решение окончательно. — Прошу прощения, великие боги, но я вынуждена откланяться, — промурлыкала она, и в её голосе слышалась лёгкая, едва заметная усталость. — Мне нужно вернуться в свой храм до рассвета. Бог ветра, уже изрядно захмелевший, но всё ещё сохраняющий остатки достоинства, вскочил со своего места, чуть не опрокинув при этом свою чашу: — Так рано?! А я ещё не успел рассказать вам самую смешную историю про то, как я случайно сдул храм бога войны в соседнюю долину! Она очень смешная, честное слово! Рюджин, который тоже был уже не в себе, поднял свою чашу и, заикаясь, добавил: — Останьтесь, богиня Кагуцути! Мы обещаем, что будем вести себя хорошо! Никаких предрассудков, никаких глупых стереотипов! Я лично прослежу за порядком! Ну, по крайней мере, попытаюсь... Богиня росы, у которой от выпитого саке на глаза навернулись слёзы, всхлипнула: — Вы уходите, а я только-только осмелела, чтобы спросить вас про уход за огненными растениями... Нанами вскочила со своего места и, ловко лавируя между сидящими богами, подбежала к Хинами: — Ты правда уходишь? Уже? Но пир же только начал набирать обороты! И он в твою честь! Хотя… — она осеклась на полуслове, заметив лёгкую, едва уловимую тень усталости, залегшую в уголках глаз подруги. — Три часа сна. Затем школа. Затем собрание. Да, тебе действительно пора отдыхать. Томоэ, который всё это время сидел за своим столиком, поднял свою чашу в молчаливом, торжественном жесте — то ли прощания, то ли глубокого уважения. Его взгляд, устремлённый на Хинами, был тёплым и спокойным, без привычной колкости или настороженности. Нанами, уже успевшая разболтаться, замахала рукой: — Иди, иди, отдыхай! Я потом сама расскажу им всем, какая ты на самом деле крутая! Ну, то есть, я им ещё раз расскажу — они уже сами всё поняли, но пусть закрепят полученные знания, чтобы не забыли! Сладких снов, Хинами. Ты сегодня... ты сегодня была просто великолепна. Серьёзно. Я очень горжусь, что знаю тебя. Хинами чуть улыбнулась, мягко коснулась плеча Нанами и, развернувшись, направилась к выходу из круга. Ликорисы, которые она посадила на поляне ещё в начале вечера, мягко, уютно мерцали в лунном свете, и когда она двинулась в сторону тёмного леса, они, словно живые, склонили свои ярко-красные головки ей вслед, прощаясь с ней. --- Она ушла, растворившись в тени деревьев, а из её ликорисов, словно по волшебству, начали вылезать золотистые бабочки. Они медленно, лениво поднимались в воздух, стряхивая с себя сон, и разлетались по поляне в разные стороны, разнося с собой лёгкое, едва уловимое, приятное тепло. Бог ветра смотрел на них, качая головой: — Она ушла, а её магия осталась здесь, с нами. Смотрите... бабочки кружатся так, будто она всё ещё рядом с нами. Будто она просто вышла на минуточку и сейчас вот-вот вернётся. Потрясающе. Я за триста лет своей бесконечной жизни ни разу не научился оставлять после себя ничего, кроме противных сквозняков и ураганов, которые приносят только разрушения. Рюджин, утирая пьяную, сентиментальную слезу, пробормотал: — Это потому что ты — ветер. Ты дуешь и исчезаешь без следа, не оставляя ничего, кроме холодного воспоминания. А она — огонь. Огонь оставляет после себя тепло. Даже когда он уходит, тепло остаётся. Нанами проводила Хинами долгим, задумчивым взглядом, пока её алый, пламенеющий силуэт окончательно не скрылся за густыми деревьями, и выдохнула с какой-то светлой, немного печальной грустью: — Она устала. Очень сильно устала. Но даже уходя, она оставила нам этих бабочек. Просто потому что не умеет иначе. Потому что для неё огонь — это не про «взять и забрать», а про «дать и поделиться». И это... это, наверное, и есть то самое, что мы называем истинной божественной сутью. Томоэ наконец допил своё саке до последней капли и, аккуратно, почти церемонно, поставил пустую чашу на стол. Его глаза всё ещё были прикованы к тому месту, где в темноте леса исчезла Хинами. — Я понял это, — сказал он, и в голосе его звучала непривычная, почти смиренная задумчивость, — ещё в тот самый момент, когда на моей голове загорелись волосы. Просто я не хотел признавать этого, потому что мне было слишком трудно поверить. А теперь... — он помолчал, собираясь с мыслями. — Теперь я готов признать что угодно. Даже то, что три случайных поджога за один день — это лучшее, что случалось с нашим храмом за последние сто лет. Золотистая, тёплая бабочка, проснувшись, медленно, плавно, словно танцуя, опустилась ему на плечо и, прижавшись к нему, застыла, тихо мерцая в лунном свете. Томоэ, впервые за долгое время, не смахнул её, а позволил ей остаться, чувствуя, как от неё исходит то самое, неуловимое, но такое приятное тепло.