Отражения в безветренном озере

Осень в Облачных Глубинах пахла сырой хвоей и старыми книгами. Туман, вечный спутник здешних гор, заползал даже в самые укромные уголки Резиденции Лань, стирая границы между острыми пиками павильонов и тяжелым, низким небом. Цзян Чэн ненавидел этот запах. Он напоминал ему о сырости Пристани Лотоса после наводнения, о мокрой шерсти чужих собак и о беспомощности. Но выбирать не приходилось. Глава Цзян прибыл в Гусу Лань с официальным визитом — обсудить патрулирование спорных территорий и обменяться сведениями о темных тварях, активизировавшихся с приходом холодов. Закончив дела, он намеревался убраться отсюда с первыми лучами солнца, но, как назло, проклятая рана дала о себе знать. Ночная охота, случившаяся четыре дня назад на границе Юньмэна, прошла не так гладко, как хотелось бы. Гуй-оборотень, притворившийся безобидным болотным огоньком, полоснул его по рёбрам когтями, напитанными гнилостным ци. Удар был неглубоким, но скверным. Яд проник под кожу, и рана упорно не желала затягиваться, сочась сукровицей. В Пристани Лотоса он кое-как обработал её сам, залив жгучей настойкой и стянув бинтами, но долгий перелёт на мече и напряжение последних двух дней сделали своё дело. Цзян Чэн чувствовал, как тонкая, но настойчивая боль иглой ввинчивается в правый бок при каждом вдохе. Он не собирался показывать слабость. Только не здесь. Только не перед ним. Лань Сичэнь сидел напротив, прямой, как кипарис на утёсе, и перебирал струны цисяня. Тихая, умиротворяющая мелодия плыла по залу, призванная, очевидно, сгладить неловкость их уединённой встречи. Деловые переговоры были окончены час назад, но Цзэу-цзюнь, со свойственной ему убийственной вежливостью, предложил выпить чаю. Отказаться, не потеряв лица, было невозможно. Цзян Чэн сжимал в пальцах пиалу с уже остывшим улуном. Белые одежды, траурный шёлк клана Лань, раздражали его до скрежета зубовного. Лань Сичэнь оставался единственным, кто не сменил церемониальные цвета даже после того, как правда о Цзинь Гуанъяо выплыла наружу. Словно носил вечный траур по собственной наивности. Это было так похоже на него — выставлять свою вину напоказ, как незаживающую язву, всем своим видом говоря: «Смотрите, я недостаточно зорок, я ошибался в людях». — Глава Цзян, вы чем-то встревожены, — произнёс Лань Сичэнь, и его голос, мягкий и обволакивающий, как этот проклятый горный туман, вторгся в мысли Цзян Чэна. Музыка стихла. Цзян Чэн вздрогнул, осознав, что мелодия оборвалась, а он и не заметил. Хватка на пиале стала крепче. — Это не ваша забота, Цзэу-цзюнь, — отрезал он, поднося, наконец, напиток к губам. Движение вышло резким, и тупая боль в боку тут же отозвалась острой вспышкой. Он сжал челюсти, подавив гримасу. — Дела клана решены. Завтра на рассвете я улетаю. — До рассвета ещё долго, — Лань Сичэнь отставил свой инструмент и мягким жестом поправил широкий рукав. Его взгляд, ясный и тёплый, как янтарный мёд, скользнул по фигуре гостя. — Вы похудели. И цвет лица у вас нездоровый. — Переутомление, — бросил Цзян Чэн. — Не всем же сидеть в медитациях сутками. — Вы злитесь, — констатировал Цзэу-цзюнь с той тихой печалью, от которой у Цзян Чэна обычно сводило скулы. Но сейчас к привычному раздражению примешалось что-то ещё. Головокружение. Перед глазами всё чуть поплыло, и пламя свечей на столе пустилось в медленный хоровод. Он резко поставил пиалу, и фарфор жалобно звякнул. — Я пойду, — он поднялся на ноги, и это было ошибкой. Мир совершил предательский кульбит. Пол ушёл из-под ног, а в боку, под рёбрами, словно раскалённая кочерга провернулась в ране. Цзян Чэн попытался опереться на стол, но пальцы, онемевшие и непослушные, сорвались