Эффект бабочки

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

— Эй... — позвал он, не надеясь на ответ. — Кто-нибудь...

Голос утонул в пространстве, не отразившись ни от чего. Он чувствовал себя муравьем, затерявшимся в складках бесформенного, безмерного. Беспомощным, голым и бесконечно маленьким. Обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь, которая была вызвана не только холодом, но и подступающей паникой. Взгляд метался по сторонам, ища хоть какую-то опору, хоть что-то, что могло бы опровергнуть этот безумный кошмар. Но реальность была неумолима: он стоял посреди гигантской пустыни…

— Этого не может быть, — повторил он, вцепившись пальцами ног в жесткую ткань.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Вечер, густой и тягучей патокой медленно заполнил гостиную, скрадывая углы, превращая привычную мебель в смутные, расплывчатые силуэты, пока единственным островком стабильности в этом сумеречном море оставался диван, озаренный свечением экрана смартфона. Аластор, чьи конечности приобрели ту приятную, ватную тяжесть, какая бывает после долгой недели и пары банок холодного пива, полулежал в совершенно неподобающей позе: одна нога свисала с подлокотника, другая упиралась пяткой в спинку, а голова покоилась где-то в районе стыка подушек. В руке он лениво балансировал почти пустой склянкой, а на груди у него, устроившись с комфортом восточного падишаха, восседал Люцифер. Фей, в свою очередь, очевидно, переоценил свои возможности в битве с земным алкоголем. Сладкий яблочный сидр, который Ал ради шутки налил в перевернутую пластиковую крышечку, оказался для крошечного организма существа чем-то вроде амброзии, смешанной с чистым ракетным топливом. Теперь Люц, раскрасневшийся, с растрепанными волосами, но такой радостный, пытался сфокусировать взгляд на мелькающих картинках в телефоне, то и дело тыкая пальчиком в стекло невпопад. — Нет, ты погляди на этого... — пробормотал Аластор, лениво пролистывая ленту новостей и останавливаясь на видео с неуклюжим енотом. — Напоминает мне кое-кого, вчера пытавшегося стащить сахарницу и запутавшегося в салфетке. Люцифер икнул, и изо рта у него вырвалось маленькое облачко золотистых искр, которые тут же осыпались на человеческую футболку, но, лишь растаяли, оставив за собой слабый запах озона и карамели. — ☆:･ﾟ... , — прозвенел он вялым возмущением, пытаясь встать, (но его нога соскользнула с пуговицы на рубашке Аластора, и он плюхнулся обратно на мягкую ткань.) — ☆:･ﾟ’★ . Мужчина потянулся к пачке рифленых чипсов, балансирующей на краю его живота, выудил одну, огромную и маслянистую, и с хрустом откусил половину. Люцифер тут же оживился, забыв про гравитацию, и, пошатываясь, пополз к пакету, требовательно дергая человека за рубашку. — ☆:･ﾟ! , — потребовал он, и мужчина, закатив глаза, протянул ему крошечный обломок чипса, который для фея был размером с добрый противень. Люцифер обхватил добычу обеими руками и принялся грызть ее с усердием, роняя соленые крошки прямо на шею человеку. — Знаешь, — задумчиво протянул Ал, глядя в потолок, — А ведь неплохо сидим. Никогда бы не подумал, что бедроттинг бывает таким расслабляющим… Он потянулся к старому патефону, стоявшему на столике рядом, и, не глядя, щелкнул переключателем. Игла с характерным шипением опустилась на пластинку, и комнату наполнили звуки джаза. — ☆:･ﾟ~! , — воскликнул Люцифер, вскакивая на ноги. Крылья затрепетали, пытаясь поднять его в воздух, но координация была безнадежно нарушена: фея занесло влево, он описал кривую петлю и врезался в подбородок человека. — ☆:･ﾟ... . — Танцор диско, — фыркнул Аластор, аккуратно подцепляя его пальцем и возвращая в вертикальное положение на своей груди. — Сиди уж, пока не улетел в камин. Но музыка делала свое дело. Веки тяжелели, реальность становилась мягкой, как пуховое одеяло. Ал сам не заметил, как телефон выпал из его ослабевшей руки, скатившись на ковер. Джаз превратился в далекий, убаюкивающий гул. Лу, окончательно сморенный, свернулся калачиком прямо там, где засел — в ложбинке между ключицами парня, уткнувшись носом в теплую шею. Его крылья расслабленно легли на кожу человека, и в месте их соприкосновения начала пульсировать едва заметная, теплая вибрация. Тот самый магический узел, завязанный в холодном склепе, теперь, подогретый алкоголем и расслабленным состоянием обоих, начал вдруг резонировать. Крылья фея вспыхнули, пуская по венам Аластора странные, щекочущие импульсы. Золотая пыльца, срываясь с пластинок, не исчезала, а впитывалась в человека, обволакивая его, проникая в него, подстраивая под искаженную пьяным сном реальность. Человек глубоко вздохнул во сне, и мир вокруг дрогнул, подготавливаясь к невозможному кувырку.

❀✿❀

Сквозь мутную, вязкую пелену сна, отягощенную хмелем, сознание Аластора, теперь уже полегчавшее и свежее, пробивалось медленно и неохотно, словно утопающий, всплывающий со дна глубокого, илистого озера. На удивление, он проснулся посреди ночи, что на его памяти было редким явлением. Первым ощущением, заставившим его поморщиться и инстинктивно сжаться в комок, стал пронзительный, кусачий холод, который, казалось, исходил не из приоткрытого окна, а от самой поверхности, на которой он лежал. Это было странно и неправильно: диван, этот старый, продавленный, никогда не отличался такой жесткостью, граничащей с грубостью наждачной бумаги. Он попытался нащупать рукой привычную мягкость велюра, но вместо этого его пальцы скользнули по чему-то твердому, волокнистому и невероятно рельефному, напоминающему толстые корабельные канаты, сплетенные в тугой-тугой узел. «— Какого черта...» — пронеслась в голове вялая мысль, еще не облаченная в слова. Человек, кряхтя и чувствуя, как каждый сустав отзывается протестующим скрипом, приподнялся на локте, и тут же осознал вторую, не менее тревожную деталь: он был совершенно наг. Одеяло, которым он, кажется, укрывался (или это был плед?), исчезло, оставив его на растерзание сквознякам, которые теперь казались не легким дуновением ночного ветерка, а настоящими арктическими порывами, хлещущими по оголенной коже. Он с трудом разлепил глаза, ожидая увидеть привычный потолок с трещинкой в углу, но вместо этого его взор уперся в необъятную серую пустыню, уходящую, казалось, за горизонт. «Ландшафт» под ним был испещрен глубокими бороздами и ущельями, в которых разгуливали тени. Ал осел, обхватив себя руками в попытке сохранить остатки тепла, и ошарашенно огляделся. Пропорции мира были нарушены самым гротескным, самым невозможным образом. Где-то вдалеке, за краем этой серой равнины, возвышалась темная, размытая громада, которую он с трудом опознал как спинку дивана, теперь казавшуюся неприступной стеной. Но самым пугающим было то, что возвышалось справа от него. Это была гора. Настоящий горный хребет нагроможденный из ткани, отбрасывающий длинную, зловещую тень. Аластор прищурился, пытаясь сфокусировать зрение, и его сердце пропустило удар, когда он различил в кипе складок знакомый узор — красную клетку на черном фоне. Это его рубашка. Только вот пуговицы на ней теперь были размером с канализационные люки, а воротник мог бы послужить навесом для целой торговой палатки. — Нет, — прошептал он, и его голос, лишенный привычного резонанса, прозвучал тонко и жалко, растворяясь в гулкой тишине гигантской комнаты. — Этого не может быть. Я просто... я просто очень сильно пьян. Он зажмурился, досчитал до трех и снова открыл глаза, надеясь, что галлюцинация рассеется, но гора одежды никуда не делась, а холодный воздух продолжал безжалостно щипать его голую спину. Медленно перевел взгляд на свои руки, потом на ноги. Осознание обрушилось на него не сразу, но накатило тяжелой, удушливой волной: он не просто проснулся голым на диване. Он уменьшился…. Эта мысль была настолько абсурдной, настолько чуждой его рациональному уму, что он оттолкнул её, как назойливую муху. Нет. Невозможно. Это какой-то бред, кошмар, вызванный тем дешевым сидром, который он имел неосторожность купить. Может, отравление? Галлюцинации? Аластор медленно поднялся на ноги, и это простое действие оказалось настоящим испытанием. Поверхность под ним пружинила и прогибалась, словно он шел по натянутому батуту. Ему приходилось балансировать, расставляя руки в стороны, чтобы не провалиться ногой в щель между гигантскими нитями плетения. Он сделал неуверенный шаг, потом другой, поворачиваясь вокруг своей оси и озираясь с возрастающим ужасом. Все вокруг было чудовищно огромным и до боли знакомым одновременно. Вон там, на горизонте, высился черный монолит — пульт от телевизора. Его кнопки напоминали прорезиненные площадки для вертолетов, а красный огонек индикатора казался зловещим глазом циклопа. Чуть дальше, за холмом из складки простыни, виднелась блестящая, маслянистая скала — обломки чипсов. Аластор сглотнул, чувствуя, как пересохло горло. Звуки изменились. Тихий ночной шорох за окном превратился в гулкий, низкочастотный рокот, похожий на шум прибоя. Даже собственное дыхание казалось ему оглушительным, свистящим ветром в пещере. — Эй... — позвал он, не надеясь на ответ. — Кто-нибудь... Голос утонул в пространстве, не отразившись ни от чего. Человек чувствовал себя муравьем, затерявшимся, беспомощным, (голым) и