Вне протокола

Ники Хэммик имел причуду, которая делала его опасным противником в бою и совершенно беззащитным в повседневной жизни. Она называлась «Эмпатический резонанс» и позволяла ему чувствовать эмоции окружающих как свои собственные. В радиусе десяти метров он знал, кто зол, кто напуган, кто влюблен, а кто готов убить. Это делало его незаменимым на переговорах и абсолютно беспомощным в толпе — чужие чувства накатывали волнами, грозя утопить его в чужой боли, чужой радости, чужом страхе. Поэтому Ники держался рядом с Эндрю. Причуда блондина создавала вокруг него зону эмоциональной пустоты — не полную, но достаточную, чтобы приглушить крики чужих душ до терпимого шепота. Эндрю был его якорем, его тихой гаванью, и Ники не представлял, как смог бы жить без этой защиты. Их знакомство состоялось три года назад, когда Ники, сбежавший из дома после того, как родители узнали о его ориентации, оказался на улицах Осаки без денег, без документов и без надежды. Эндрю нашел его в подворотне — избитого, продрогшего, захлебывающегося чужими эмоциями, которые текли с оживленной улицы сплошным потоком. Блондин ничего не спросил. Просто сел рядом и активировал «Пустоту» на минимальной мощности. Впервые за несколько недель Ники почувствовал тишину внутри. Он расплакался от облегчения. С тех пор они были вместе. — Он смотрит на тебя, — произнес Ники, откусывая кусок сэндвича. Эндрю не ответил. Он сидел в углу столовой UA, положив ноги на стол и глядя куда-то в пространство перед собой. Его поднос оставался нетронутым. — Я про рыжего, — уточнил Ники. — Натаниэля. Он смотрит на тебя последние десять минут, и последние четыре месяца. Не прямо. Украдкой. Но я чувствую его... интерес. Он хочет подойти. — Не хочет. — Хочет. Просто сам этого не понимает. — Ники прожевал сэндвич. — Знаешь, что я чувствую, когда он смотрит на тебя? Настороженность. Страх. Но под этим... — он задумался, подбирая слова, — ...голод. Не физический. Эмоциональный. Как будто он умирает от жажды, а ты — вода. — Твоя причуда ошибается. — Моя причуда никогда не ошибается. — Ники вздохнул. — Слушай, я понимаю, почему ты им заинтересовался. Он... сломанный. Как ты. Как я. Как Кевин, хотя этот придурок никогда в этом не признается. Мы все здесь сломанные, просто некоторые лучше это скрывают. — К чему ты ведешь? — К тому, что, может быть, тебе стоит дать ему шанс. Эндрю перевел взгляд на Ники. В его золотистых глазах ничего не отразилось. — Шанс на что? — Не знаю. — Ники пожал плечами. — На что-то. Ты никого не подпускаешь близко, кроме меня и Аарона. Но Аарон тебя ненавидит, а я... я не могу дать тебе то, что тебе нужно. — Мне ничего не нужно. — Врешь. Тебе нужно, чтобы кто-то тебя понял. По-настоящему. Не просто принял твою причуду или смирился с твоим характером. А понял. — Ники кивнул в сторону Натаниэля. — И мне кажется, он может. Эндрю закрыл глаза. — Ты слишком много думаешь, Ники. — А ты слишком мало чувствуешь. — Это называется самозащита. Ники не нашелся, что ответить. В другом конце столовой Натаниэль действительно смотрел на Эндрю. И Ники был прав — он хотел подойти. Хотел спросить: «Как ты узнал про моего отца?», «Что ты знаешь еще?», «Почему ты не сдал меня?». Но вместо этого он остался сидеть, ковыряя вилкой остывший рис. Кевин заметил его взгляд. — Ты пялишься, — сообщил он. — Наблюдаю. — Одно и то же. — Нет. — Натаниэль наконец отвернулся. — Наблюдение подразумевает анализ. — И каков твой анализ? — Он опасен. Он знает обо мне больше, чем я думал. Он непредсказуем. — Это не анализ, это констатация фактов. — Кевин отодвинул поднос. — Мой тебе совет, как человека, который знает Эндрю дольше: перестань пытаться его просчитать. Он не уравнение. Он — стихийное бедствие. — Стихийные бедствия можно предсказать. Достаточно изучить закономерности. — У него нет закономерностей. Только... реакции. На раздражители. — Кевин помолчал. — Ты заметил, что он никогда не прикасается к людям? Если кто-то пытается до него дотронуться, он либо отстраняется, либо применяет причуду. Ники — единственный, кому он позволяет сидеть рядом. Но даже Ники не может его коснуться. Натаниэль вспомнил вчерашний вечер в своей комнате. Палец Эндрю, коснувшийся его груди над сердцем. Прикосновение было легким, почти неощутимым — но оно было. — Я заметил, — сказал он. — Тогда ты понимаешь, насколько это странно. — Я понимаю. Они замолчали. В столовой звенели подносы и голоса, но вокруг столика, где сидел Эндрю, образовался вакуум — студенты обходили его стороной, стараясь не встречаться взглядом. Исключением был Ники, который продолжал жевать свой сэндвич с беззаботным видом человека, привыкшего к обществу изгоя. — Завтра у нас первое патрулирование, — прервал молчание Кевин. — Выход в город под наблюдением профессионального героя. Нас разобьют на группы по трое. — Я знаю. — Айзава назначил тебя в одну группу с Эндрю. И со мной. Натаниэль замер. — Когда ты узнал? — Полчаса назад. Заглянул в расписание. — Кевин наклонился ближе. — Я не знаю, почему он так сделал. Возможно, хочет, чтобы мы присматривали друг за другом. Возможно, это какая-то проверка. Но что бы ни случилось завтра в городе, мы должны работать как команда. Ты, я и... — он бросил короткий взгляд в сторону Эндрю, — ...и наш персональный кошмар. — Ты боишься его, — констатировал Натаниэль. — Нет. Я боюсь того, что случится, если его вывести из равновесия. — Кевин поднялся, собирая поднос. — Будь готов к шести утра. Встречаемся у главных ворот. Он ушел, и Натаниэль остался один. Он смотрел в свою тарелку, но видел перед собой только золотистые глаза, лишенные какого-либо выражения. «Ты — головоломка». Завтра они окажутся в реальных условиях. Без тренировочных стен, без Айзавы, готового вмешаться, без страховочных сетей. Только он, Кевин и Эндрю — в городе, который может преподнести любой сюрприз. Мысль должна была пугать. Но вместо страха Натаниэль чувствовал странное, почти болезненное предвкушение. Ночь перед патрулированием выдалась душной. Воздух в комнате стоял тяжелый, насыщенный влагой и обещанием грозы. Натаниэль лежал поверх одеяла, глядя в потолок, и думал о том, что сказал Кевин. «Он никогда не прикасается к людям». Палец, коснувшийся его груди. Холод, проникший под кожу. И что-то еще — что-то, что Натаниэль не мог определить. Он поднялся с кровати и подошел к балконной двери. За стеклом мерцали огни ночного города, размытые начинающимся дождем. Капли стучали по стеклу, создавая ритм, похожий на биение сердца. Балкон соседней комнаты был пуст. Натаниэль постоял у окна еще минуту, затем вернулся в кровать. Сон пришел не сразу, но когда пришел, он был глубоким и лишенным сновидений — словно кто-то выключил его сознание, как лампочку.