с полированного дерева. Падения не случилось. Сильные руки подхватили его за мгновение до того, как колени коснулись циновок. От Лань Сичэня пахло сандалом и горькими травами — запах спокойствия, который сейчас казался невыносимым. Цзян Чэн зашипел сквозь зубы, инстинктивно вцепившись в плечо главы Лань. Шёлк под его пальцами сбился в складку. — Вы ранены, — голос Цзэу-цзюня прозвучал над самым ухом. В нём не было вопроса, только сухая, тревожная констатация факта. Свободной рукой он уже отводил часть тёмно-фиолетового верхнего халата, безошибочно найдя взглядом влажное пятно, проступившее на ткани. — Яд. — Не трогайте! — рявкнул Цзян Чэн, пытаясь вырваться. Но тело предательски обмякло, а движения стали вялыми и неубедительными. — Это пустяк. Я справлюсь сам. — Прошу вас, не упрямьтесь, — в голосе Лань Сичэня прорезались металлические нотки, которых Цзян Чэн никогда раньше не слышал. Он без видимых усилий удержал рвущегося мужчину, словно усмиряя дикого зверя. — Яд гнилостного ци. Если его не вывести полностью, он разъест не только плоть, но и золотое ядро. Вам ли не знать. Золотое ядро. Последний, болезненный укол в самое сердце. Да, ему ли не знать. Он терял его однажды. Цзян Чэн перестал вырываться. Он стоял, тяжело дыша, в кольце чужих рук, и в голове билась только одна ядовитая мысль: «Опять. Опять я показываю слабость. Опять перед ним». — Идите к чёрту, Цзэу-цзюнь, — выдохнул он, но сил вложить в слова привычный яд уже не осталось. Получилось жалко, почти просительно. Лань Сичэнь не ответил на колкость. Он лишь слегка перехватил свою ношу, закидывая руку Цзян Чэна себе на плечи. — Обопритесь на меня, глава Цзян. Здесь недалеко до моих покоев. Там есть все необходимые лекарства. Я провожу вас. — Я в состоянии дойти до своих комнат, — упрямо пробормотал Цзян Чэн, но всё же позволил вести себя. Ноги заплетались, и каждый шаг отдавался в боку новой вспышкой боли. Он ненавидел свою слабость. Ненавидел это место. И особенно сильно ненавидел то предательское чувство облегчения, которое разлилось в груди от тепла чужого тела и твердой уверенности, с которой Лань Сичэнь вёл его по тёмным коридорам. Они шли в тишине. Цзян Чэн сосредоточился на том, чтобы не рухнуть, считая шаги и сжимая зубы до скрежета. Лань Сичэнь молчал, и эта тишина была красноречивее любых слов. «Я знаю, что тебе больно. Я знаю, что ты скрываешь. Но спорить сейчас бесполезно». У дверей его временных покоев Цзян Чэн всё же попытался отстраниться. — Дальше я сам, — прохрипел он. — Нет, — мягко, но непреклонно ответил Лань Сичэнь, отодвигая створку двери. — Вы упадёте в обморок, не дойдя до кровати. Он уложил сопротивляющегося, но уже обессиленного Цзян Чэна на постель. Движения его были бережными, почти ритуальными. Зажёг масляную лампу. Достал из рукава маленький нефритовый флакон. — Расстегните одежду, глава Цзян. Или это придётся сделать мне. Цзян Чэн, лежащий на подушках, пропахших чужой чистотой, на мгновение прикрыл глаза. Ситуация вышла из-под его контроля окончательно и бесповоротно. Гниль разъедала не только рану, но и гордость. — Только попробуйте, Цзэу-цзюнь, — выдохнул он, непослушными пальцами берясь за завязки пояса, — и я клянусь, завтра же подниму эту тему на Совете Глав. Как Глава Лань нарушил личные границы Главы Цзян. Лань Сичэнь, опускаясь на колени рядом с постелью и разматывая чистые бинты, вдруг позволил себе тень улыбки. Слабой, как горный туман, но несомненной. — Как будет угодно главе Цзян. Но сначала я всё же спасу вам жизнь. Потерпите, пожалуйста. Будет немного больно. И Цзян Чэн вдруг понял, что ненавидит эту улыбку даже сильнее, чем весь остальной, пропахший хвоей и старыми книгами, мир.