бесконечно маленьким. Он обхватил себя за плечи, пытаясь унять дрожь, которая была вызвана не только холодом, но и подступающей паникой. Взгляд его метался по сторонам, ища хоть какую-то опору, хоть что-то, что могло бы опровергнуть этот безумный кошмар. Но реальность была неумолима: он стоял посреди гигантской пустыни, которая еще вчера была его уютным диваном, и чувствовал себя самой ничтожной пылинкой во вселенной. Где-то наверху, в недосягаемой вышине, тускло мерцала люстра, похожая теперь на далекое созвездие. Мужчина задрал голову, и у него закружилась голова от масштаба открывшейся бездны. — Этого не может быть, — повторил он, словно заклинание, вцепившись пальцами ног в жесткую ткань. — Просто проснись, Аластор. Проснись, черт возьми! Он зажмурился изо всех сил, до цветных кругов перед глазами, и ущипнул себя за предплечье, но когда он снова открыл глаза, мир остался прежним — гигантским, равнодушным и пугающим. Внезапно пространство озарилось мягким, золотистым свечением. Из-за гряды гигантских подушек, плавно планируя на потоках воздуха, вынырнула фигура. Это был фей, но теперь он не казался крошечной искрой, которую можно спрятать в кармане. Для уменьшившегося Аластора он был ровней — такого же роста, такого же масштаба. Его крылья, тончайшие пластины из света и магии, распахнулись за спиной широким, изящным веером, переливаясь блеском отполированных бриллиантов. Они двигались беззвучно, лишь легкий ветерок, поднятый их взмахами, коснулся лица человечка. Растрепа-фей после сна, высветился забавным пушистым одуванчиком, с застывшим на лице выражением крайнего, возведенного в абсолют изумления. Он завис в воздухе, часто моргая, ведь он совершенно не верил своим глазам. — Аластор?.. — произнес Лу, и его голос прозвучал не как привычный звон, а как обычная, человеческая речь — ясная, чистая, с легкой хрипотцой от волнения. — Ты почему... такой? Аластор же, не в силах сразу осознать эту перемену — говорящий фей, его рост, собственный размер, — отреагировал инстинктивно. Мозг, перегруженный паникой и похмельем, выдал сигнал тревоги. Увидев надвигающуюся на него светящуюся фигуру, он дернулся назад, споткнулся о свою же ногу и шлепнулся на задницу. Он заскреб ногами, пытаясь отползти подальше. — Не подходи! — хрипло выкрикнул человек, вскакивая на ноги. Не дожидаясь ответа, не пытаясь разобраться, он развернулся и рванул прочь. Бежать по дивану оказалось сущей пыткой. Ноги вязли в мягкой обивке, он спотыкался о гигантские петли нитей, проваливался в микроскопические ямки. Сердце колотилось где-то в горле, заглушая все остальные звуки. Впереди, словно спасительный утес, выросла та самая маслянистая скала — чипсы. Ал не успел затормозить. Он с размаху врезался в одну из плечом, сбив дыхание. Попавшая под его ступню крошка оказалась твердой, но скользкой. Ноги поехали по жирной поверхности, и он, нелепо взмахнув руками, полетел кубарем вперед. Мир завертелся калейдоскопом серых и желтых пятен. Он приземлился жестко, прямо на что-то твердое, изогнутое и не особо гладкое. То была целая чипсина, выпавшая из пачки — гигантская, золотистая лодочка, усыпанная кристаллами соли и приправ. Она балансировала на краю гладкой простыни, небрежно брошенной на край дивана и от удара качнулась, сдвинулась с места и... поехала. Теперь, под весом Аластора, она превратилась в безумные сани, скользящие по идеально ровному, атласному склону. Парень вцепился в края своего хрустящего транспортного средства побелевшими пальцами, зажмурившись от ужаса. Чипсина набирала скорость. Мимо проносились складки ткани, похожие на снежные дюны. Ветер бил в лицо. Он несся вниз, в бездну, туда, где заканчивался диван и начинался далекий, пугающий пол. — Стой! Куда ты?! — донесся сверху встревоженный голос Люцифера, но было уже поздно. Мужчина вжался в соленое дно своей "лодки". Это было похоже на самый безумный аттракцион в парке развлечений, который кто-то построил без чертежей и какого-либо здравого смысла. Ветер свистел в ушах, выбивая слезы из глаз. Его желудок подпрыгивал к горлу на каждом «трамплине». Чипсину трясло, подбрасывало, она кренилась на виражах, грозя перевернуться и вышвырнуть своего пассажира в бездну. Он же, в свою очередь, инстинктивно наклонялся в противоположную сторону, балансируя на грани падения, чувствуя себя безумным серфером, оседлавшим волну. — Черт, черт, черт! — Вырывалось у него сквозь стиснутые зубы, пока он летел навстречу полу, который стремительно приближался, расстилаясь внизу бесконечным ворсистым морем. Внезапно "трасса" кончилась. Простыня оборвалась, и чипсина вылетела в свободное падение. На долю секунды наступила невесомость. Аластор, зажмурившись, почувствовал, как сердце замерло. А затем гравитация безжалостно дернула вниз. Удар был мягким, но пружинистым. Соленая вагонетка со вкусом паприки врезалась в густой ворс ковра, подпрыгнула, перевернулась в воздухе и с глухим хрустом разломилась пополам, катапультировав своего пассажира. Тот пролетел, кувыркаясь, и с размаху зарылся лицом в мягкие, пахнущие пылью заросли. Он лежал неподвижно, пытаясь отдышаться и убедиться, что все кости целы. Ворс ковра окружал его со всех сторон. Аластор с трудом поднялся на четвереньки, отплевываясь от грязи. — Отлично, — прохрипел он. — Просто замечательно. Голый, маленький, в каком-то... дерьме. Что дальше, вашу мать? Дракон? Он встал на ноги и, стараясь не думать о своей наготе, начал пробираться сквозь эти шерстяные джунгли. Он шел наугад, надеясь выбраться на открытое пространство. Вскоре ковер поредел. Ал ускорил шаг, радуясь просвету, и выскочил на гладкую, холодную равнину паркета. Движимый слепым инстинктом самосохранения и подгоняемый ужасом, сделал еще несколько отчаянных, нетвердых шагов по предательски скользкому паркету, прежде чем твердь под его ногами внезапно исчезла, уступая место зияющей, бездонной пустоте. Это была всего лишь щель между рассохшимися от времени половицами — досадный, но привычный дефект старого дома, который он не раз обещал себе заделать, — однако сейчас, для существа его нынешних ничтожных размеров, она разверзлась глубоким, узким, пыльным каньоном, ведущим в самое сердце тьмы. Он рухнул вниз, сбив дыхание и больно ударившись плечом о шершавый, неотесанный край доски, и приземлился на что-то мягкое и затхлое в сыром мраке подполья. Здесь царила тишина настороженная, хищная. Слабый свет, пробивавшийся сверху тонкой, как лезвие ножа, полоской, едва освещал пространство, заваленное мусором вековой давности, превращая обычные пыльные комки в зловещие, бесформенные барханы. Ал замер, боясь даже вздохнуть, и его сердце колотилось о ребра так неистово, что казалось, этот глухой ритм эхом разносился по всему подполью, выдавая его присутствие каждому здешнему обитателю, если таковые имелись. Вдруг, из самой густой, непроглядной тьмы в углу донесся шорох — тихий, но отчетливый скрежет когтей по дереву, сопровождаемый тяжелым, сиплым дыханием. Человек-лилипут медленно, преодолевая сковавший мышцы паралич, повернул голову. Из мрака на него смотрели два маленьких глаза-бусинки, мерцающие в полутьме влажным, красноватым блеском. Длинные усы подрагивали, жадно втягивая воздух, а желтые, кривые резцы обнажились в голодном, предвкушающем оскале. Крыса. Она была огромной, монструозной, настоящим левиафаном, по сравнению с которым он сам казался не более чем жалкой закуской. Ее лысый, розовый хвост, покрытый жесткой щетиной, тянулся во тьму, словно толстая, извивающаяся змея, а мощные лапы, готовые к прыжку, напряглись под серой, лоснящейся шкурой. Зверь сделал шаг вперед. И парень, не в силах оторвать взгляда от этого кошмарного видения, попятился, пока не уперся спиной в холодную, влажную стену, осознавая с леденящей ясностью: бежать некуда. Зверюга зашипела, прижав уши к голове, и сжалась, готовясь к смертельному броску. Аластор зажмурился, инстинктивно выставив перед собой руки в жалкой, бессмысленной попытке защититься. Но вместо боли и удара, на него сверху обрушился вихрь ослепительного, теплого света. Крыса клацнула челюстями в пустоте, издав разочарованный, злобный писк, который тут же затих где-то далеко внизу. Чьи-то руки — неожиданно твердые и горячие — подхватили парня под подмышки, удерживая на весу, словно нашкодившего котенка. Но паника, затуманившая разум, не позволяла ему осознать спасение: инстинкт, взвинченный до предела встречей с чудовищем из подполья, требовал лишь одного — свободы и бегства. Он отчаянно дернулся, извиваясь всем телом, и, воспользовавшись моментом замешательства своего спасителя, выскользнул из захвата, с глухим шлепком приземлившись босыми пятками на прохладный паркет. Не оглядываясь, не разбирая дороги, подгоняемый лишь животным ужасом, он сорвался с места и рванул прочь от источника света, прочь от всего, что казалось ему угрозой в этом перевернутом, искаженном мире. Его ноги несли его в единственном направлении, которое сулило хоть какое-то укрытие от этого кошмара, — под спасительную, нависающую громаду дивана, где царил полумрак и где, как ему помнилось, он оставил еще не убранные после вчерашней попойки пустые стеклянные бутылки. Он нырнул в тень, проскальзывая между массивными деревянными ножками, и оказался в странном, звенящем лесу. Бутылки из-под пива и сидра, которые он так небрежно сдвинул ногой под диван прошлой ночью, теперь возвышались вокруг него, как гигантские, полупрозрачные башни из зеленого и коричневого стекла. Свет, проникавший сюда лишь отраженными лунными бликами, преломлялся в их изогнутых боках, создавая причудливую игру теней. Аластор, задыхаясь, прижался спиной к холодному стеклу одной из бутылок, сползая вниз, пока не коснулся пола, и обхватил колени руками, пытаясь унять бешеную дрожь, сотрясающую все его тело. Он замер, вслушиваясь в тишину, нарушаемую лишь его собственным хриплым дыханием, и ожидая, что сейчас, вот-вот, за ним придет то, от чего он так отчаянно убегал. Снаружи, у самого входа в это подземелье, возникло мягкое, золотистое свечение. Фей, не пытаясь больше летать в этом тесном пространстве, опустился на пол и медленно, ступил в лабиринт. Его шаги бесшумны, но свет, исходивший от него, выдавал каждое движение. И этот свет, попадая в ловушку стеклянных стен, начинал играть злую шутку. В одной бутылке отражение Лу вытянулось, став похожим на тонкую, извивающуюся свечу; в другой — сплющилось, превратившись в широкое, гротескное пятно света. В третьей, где стекло было толще и темнее, он отразился сразу в нескольких проекциях, и казалось, что целая армия существ медленно, шаг за шагом, окружает убежище Аластора. Фей шел не спеша, скользя взглядом по искривленным коридорам, и его многочисленные отражения повторяли это движение с пугающей синхронностью. Он то исчезал за поворотом, то возникал вновь — сразу в трех местах. Аластор, затаив дыхание, следил за этим безмолвным шествием, не в силах понять, где настоящий Люцифер, а где лишь игра света и стекла, и от этого его сердце сжималось в ледяной комок страха. Люцифер знал, что Аластор где-то здесь, затаился, сжавшись в комок, напуганный до смерти этим безумным превращением.       Поэтому он сделал то, что когда-то сделал для него сам человек. — Эй... — тихо позвал он, и его голос, лишенный привычного звона, прозвучал мягко и вкрадчиво, эхом отражаясь от стеклянных стен. — Я знаю, что ты здесь. Я тебя не обижу. Он медленно опустился на колени, стараясь казаться меньше, безопаснее, и протянул руку вперед, в пустоту коридора, ладонью вверх. — Не бойся, — продолжил он, чуть склонив голову набок, точно так же, как делал его друг, когда пытался выманить его из-за пачки муки. — Я просто... я просто хочу помочь. Выходи. Пожалуйста. Его пальцы слегка шевельнулись, приглашая, и свет от его крыльев стал мягче, теплее, заливая пространство вокруг уютным, янтарным сиянием, разгоняя зловещие тени. Он ждал, терпеливо и неподвижно, всматриваясь в темноту за бутылочными башнями, надеясь увидеть ответное движение, хоть какой-то сигналл того, что его услышали. — Я не враг тебе, Ал, — прошептал он. — Я друг. Помнишь? Аластор сидел, обхватив колени руками, и дрожал, чувствуя, как холодный пол вытягивает из него последние крохи тепла. Его взгляд метался по гладким, изогнутым поверхностям, в которых отражался искаженный свет, и каждый блик казался ему угрозой, каждый отблеск — хищным глазом, следящим за ним из темноты. Ему хотелось поверить. Хотелось выйти на этот теплый, янтарный свет, который так манил и обещал безопасность. Но инстинкт самосохранения, первобытный страх перед неизвестным, пригвоздил его к месту. Он лишь сильнее вжался спиной в холодное стекло, зажмурился и попытался стать невидимым, раствориться в тени, надеясь, что если он будет сидеть достаточно тихо, этот безумный сон закончится, и он проснется в своем нормальном теле, на своем нормальном диване. — Это нереально, — шептал он одними губами, чувствуя вкус пыли на языке. — Это все нереально. Просто не выходи. Не выходи... Люц замер, так и не дождавшись ответа. Он медленно поднялся с колен, и его взгляд, блуждающий в поисках спрятавшегося человека, наткнулся на собственное отражение в выпуклом боку бутылки из-под темного эля. Из стекла на него смотрело странное существо: растрепанное, с горящими рубиновым огнем глазами и огромными, неестественно яркими крыльями за спиной. Он коснулся пальцами своей щеки, и отражение повторило этот жест. — Может... это мне все снится? — прошептал он, глядя в свои же расширенные зрачки. — Может, это я сошел с ума? Мысль эта, холодная и липкая, закралась в его сознание, заставляя сердце пропустить удар. За сотни лет своего существования, наполненного магией и чудесами, он видел многое, но никогда — никогда! — его сила не вытворяла ничего подобного. Уменьшить человека! Превратить взрослого мужчину в крошечку? Это было за гранью его понимания, за гранью правил, которые он знал. Он знал о себе многое, но далеко не все. В глубине его памяти, запертые за семью печатями, дремали тайны его происхождения и истинной природы его дара, тайны, к которым он боялся прикасаться даже в мыслях. Но сейчас, глядя на свое искаженное отражение в грязном стекле, он впервые почувствовал, как этот неведомый, древний потенциал шевелится внутри него, пугая своей непредсказуемостью. — Нет, — тряхнул он головой, отгоняя наваждение. — Аластор там. Я чувствую его. Я не сплю. — Но в его голосе уже не было прежней уверенности. Ал, наблюдая из своего пыльного убежища за тем, как это сияющее существо, сжавшись в комок перед отражением, ведет с собой тихую, полную сомнений беседу, почувствовал, как волна иррационального, почти истерического раздражения перекрывает даже леденящий душу страх. Вся эта ситуация — унизительный голый забег по ковровым джунглям, встреча с зубастым монстром из подполья, а теперь еще и этот стеклянный лабиринт, где он вынужден прятаться, как загнанная мышь, — была настолько идиотской, настолько нелепой в своей жестокости, что его нервы, натянутые до предела, наконец лопнули с глухим звоном. — Да чтоб тебя... — прошипел он сквозь стиснутые зубы, и его голос, срываясь на хриплый, злой шепот, эхом отразился от изогнутых стенок бутылок, искажаясь и множась. — Романтика, твою мать! Эта фраза, брошенная им когда-то в первую, одинокую ночь в этом проклятом доме, полная сарказма и бессильной злости на судьбу, сейчас, в темноте под диваном, прозвучала как пароль, как магический ключ, открывающий дверь обратно в реальность. Люцифер вздрогнул всем телом, словно его пронзило электрическим разрядом. Он замер, затаив дыхание и прислушиваясь к затихающему эху знакомого голоса, а затем его лицо, еще секунду назад искаженное страхом и неуверенностью, озарила такая яркая, такая безумная, всепоглощающая радость, что, казалось, само пыльное пространство вокруг стало светлее и теплее. Тяжелые, липкие сомнения, мысли о собственном безумии, страх перед неведомой силой — все это мгновенно испарилось, сгорело в огне этого узнавания, уступив место облегчению. — Аластор! — выкрикнул он, и этот крик, полный торжества и детского восторга, разорвал тишину лабиринта. — Это все-таки ты! Ты настоящий! Он подпрыгнул на месте, оттолкнувшись от пола с такой силой, что едва не задел головой низкий, давящий «потолок», и, не теряя больше ни секунды на раздумья, сорвался с места, устремляясь на звук этого ворчливого, такого знакомого голоса, словно мотылек, летящий на огонь маяка, сметая на своем пути тени, страхи и разделяющее их расстояние. В одно мгновение, повинуясь лишь безудержному порыву его сердца, гнетущий полумрак поддиванного царства был разорван ослепительным взрывом сияния: Люци распахнул свои крылья во всю их искрящуюся ширь, заливая каждую трещину, каждый пыльный угол и каждую изогнутую поверхность стеклянного лабиринта теплым, жидким золотом света. Он мгновенно выхватил взглядом сжавшуюся фигуру человека и с безрассудным взмахом руки — жестом, продиктованным скорее оголенной эмоцией, нежели осознанным заклинанием, — высвободил импульс необузданной магии, которая с грохотом разметала тяжелые стеклянные бутылки в стороны, словно сухие осенние листья, расчищая путь между ними. Прежде чем парень успел хоть как-то среагировать или даже поднять руку, чтобы заслониться от этого внезапного божественного вмешательства, золотая комета сорвалась с места и, преодолев разделяющее их расстояние в один удар сердца, врезалась в него с силой пушечного ядра. Инерция удара опрокинула их, заставив покатиться кубарем по пыльному паркету в запутанном клубке конечностей и крыльев, пока, наконец, это хаотичное движение не замерло, оставив Аластора, судорожно хватающего ртом воздух, распластанным на спине, а растрепанного, сияющего и тяжело дышащего Люцифера — победоносно восседающим верхом на чужих ничем не прикрытых бедрах. Фей, оказавшись верхом на человеке с наружностью победителя, оседлавшего строптивого скакуна, навис над ним, уперевшись ладонями в его вздымающуюся, обнаженную грудь, и тяжело, судорожно дышал, словно только что преодолел не расстояние в пару дециметров, а Гранд каньон. Его лицо, обрамленное растрепанным, сияющим нимбом золотых волос, озаряла та безумная, экстатическая, граничащая с истерикой улыбка, какая бывает лишь у тех, кто, стоя на краю гибели, внезапно обретает почву под ногами; его глаза, огромные, влажные и блестящие, как два драгоценных рубина, лихорадочно, с жадной, почти болезненной одержимостью скользили по лицу Аластора, впитывая каждую черточку, каждую тень испуга, каждое знакомое выражение, словно пытаясь убедиться, что это не мираж. Парень же, буквально пригвожденный к пыльному полу весом этого внезапно обретшего плотность и тяжесть существа, лежал абсолютно неподвижно, парализованный шоком, широко распахнул глаза. Его разум, и без того расшатанный, истерзанный чередой невозможных, сюрреалистичных событий, категорически отказывался принимать этот абсурдный финал, где крошечный, эфемерный, почти невесомый фей превратился в горячего, осязаемо живого парня, сидящего на нем с такой бесцеремонной интимностью, что у мужчины перехватило дыхание, и единственное, на что он был сейчас способен — это судорожно сглатывать вязкую слюну, чувствуя, как его собственное сердце бьется о ребра с такой силой, будто пытается проломить грудную клетку прямо под тонкими, но сильными пальцами Люцифера. — О боги, Аластор, ты только посмотри на себя! — воскликнул Люц, и в его голосе, звенящем от переполняющего его восторга, смешались изумление, недоверие и какая-то совершенно детская, неуместная в этой ситуации радость. Он подался вперед, едва не касаясь носом носа человека, и его глаза, горящие лихорадочным блеском, расширились еще больше. — Ты... ты такой маленький! Такой же, как я! Как это вообще возможно?! Я думал, ты всегда будешь таким... огромным, а теперь... теперь мы с тобой одного роста! Это же... это же просто невероятно! Он рассмеялся — громко, заливисто, совершенно по-человечески, — и этот смех, отразившись от низкого потолка дивана, заполнил собой все пространство, окончательно добивая и без того пошатнувшуюся психику Аластора. Словно не замечая оцепенения своего невольного пленника, фей продолжал тараторить. Человек же, чье сознание медленно, со скрипом, точь-в-точь заржавевший механизм, начинало пробиваться сквозь толщу шока, завороженно, не в силах оторваться, смотрел на это бушующее над ним пламя, на эти сияющие глаза и растрепанные волосы, и вдруг, движимый каким-то смутным, интуитивным узнаванием, которое было сильнее логики и страха, с трудом приподнялся на локтях, приближая свое лицо к лицу нависшего над ним существа. Он всматривался в черты этого взъерошенного парня, пытаясь найти в нем знакомые отблески того крошечного огонька, с которым делил свой дом, и, наконец, когда догадка оформилась в уверенность, он, срывающимся от волнения и тяжелого дыхания шепотом произнес, словно пробуя это слово на вкус в новом, пугающем контексте: — З-звездочка?.. Услышав это тихое, неуверенное слово, Люцифер вздрогнул, словно от удара током. — Да! Да, это я! Ты узнал меня! — воскликнул он, подскакивая на месте, отчего Аластор поморщился, чувствуя, как его бедра вдавливаются в жесткий пол под весом этого неугомонного существа, а затем стиснул зубы, оттого как ерзал у него на паху фей. — Я знал, я знал, что ты узнаешь! Даже таким! Даже когда все вокруг такое..! Он принялся с жадным, ненасытным любопытством рассматривать человека, словно видя его впервые: его пальцы, теплые и невесомые, порхали по лицу Ала, касаясь скул, очерчивая линию подбородка, зарываясь в спутанные каштановые волосы. — У тебя такие же глаза, — бормотал он, склоняясь все ниже, его дыхание щекотало человеческую кожу. — И нос тот же... И даже эта морщинка между бровей, когда ты хмуришься! Ты настоящий, ты такой... настоящий! Его взгляд, полный исследовательского азарта, скользнул ниже, по шее, задержался на ключицах, а затем, движимый невинным интересом существа, для которого нагота никогда не была табу, устремился к широким плечам и дальше, вниз по груди, туда, где заканчивалась скромность и начиналась откровенная анатомия. Люцифер даже привстал на коленях, чтобы лучше рассмотреть открывшуюся ему картину, но в этот момент Ал, чье лицо уже пылало ярче, чем крылья фея, наконец вышел из ступора. Резким, паническим движением он выбросил руки вперед и с силой прижал ладони к глазам своего бесцеремонного исследователя, закрывая ему обзор. — Не смотри! — прохрипел он, чувствуя, как краска заливает не только лицо, но и шею, и грудь, превращая его в один сплошной пунцовый факел. — Ради всего святого, не смотри туда! Люцифер замер, не делая ни малейшей попытки убрать закрывающие ему обзор ладони, и лишь уголки его губ, видимые из-под чужих пальцев, дрогнули в лукавой усмешке. — О, неужели Аластор Хартфелт вдруг застеснялся? — протянул он с той самой ехидной интонацией, которая так часто звучала в его перезвонах, но теперь, облаченная в слова, била точно в цель. — А кто, позволь спросить, с таким наслаждением смущал бедного, невинного фея в душевой, а? Кто заставлял меня краснеть, разгуливая в чем мать родила, и упивался моим замешательством? Кажется, карма — та еще стерва, не так ли? Ал, чувствуя, как его уши начинают гореть огнем, хотел было огрызнуться, найти какой-нибудь колкий ответ, но слова застряли в горле, когда его взгляд, скользнув по собственным рукам, прижатым к лицу фея, наткнулся на нечто совершенно неожиданное. Его кисть, еще вчера скованная жестким, неудобным бандажом, ноющая при каждом движении, теперь была абсолютно свободна, чиста и — что самое поразительное — совершенно здорова. Он медленно пошевелил пальцами, сжимая и разжимая их, и не почувствовал ни боли, ни скованности, только легкое, приятное покалывание, словно рука только что проснулась после долгого сна. — Моя рука... — прошептал он, на мгновение забыв о своей наготе и о фее, сидящем на нем. — Она... она цела. Люцифер фыркнул, чувствуя, как напряжение под его пальцами сменяется искренним изумлением, и не удержался от смешка — звонкого, раскатистого, эхом отразившегося от стеклянных стен их убежища. — Ну конечно, рука! — воскликнул он, убирая ладонь Аластора со своего лица, но не отпуская их, а, наоборот, перехватывая его запястья с неожиданной силой. — Как ловко ты перевел тему! Но, знаешь... я думаю, ты прав. Все это, — он обвел взглядом искривленное пространство вокруг, — скорее всего, просто сон. Очень странный, очень пьяный сон, навеянный твоим ужасным сидром. Иначе как бы я стал таким большим, а ты — таким... компактным? И как бы твоя рука исцелилась за одну ночь? Он склонился ниже, с неподдельным интересом рассматривая левую кисть человека, вертя ее так и эдак, проводя большим пальцем по коже там, где еще недавно был "гипс", словно пытаясь найти следы травмы, припухлость или хотя бы синяк, но кожа была чистой и гладкой. Увлекшись этим исследованием, он, сам того не замечая, чуть сместил центр тяжести, и его бедра, плотно прижатые к телу человека, невольно скользнули вперед, ерзая прямо по самому уязвимому, самому чувствительному месту обнаженного паха Аластора, вызывая у того полузадушенный стон, в котором смешались смущение и нечто куда более опасное. — Кхм... — мужчина прочистил горло звуком, больше напоминающим скрежет ржавой петли, и, собрав в кулак остатки своего рассыпающегося самообладания, произнес с той нарочитой, звенящей от напряжения вежливостью, которая обычно предшествовала взрыву: — Звездочка, будь так добр... не мог бы ты... слезть с меня? Прямо сейчас. Пожалуйста. Словно очнувшись от своих медицинских изысканий, фей моргнул, перевел взгляд с руки на пунцовое лицо Аластора, а затем, осознав пикантность ситуации, с плавным кошачьим движением соскользнул в сторону, освобождая пленника. Тот тут же вскочил на ноги, словно подброшенный пружиной, и, отвернувшись, принялся судорожно прикрывать стратегически важные места ладонями, чувствуя себя донельзя глупо и уязвимо перед существом, которое еще вчера помещалось в его нагрудном кармане. Люци, заметив эту паническую суету, вдруг замер, точно его осенила гениальная мысль, способная спасти остатки чужого достоинства. Он театрально, с преувеличенной невинностью, прикрыл одной ладошкой глаза, оставляя, впрочем, щелочку между пальцами, а вторую руку — ту самую, которой только что так бесцеремонно ощупывал исцеленную кисть, — протянул вперед, в пустоту, с видом аристократа, предлагающего аудиенцию. — О, прошу прощения за мои манеры! — воскликнул он с той же ехидной интонацией, но теперь в ней звучала явная попытка сгладить углы и перевести все в шутку. — Мы ведь так и не были представлены должным образом, не так ли? Все эти «звездочки», «командиры»... Мило, конечно, но согласись, в нынешних... хм... обстоятельствах, нам стоит соблюсти этикет. Люци… Лу… Люц. В общем, как хочешь. К вашим услугам. И, смею надеяться, к вашему гардеробу, который нам сейчас ой как не помешал бы. Фей хихикнул, глядя на то, как Аластор, не разжимая "защитной" позы, неловко, одними кончиками пальцев, пожимает протянутую ладонь, скрепляя это странное знакомство посреди пыльного лабиринта. — Жди здесь, скромник, — бросил крылатый, подмигнув своим подглядывающим глазом. — И никуда не уходи. Я сейчас вернусь... с чем-нибудь, что спасет твою поруганную честь. Он оттолкнулся от пола, взмыл вверх, озаряя пространство вспышкой света, и стрелой умчался прочь, в сторону своего тайного убежища на чердаке, оставив Ала одного в сгущающейся темноте поддиванного царства. Мужчина остался стоять, прислонившись спиной к холодному боку бутылки, и слушал, как затихает шелест крыльев, сменяясь ровной тишиной. Он был один, голый, маленький и совершенно беспомощный в мире, который еще вчера казался ему таким понятным и безопасным, и единственной его надеждой на спасение был сумасбродный фей, улетевший искать ему штаны. Влетев в свое крошечное, уютное убежище, устроенное в расщелине между балками, Люцифер резко затормозил, едва не врезавшись в импровизированный "шкаф". Его взгляд упал на аккуратно сложенный кусочек ткани, лежавший на почетном месте — старенький, выцветший от времени носовой платочек-тряпочку с искусно вышитыми, полустертыми инициалами «А.Х.». Он застопорился, зависнув в воздухе, и его рука, уже потянувшаяся к ткани, дрогнула. Это была его самая большая ценность, его единственная связь с прошлым, с той маленькой девочкой, которая когда-то верила в него, с той памятью, которую он хранил все эти годы. Отдать его? Сейчас? Этому ворчливому, циничному, но… Аластору? Мысль о том, чтобы расстаться с этой реликвией, кольнула сердце, но затем перед глазами всплыло лицо человека — смущенное, испуганное, беззащитное в своей наготе. И Люци, тряхнув головой, решительно сжал губы. — К черту, — прошептал он, хватая край платочка и прижимая его к груди. — Ему нужнее. С этой мыслью он развернулся и, не оглядываясь, стрелой рванул обратно, в темноту поддиванного мира, неся в руках не просто кусок ткани, а символ своего доверия. Ал даже моргнуть не успел, как тьму перед ним прорезала ослепительная золотая вспышка, похожая на миниатюрный метеор, ворвавшийся в атмосферу его укрытия. Фей вернулся не просто быстро — он материализовался из воздуха искрящимся вихрем, налетев на человека с такой скоростью, что тот едва устоял на ногах. Не успел человек и рта раскрыть, чтобы спросить, что происходит, как ловкие пальцы фея уже мелькали вокруг его талии, завязывая узлы, расправляя складки и подтягивая ткань. Секунда — и он обнаружил себя стоящим посреди бутылочного леса уже не в чем мать родила, а с аккуратно, хоть и немного туго, повязанным на бедрах стареньким, мягким платком, который теперь служил ему импровизированной набедренной повязкой. Аластор все еще пребывая в состоянии легкого шока от стремительности происходящего, поднял глаза на своего сияющего спасителя, собираясь, вероятно, высказать все, что он думает о феях, но слова застряли у него в горле, подавленные новой, совершенно неожиданной атакой. Люцифер, чье лицо светилось торжеством и какой-то шальной, пьянящей решимостью, подлетел к нему вплотную, зависнув в воздухе на уровне его глаз, и, прежде чем Ал успел отшатнуться или хотя бы моргнуть, выбросил вперед свои ладони, с комичной, но непреклонной силой сжав щеки человека, превращая его обычно строгое лицо в нелепую гримасу. Не давая жертве ни секунды на сопротивление, он подался вперед и, зажмурившись, с звонким, влажным звуком прижался губами к сжатым, вытянутым в трубочку губам человека, вкладывая в этот неуклюжий жест всю свою искренность и то искаженное понимание человеческих ритуалов, которое он почерпнул из их недавнего киносеанса и совместных просмотров тик-тока. Мужчина окаменел, чувствуя, как его глаза расширяются до размеров чайных блюдец, а мозг, перегруженный сегодняшним, просто отказывается обрабатывать поступающую информацию, выдавая вместо мыслей лишь белый шум и ощущение чужих, мягких губ на своих собственных. Когда Лу, наконец, отстранился, сияя, как сверхновая звезда, и с видом победителя завис перед ним, Аластор, все еще не разжимая челюстей, сдавленно выдавил: — Какого... хрена?.. — Как какого? — искренне удивился возбудитель спокойствия, склонив голову набок и глядя на ошеломленного человека с невинностью ребенка. — Знак симпатии! Ты же сам мне объяснял, помнишь? В том кино, где бледный парень кусал девочку. Ты сказал, что люди так делают, когда им... хм... приятно быть вместе. А мне приятно! Очень приятно, что ты теперь такой... удобный. Он развел руками, словно демонстрируя очевидность своих выводов, и его крылья затрепетали, рассыпая золотую пыльцу. — И вообще, — добавил он с легкой обидой в голосе, видя, что его жест не вызвал ожидаемого восторга, — я думал, тебе понравится, а ты выглядишь так, будто проглотил лимон вместе с кожурой. Я тебе неприятен? Ал, медленно приходя в себя и чувствуя, как краска снова заливает его лицо, теперь уже от смеси смущения и нервного смеха, потер ладонью горящую щеку. — Звездочка, — прохрипел он, стараясь вернуть голосу твердость, хотя губы его предательски дергались. — Ты... ты немного неправильно понял концепцию. Это... это делают не со всеми подряд, и уж точно не... не так внезапно. — Пф-ф, — фыркнул Люц, скрестив руки на груди. — Вечно у вас, людей, все сложно. Сначала "знак симпатии", потом "не так внезапно"... Определитесь уже! Хартфелт, не выдержав этого напора логики, смущенно, почти истерически хохотнул, прикрывая рот ладонью, но смех этот быстро угас, сменившись холодной волной осознания, которая, наконец, прорвала плотину шока и затопила его разум тревожными вопросами. Он огляделся по сторонам, на этот бесконечно гигантский мир, запертый под днищем дивана, на гигантские бутылки, на свое крошечное тело, замотанное в тряпку, и паника, которую он так старательно давил, начала поднимать голову, сжимая горло ледяными пальцами. — Послушай... — начал он, и его голос дрогнул, выдавая растущее беспокойство. — Все это, конечно, очень мило — знаки симпатии, платочки, — но... что вообще происходит? Почему я такой? Это... это навсегда? Я проснусь? Или я... я сошел с ума? Лу, скажи мне, что это просто дурацкий сон, и я сейчас открою глаза у себя на диване, нормального размера, с нормальной головной болью! Или хотя бы с белкой, в конце концов... Его дыхание участилось, глаза лихорадочно заблестели, и он сделал шаг назад, словно пытаясь отстраниться от этой пугающей реальности, но Люц, мгновенно уловив перемену в его настроении, тут же оказался рядом. Он мягко, но настойчиво положил ладони на плечи человека, заставляя того остановиться и посмотреть ему в глаза. — Тише, тише, — произнес он, и в его голосе, обычно таком звонком и игривом, сейчас звучала неожиданная, взрослая серьезность и спокойствие, которое действовало лучше любого успокоительного. — Не паникуй, Ал. Дыши. (И какая нахрен белка?...) Он дождался, пока судорожный вдох человека сменится более ровным выдохом, и продолжил, глядя ему прямо в глаза с обезоруживающей честностью: — Я не знаю. Честно. Со мной такое... впервые. Моя магия никогда раньше не делала ничего подобного. Обычно я могу вырастить цветок или мог сам…, но уменьшить человека... да еще и... Это что-то новое. Но, — он сжал плечи человека чуть крепче, — я уверен, что это временно. Магия, она как... как прилив. Она накатывает, меняет берег, а потом отступает. Мы просто попали в волну. Надо подождать, пока она схлынет. — К тому же, — вдруг хихикнул фей, и серьезность слетела с него, как шелуха, уступая место привычному озорству, — согласись, сидеть здесь, в пыли и темноте, обнимаясь с пустыми бутылками, — не самое увлекательное занятие для двух джентльменов нашего... калибра. Не пора ли нам выбраться на свет божий и посмотреть, как выглядит твой мир с новой высоты? Уверен, вид с крышки стола открывается просто потрясающий! Он подмигнул, отпустил чужие плечи и, взмахнув крыльями, взлетел вверх, зависнув над головой человека и приглашающе кивнул в сторону выхода из их стеклянного убежища, туда, где сквозь щель пробивался слабый, но такой манящий луч лунного света. Аластор, бросив последний, полный недоверия взгляд на темные углы своего невольного заточения, глубоко вздохнул, поправил сползающий узел на бедре, нервно теребя пальцами мягкую, выцветшую ткань платка, и, стараясь не думать о том, как нелепо он, должно быть, выглядит в этом наряде дикаря, неуверенно шагнул вслед за своим сияющим проводником, который, словно путеводная звезда, уже манил его к выходу из пыльного лабиринта. Они выбрались из-под нависающей громады на открытое пространство. Масштабы комнаты подавляли: ножки стола уходили ввысь, как колонны античного храма, ворс ковра у камина напоминал густые джунгли, а забытый на полу журнал превратился в гигантскую, непреодолимую платформу. Люцифер, чувствуя себя в этой стихии как рыба в воде, взмыл вверх, описывая круги под потолком, а затем спикировал вниз и приземлился на край журнального столика, свесив ножки и с любопытством наблюдая за тем, как его спутник осторожно, словно по тонкому льду, ступает босыми ногами по гладкому дереву пола. — Ну, как ощущения? — крикнул он сверху, его голос эхом отразился от стен. — Чувствуешь себя Гулливером в стране великанов? Или наоборот? Или как там было… Ал, добравшись до ножки стола и с опаской поглядев наверх, лишь хмыкнул, пытаясь оценить высоту предстоящего подъема. — Скорее Алисой, которая съела не тот пирожок, — проворчал он, закидывая голову. — Слушай, а лифт здесь не предусмотрен? Или мне придется карабкаться по этому …баобабу? Вместо того чтобы предложить помощь, фей лишь захихикал, удобно устроившись на краю столешницы и с нескрываемым удовольствием наблюдая за тем, как его "великан" пытается покорить неприступную вершину столика. Проклиная все на свете — от проклятого сидра до проклятой неуклюжести, человек вцепился в полированное дерево ножки, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но его пальцы лишь бессильно скользили по гладкой поверхности. Он подпрыгнул, ухватился за едва заметный выступ резьбы, подтянулся, кряхтя и сопя, но тут же сорвался, с глухим шлепком приземлившись обратно на паркет и больно ударившись копчиком. — Браво! — донеслось сверху, сопровождаемое звонкими аплодисментами. — Изящество горного козла! Еще попытка, или признаем поражение перед лицом безжалостной гравитации? Человек поднял голову, смерив наглого зрителя уничтожающим взглядом, в котором читалось обещание страшной мести, как только он вернет себе нормальный рост: — Если ты не прекратишь паясничать и не спустишься сюда, чтобы помочь, — процедил он сквозь зубы, потирая ушибленное место, — я клянусь, первым делом, когда вырасту, куплю мухобойку. Самую большую, какую найду. Люцифер фыркнул, но угроза, видимо, возымела действие, или же ему просто наскучило это зрелище. Он спрыгнул вниз, плавно спланировав на крыльях, и приземлился рядом с ним. — Ну, зачем же сразу к насилию? — пропел он, беря человека за руку. — Раз ты такой неуклюжий альпинист, придется использовать магию. Или... — его глаза хитро блеснули, — научить тебя летать. Ты ведь теперь тоже маленький, значит, законы физики на тебя не действуют так строго. Ну, почти. Я почти уверен в этом. — Летать? — скептически переспросил Аластор, косясь на свои лопатки, где определенно не наблюдалось никаких крыльев. — У меня, знаешь ли, комплектация базовая. Крылья в пакет не входили. — Пф-ф, детали! — отмахнулся Люцифер. — Главное — верить! И махать руками. Вот так! Люцифер, решив не мучить своего незадачливого ученика сложной теорией аэродинамики (которую, признаться, он и сам знал весьма смутно, полагаясь больше на интуицию), просто подхватил Ала под руки и с мощным взмахом крыльев вознес его на вершину "горы". Когда ступни человека коснулись твердой поверхности столешницы, он, пошатываясь, выпрямился и замер, забыв, как дышать. Перед ним расстилалась комната — его собственная, знакомая до последней царапины гостиная, но теперь она предстала перед ним в таком невероятном, подавляющем величии, что у него перехватило дух. Лунный свет, льющийся из огромных, как соборные витражи, окон, заливал пространство призрачным серебром, превращая пылинки в танцующие звезды, а тени — в глубокие, бархатные озера. Книжный шкаф возвышался темной скалой, уходящей вершиной в бесконечную тьму потолка; люстра, висящая где-то в стратосфере, казалась далекой галактикой, а брошенный на кресле плед напоминал застывший водопад из мягкой шерсти. Это был мир гигантов, и Аластор, стоящий на краю стола, чувствовал себя крошечным исследователем, впервые ступившим на берег неизведанного континента. — Ого... — только и смог выдохнуть он. — Ну как, впечатляет? — раздался над ухом довольный голос Люци, который, заметив реакцию человека, буквально светился от гордости, словно сам лично построил этот величавый мир. — Добро пожаловать в мою реальность, друг мой! Здесь все большое, все страшное, но... чертовски красивое, правда? Он подлетел ближе, завис перед лицом Ала и, хитро прищурившись, толкнул его кулачком в плечо. — Слушай, раз уж мы застряли в этом... кхм... состоянии и пока понятия не имеем, как выбраться из этого «сна», — начал он, и в его глазах вспыхнул тот самый азартный огонек, который обычно не предвещал ничего хорошего, но всегда обещал приключения, — почему бы нам не извлечь из этого максимум? Ты теперь маленький, легкий... почти как я! Так давай я научу тебя быть феей! Настоящей, а? Ал, все еще не в силах оторвать взгляда от лунного пейзажа, медленно повернул голову к своему неугомонному спутнику и скептически изогнул бровь. — Быть феей? — переспросил он с сомнением. — Звездочка, при всем уважении к тебе... я не уверен, что смогу соответствовать стандартам. — Ой, да брось! — отмахнулся Лу, уже ухватив его за руку и таща к краю стола, где лежала уже знакомая открытая книга. — Это все предрассудки! Главное в жизни феи — это не... Главное — это... умение падать! И делать вид, что так и было задумано! Он подтолкнул Аластора к самому обрыву — краю толстой, кожаной обложки книги, возвышающейся над поверхностью стола на добрых три сантиметра (которые сейчас казались обрывом в каньоне). — Вот, смотри! — скомандовал он. — Сейчас будем учиться планировать! Представь, что ты — пушинка! Листик на ветру! Прыгай! Ал, поддавшись на уговоры и, возможно, немного опьяненный происходящим, решительно шагнул к краю "книжного утеса". Он глубоко вдохнул, раскинул руки в стороны, как ему показывал Люцифер, представил себя невесомым перышком, подхваченным летним бризом, и... прыгнул. Полет длился ровно долю секунды. Никакого планирования, никакого изящного скольжения по воздушным потокам. Гравитация, эта бессердечная сука, мгновенно напомнила о своем существовании, дернув его вниз с неумолимой силой. Он пролетел эти несчастные сантиметры камнем и с глухим, болезненным шлепком приземлился плашмя на жесткий ворс ковра, выбив из него облачко пыли. — Кхх... — прохрипел он, не в силах даже выругаться, и перевернулся на спину, глядя в далекий потолок. — Кажется... я все-таки кирпич. Люцифер, спикировавший следом и мягко приземлившийся рядом, окинул распростертое тело критическим взглядом, покачал головой и цокнул языком. — М-да, — констатировал он с видом разочарованного тренера. — Грация мешка с картошкой. Ладно, признаю, полет без крыльев — это, пожалуй, для продвинутого курса. Вычеркиваем. Он протянул руку, помогая своему незадачливому ученику подняться. — Но не расстраивайся! — тут же просиял он, не давая Аластору погрузиться в пучину самобичевания. — Если не можешь летать, значит, будем... лазать! В конце концов, муравьи же как-то справляются без крыльев, и ничего, живут! А ты чем хуже? У тебя вон какие длинные конечности!

❀✿❀

Они уселись на краю толстой книги, свесив ноги в "пропасть" между столом и полом, и это место теперь казалось им уютной скамейкой в парке, только с видом не на пруд, а на пыльные просторы гостиной. Люцифер, порывшись в карманах своих штанишек (которые, как заметил Аластор, были сшиты из чего-то, подозрительно напоминающего лепестки тюльпана, да и едва ли прикрывали его жемчужное тельце), с торжествующим видом извлек осколочек темного шоколада. — Вот, — сказал он, разламывая добычу пополам и протягивая больший кусок Алу. — Заешь горечь поражения. Это из твоих запасов, кстати. Тот самый, с орехами. Ал принял угощение, чувствуя, как тепло от пальцев фея передается шоколаду, делая его мягким и податливым. Он откусил кусочек, и рот наполнился насыщенным, терпким вкусом какао, который в этом странном мире казался еще более ярким и глубоким. — Вкусно, — признал он, жуя. — Никогда не думал, что буду пировать объедками со своего же стола. — Это не объедки, это трофеи! — поправил его Люцифер, болтая ногами. — Это законная добыча. Они сидели молча, наслаждаясь моментом странного, но такого теплого единения. Огромный, пугающий мир вокруг затих, отступил на второй план, оставив их вдвоем на этом книжном утесе. Человек посмотрел на фея, на его профиль, очерченный лунным светом, на растрепанные волосы, на крылья, которые теперь спокойно лежали за спиной, и вдруг понял одну простую, но важную вещь. — Знаешь, — тихо сказал он, глядя куда-то вдаль, на темную громаду вазы с цветами. — Я даже рад, что это случилось. Хоть и ненадолго. — Почему? — удивился Люц, поворачиваясь к нему. — Потому что... — Ал замялся, подбирая слова. — Потому что теперь я тебя слышу. По-настоящему. Не звон, не догадки, а слова. И мы... мы на равных. Я не смотрю на тебя сверху вниз, как на забавную зверушку. Мы просто... два парня, сидящие на книге и едящие шоколад. Лу медленно улыбнулся, и эта улыбка была какой-то до невероятности теплой и светлой. Он придвинулся ближе и положил голову на плечо мужчины. — Я тоже рад, — прошептал он. — Очень. Они сидели молча, наслаждаясь моментом. Ал, не спеша доедал свой кусок шоколада. — Ита-а-ак... — протянул фей, болтая ногами и искоса поглядывая на своего спутника с особым выражением лица, предшествующим безумной идее. — Если мне не изменяет память — а она у меня, поверь, острее жала осы, — у тебя есть... скажем так, некоторые сложности в отношениях с шестилапыми обитателями нашей планеты? Та пчела в автобусе до сих пор, наверное, икает от твоего ужаса. Ал поморщился, вспоминая позорный эпизод, и инстинктивно передернул плечами, словно почувствовав фантомное жужжание над ухом. — Предпочел бы не ворошить прошлое, — буркнул он, отламывая еще один кусочек шоколада, чтобы занять руки. — Насекомые — это... не мое... — А зря! — воскликнул Люцифер, вскакивая на ноги с таким энтузиазмом, что книга под ними опасно качнулась. — Ты просто не понимаешь! Мы, феи, с ними на «ты». Они же... они как живые вертолеты! Как пушистые автобусы! Как... как друзья! Ты просто не видел их с правильного ракурса! Он спрыгнул с книги и начал расхаживать в воздухе перед человеком, активно жестикулируя: — Представь: ты летишь, ветер свистит в ушах, а под тобой — спина огромного, теплого шмеля! Он гудит, пахнет медом и цветами, и ты чувствуешь себя королем неба! Или стрекоза — это же чистая скорость, истребитель! А мотыльки... О, мотыльки..! Бархатные, тихие, загадочные... Он остановился, упер руки в боки и посмотрел на Аластора с вызовом. — Ты должен попробовать! Ты должен избавиться от этого глупого страха! Раз уж ты теперь один из нас — ну, почти, — ты обязан подружиться с соседями! — Люци, — устало вздохнул Аластор. — Я ценю твой энтузиазм, но давай не будем. Я предпочитаю любить природу на расстоянии. Желательно через стекло. Герметичное, надежное, непроницаемое стекло. — Нет уж! — не унимался фей, хватая его за руку и пытаясь стащить с насиженного места. — Никаких стекол! Мы идем на крышу! Прямо сейчас! Я покажу тебе мир, от которого у тебя захватит дух! Идем! Люцифер захохотал — звонко, заливисто, — и, не давая парню и шанса на возражение, схватил его под руку с такой неожиданной силой и решимостью, будто они были старыми приятелями, сбегающими со скучного урока. — Держись, трусишка! Он разбежался по гладкой обложке книги, увлекая за собой спотыкающегося и протестующего человека, и у самого края «утеса» резко, мощно взмахнул крыльями. Рывок был таким сильным, что у Аластора перехватило дыхание. Пол ушел из-под ног, мир качнулся и перевернулся. Вместо падения он почувствовал, как его подхватывает упругий поток воздуха, как тело теряет вес, становясь легким, как пушинка. Они взмыли вверх, проносясь над столом, над ковром, над всем этим гигантским, пугающим миром гостиной. Люцифер держал его крепко, уверенно, и от его тела исходило такое тепло, такая пульсирующая энергия, что страх высоты отступил, уступая место чистому, пьянящему восторгу полета. Пролетели через анфиладу комнат, лавируя между дверными косяками и люстрами, и плавно приземлились на широкий, залитый подступающим предрассветным светом подоконник кухни, где открытая форточка впускала внутрь свежесть ночного сада. Ал, едва ощутив под босыми ступнями твердую, прохладную поверхность подоконника, покачнулся, судорожно хватаясь за оконную раму, чтобы не рухнуть, ибо ноги его, ставшие вдруг ватными и непослушными, отказывались держать вес тела, а голова шла кругом от внезапного выброса адреналина, который бурлил в крови, смешиваясь с остатками выпитого и безумным восторгом от пережитого полета. Он дышал тяжело, с хрипом хватая ртом свежий ночной воздух и безуспешно пытался унять бешеную пляску сердца. Люци же, ничуть не запыхавшись, (перелет был для него не более чем утренней разминкой), подбежал к самому краю открытой форточки, сложил ладошки рупором у рта и издал странный, вибрирующий звук — сложную трель, похожую на гудение туго натянутой струны, пронзительный зов, уходящий в темноту сада. — Эй, Кики! — крикнул он в ночь. — Ты здесь, старый ворчун? Иди сюда, у меня для тебя сюрприз! Тишина дрогнула, и спустя мгновение донесся ответный гул — низкий, басовитый рокот, нарастающий с каждой секундой, словно звук приближающегося локомотива. Воздух вокруг задрожал от мощных вибраций, и на подоконник, тяжело, с грацией перегруженного бомбардировщика, приземлился гигантский, мохнатый шмель. Для уменьшившегося Аластора это существо предстало настоящим левиафаном, мохнатым чудовищем размером с упитанного пони: его фасеточные глаза блестели, полосатое черно-желтое брюшко ритмично вздымалось, а прозрачные крылья, сложенные на спине, казались слюдяными витражами в готическом соборе. Шмель загудел, приветствуя фея, и этот звук, низкий и мощный, отдался болезненной вибрацией в зубах человека. — А-А-А-А!!! — заорал парень, мгновенно позабыв про все свои обещания быть смелым и открытым новому опыту. Его глаза расширились от первобытного ужаса, и он, не помня себя, метнулся за спину Люцифера, вцепившись в его плечи мертвой хваткой и выглядывая из-за него, как напуганный ребенок, ищущий защиты за спиной родителя. — Убери! О-ГОСПОДИ! Господи боже, Люци, я прошу тебя, убери его! Фей, услышав этот отчаянный, полный страха вопль, резко обернулся к своему спутнику, но тот, охваченный тем специфическим, парализующим оцепенением, которое свойственно лишь людям с глубокой, иррациональной фобией, застыл, словно изваяние из соли, и его остекленевший, расширенный от страха взгляд был намертво, гипнотически прикован к мохнатой громаде насекомого: он не моргал, казалось, даже не дышал, судорожно отслеживая малейшее движение усиков шмеля, малейшее подрагивание его прозрачных крыльев, готовый в ту же секунду сорваться с места в безумном бегстве или рухнуть в спасительный обморок, если это полосатое чудовище хотя бы дернется в его сторону. Для фея, чья жизнь была неразрывно связана с миром природы и который привык видеть в насекомых не монстров, а верных друзей и надежных помощников, эта сцена была пронизана такой театральной комичностью — взрослый, уверенный в себе мужчина, прячущийся за его хрупкой спиной от безобидного, добродушного Кики, выглядел настолько нелепо, что Люцифер с огромным трудом подавил рвущийся наружу смешок, однако, заметив, как побелели костяшки пальцев человека, вцепившихся в его плечи, и увидев неподдельную панику в его глазах, мгновенно сменил веселье на сочувствие и, накрыв своей теплой ладонью холодные, дрожащие руки человека, заговорил мягким, обволакивающим тоном, словно успокаивал испуганного ребенка: — Ну-ну, тише, большой парень, — прошептал он, стараясь не делать резких движений, чтобы не спровоцировать новую волну страха. — Это всего лишь Кики. Ки-ки. Он самый старый и самый ленивый шмель в округе, добрейшей души существо, которое и мухи не обидит... если та не попытается отобрать у него нектар, конечно. Посмотри на него внимательнее: он же просто большой, пушистый, летающий медвежонок, который прилетел поздороваться и, возможно, выпросить немного сахара. Он осторожно, миллиметр за миллиметром, сделал шаг в сторону, открывая Аластору вид на шмеля, который, словно понимая суть происходящего и желая подтвердить слова своего маленького друга, приветливо пошевелил длинными, бархатистыми усиками и издал тихий, вибрирующий звук, удивительно похожий на утробное мурлыканье гигантского, сытого кота, устроившегося на солнышке. Фей, не сумев побороть проснувшуюся в нем озорную натуру и тихо, почти беззвучно хихикая в кулак, бесшумной тенью скользнул за спину оцепеневшего Ала, уперся ладонями в его напряженную, словно каменная плита, спину и начал медленно, но настойчиво толкать его вперед, навстречу мохнатому гиганту. Человек, почувствовав это предательское давление, запаниковал еще сильнее: он уперся ногами в подоконник, пытаясь затормозить, его ступни скользили по дереву, руки хватались за воздух в поисках опоры, а все тело выгибалось дугой в отчаянной попытке избежать контакта с ужасающим насекомым. — Нет... Люц, нет! — хрипел он, не сводя расширенных от ужаса глаз с насекомого, которое становилось все ближе и огромнее. — Остановись! Я серьезно! Я не шучу! У меня... у меня сердце слабое! Я умру прямо здесь, и ты будешь виноват! Пожалуйста, ради всего святого, не надо! — Надо, Ал, надо! — пыхтел Люцифер, упираясь пятками в подоконник и продолжая толкать свою упирающуюся ношу. — Это терапия! Шоковая, но действенная! Ты мне еще спасибо скажешь, когда мы будем рассекать облака верхом на этом красавце! Ну же, еще шажок, не будь трусишкой! Кики, наблюдая за этой странной возней, лишь философски пошевелил усиками и издал короткий, вопросительный гул, словно спрашивая, долго ли еще ждать этих странных двуногих, прежде чем можно будет отправиться на поиски просыпающихся цветов. Когда расстояние между ними и мохнатой громадой шмеля сократилось до критического минимума, и Аластор, не в силах больше выносить вид черно-желтого существа, с тихим, полным отчаяния стоном крепко зажмурился, что перед глазами поплыли цветные кляксы, и тогда, наконец, Люц прекратил свои настойчивые усилия. Он остановился, вплотную прижавшись к напряженной, вибрирующей от страха спине человека, и, словно пытаясь передать ему часть своего спокойствия и уверенности, медленно, с неожиданной нежностью провел ладонью от его плеча вниз, по предплечью, ощущая под пальцами каждый напряженный мускул, пока не добрался до холодного, влажного от пота запястья, которое тут же накрыл своей теплой, более миниатюрной рукой. Аластор, почувствовав это прикосновение, дернулся, словно от ожога, резко отвернул голову в сторону, пряча лицо в плечо, и издал тонкий, жалобный писк, но фей, не обращая внимания на этот приступ паники, лишь крепче сжал его пальцы и, перехватив второй рукой другую кисть, обхватил их обеими ладонями, создавая теплый кокон поддержки, безмолвно заверяя: "Я здесь. Я держу тебя. Ты не один". Он, действуя с той спокойной, уверенной плавностью, с какой опытный наездник подводит руку к носу пугливого жеребца, медленно, преодолевая слабое, почти бессознательное сопротивление человека, направил сжатую в кулак кисть Аластора вперед, прямо в сторону широкого, покрытого густым бархатистым ворсом лба гигантского шмеля. Почувствовав, как его рука, ведомая чужой волей, приближается к источнику его кошмаров, Ал сжался в комок, зажмурился до боли в висках и совершенно перестал дышать, словно надеясь, что если он замрет и исчезнет из этого момента, то и пугающая реальность вокруг него растворится, как дурной сон. Его сердце замерло где-то в горле, он ждал неизбежного: укуса, удара, боли — чего угодно, кроме того, что произошло в следующую секунду. Шмель, заметив приближение руки, не отшатнулся и не зажужжал угрожающе; вместо этого он, движимый древним инстинктом доверия к тем, кто приходит с миром, слегка подался вперед и сам, первым, ткнулся своим теплым, мягким лбом в раскрытую, дрожащую ладонь человека. Мужчина, даже когда его пальцы погрузились в неожиданно шелковистый и теплый мех, покрывающий лоб гигантского насекомого, продолжал мелко, неконтролируемо дрожать, словно лист на осеннем ветру. Люц, чувствуя, как эта паническая вибрация передается ему через каждое соприкосновение, уже не просто прижимался к спине своего спутника, а полноценно, по-хозяйски обнял его одной рукой поперек груди, крепко прижимая к себе. — О господи... я делаю это... я действительно это делаю... — судорожно, едва слышно шептал Аластор, не размыкая плотно сжатых век, и его голос, лишенный привычной твердости, срывался на хрипы. — Я трогаю шмеля... гигантского, мохнатого шмеля... Это безумие... это какое-то чертово безумие... Люци, если он меня укусит... если я умру прямо сейчас... клянусь, я буду преследовать тебя в каждом твоем сне до конца вечности... Люцифер, уткнувшись носом в напряженную шею человека и чувствуя запах его страха, едва сдерживал рвущийся из груди заливистый смех: — Тш-ш-ш, герой, — прошептал он. — Ты не умрешь. Ты просто гладишь котика. Большого, летающего, полосатого котика. Чувствуешь, какой он мягкий? — Пожалуйста... Люц, умоляю, давай отойдем... — выдохнул Аластор, и в его голосе, дрожащем от пережитого стресса, звучала такая неподдельная, слезная мольба, что даже самое черствое сердце дрогнуло бы, а уж сердце фея, переполненное сейчас странной смесью гордости и нежности, и подавно не могло устоять. Он, чувствуя, что предел прочности его подопечного достигнут и первый, самый важный и трудный шаг в борьбе с фобией сделан успешно, не стал настаивать: он медленно, позволяя человеку сохранить остатки достоинства, отпустил его руку, разжал объятия и сделал шаг назад, давая ему пространство для отступления. — Ладно, ладно, так уж и быть, на сегодня достаточно подвигов, — проговорил он с нарочитой, почти театральной важностью, в которой, однако, сквозила искренняя гордость за своего невольного ученика. — Ты молодец, Ал. Правда. Но не расслабляйся, это была только разминка! Теперь, когда вы официально представлены и, можно сказать, пожали друг другу лапы... следующим номером нашей программы будет высший пилотаж! Ты забираешься к Кики на спину, хватаешься за шерсть покрепче, и мы устраиваем гонки с летучими мышами! Как тебе план? Он подмигнул, прекрасно понимая, что для Ала, все еще бледного и тяжело дышащего, одна мысль о полете верхом на насекомом сейчас равносильна смертному приговору, но не смог отказать себе в удовольствии немного попугать его, наблюдая, как округляются в ужасе глаза человека. Аластор, который только-только начал приходить в себя, чувствуя, как бешеная пляска сердца в груди сменяется тяжелым ритмом, а дрожь в коленях утихает, услышав это "заманчивое" предложение, замер, словно пораженный громом, и медленно повернул голову к своему мучителю. — Ты... ты шутишь, да? — просипел он. — Скажи мне, что ты шутишь, Люц. Потому что если ты серьезно... если ты действительно думаешь, что я полезу на эту... на эту жужжащую шерстяную торпеду и позволю унести себя в небо... то ты глубоко заблуждаешься. Я лучше пешком дойду до Китая... Я... Я лучше спрыгну с этого подоконника без парашюта. Он попятился, спиной вперед, подальше от Кики, который, словно почувствовав его настроение, обиженно загудел и принялся чистить лапкой свои усики, и уперся лопатками в оконную раму, глядя на фея с негодованием и мольбой, что Люциферу пришлось прикусить губу, чтобы не рассмеяться. Он, видя, как краска отливает от лица Аластора, оставляя его бледным, и понимая, что его шутка попала в самое уязвимое место, перестал ухмыляться; тень веселья исчезла с его лица, сменившись выражением серьезным и внимательным. Он сделал шаг вперед, сокращая и без того ничтожное расстояние между ними, пока носки его невесомых ботинок не коснулись чужих босых ступней, и, наклонившись к нему так близко, что их дыхание смешалось в единое облачко пара в прохладном ночном воздухе, тихо, доверительно, словно предлагая самую сокровенную тайну, спросил: — А если... скажем так, гипотетически... мы полетим вдвоем? Если тебе не придется сидеть там одному? Я сяду сзади. Буду держать тебя. Крепко-крепко. Только ты, я и пушистая спинка Кики. Ну? Что скажешь? — Люци, это безумие, — пробормотал в ответ человек, неубедительной попыткой цепляться за остатки здравого смысла, нежели твердо отказываясь. — Я... я не могу. Мой максимум экстрима — это прямой эфир без сценария, а не... не «это»! Он попытался отвести взгляд, спрятаться за маской скептицизма, но фей был неумолим: он не отступил ни на шаг, продолжая сверлить его своим горящим, гипнотическим взглядом, против которого было невозможно устоять. — А я говорю — можешь! — отрезал он. — Ал, посмотри на меня. Я не позволю ничему случиться. Просто доверься мне. Один раз. Ради того, чтобы потом, когда мы проснемся, ты мог сказать себе: «Черт возьми, я летал на шмеле!». Люцифер, заметив, как в глазах Аластора мелькнула искра колебания, мгновенно преобразился. Тень серьезности слетела с его лица, уступая место выражению лукавому, соблазнительному. Он чуть прищурил свои глаза, отчего они стали похожи на два тлеющих угля в глубине камина, и уголок его губ пополз вверх в дьявольски-очаровательной полуулыбке, обещающей не просто приключение, а путешествие на край света и обратно. Весь его облик излучал такую магнетическую уверенность, такую заразительную жажду жизни, что пространство вокруг него, казалось, слегка вибрировало, заряжаясь его энергией. — И к тому же, — добавил он, точно выкладывая на стол свой последний, самый весомый и неопровержимый козырь, — подумай вот о чем, мой упрямый друг: эта ночь... она не бесконечна. Магия, которая тебя уменьшила, этот странный сон наяву — все это скоро развеется, как туман над рекой. И ты проснешься. Большой, серьезный, скучный Аластор с кучей проблем и своих забот. И ты будешь жалеть. Ты будешь сидеть в своем кресле, пить остывший кофе и думать: «Черт возьми, у меня был шанс увидеть мир таким, каким его не видел ни один человек! У меня был шанс коснуться звезд, пронестись над верхушками деревьев, почувствовать себя свободным от гравитации и условностей!». Но ты струсил. Ты остался на подоконнике, дрожа от страха перед пушистым толстяком. Неужели ты хочешь жить с этим сожалением? Неужели ты хочешь, чтобы эта ночь осталась в твоей памяти просто как пьяный бред, а не как лучшее приключение в твоей жизни? Он сделал паузу, давая своим словам осесть в сознании мужчины, а затем, наклонившись еще ближе, прошептал: — Подари мне этот полет, Ал. И подари его себе. Пожалуйста. Хартфелт смотрел в эти горящие, полные надежды глаза, слушал этот голос, который проникал в самую душу, и чувствовал, как его страх, этот ледяной ком в груди, начинает таять, уступая место чему-то другому — трепетному, волнующему предвкушению. Он понял, что фей прав. Он не простит себе, если упустит этот шанс. — Черт с тобой, — выдохнул парень. — Уговорил, крылатый искуситель. Но если я упаду... если я хоть на сантиметр соскользну и... я клянусь, я найду способ вернуться и буду преследовать тебя в виде полтергейста. — Договорились! — просиял Люцифер, хватая его за руку и таща к ожидающему их «транспорту». — Я буду держать тебя крепче, чем свою совесть!       «— Я бы поспорил о наличии у тебя совести», — пробубнил Ал. Люци взметнулся в воздух и закружил над насекомым, осыпая его искорками золотого свечения. Вмиг Кики преобразился и сделался немного крупнее, способным удержать будущих пассажиров. Мужчина, чувствуя, как его колени предательски подгибаются, а сердце отбивает чечетку где-то в районе горла, сделал глубокий, судорожный вдох, словно ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, и, превозмогая нервную дрожь, которая волнами пробегала по всему телу, шагнул к мохнатому боку. Взобраться на шмеля оказалось задачей не из легких: его лапки, покрытые жесткими ворсинками, были скользкими, а спина — широкой и округлой, как бочка. Аластор, цепляясь пальцами за густой, теплый мех, подтянулся, кряхтя и мысленно проклиная свою сговорчивость, перекинул ногу и, наконец, уселся верхом, чувствуя под собой мощное, вибрирующее тело живого существа. Не успел он даже попытаться найти равновесие, как почувствовал позади себя движение воздуха, и в ту же секунду грудь Люцифера плотно прижалась к его спине, а тонкие, но удивительно сильные руки фея обвились вокруг его талии, сцепившись в замок на животе. — Держу, — шепнул Лу, и его дыхание обожгло кожу плеча. — Крепко. Не бойся. Тепло чужого тела подействовало на Аластора лучше любого успокоительного: дрожь начала отступать. — Полетели, Кики! — скомандовал Люцифер, и шмель, издав мощный гул, оторвался от подоконника. Кики, повинуясь команде своего давнего друга, тяжело, с низким, утробным гулом, оторвался от надежной тверди подоконника и, набрав высоту, устремился в небо. Для человека же этот момент стал воплощением сущего кошмара: земля предательски ушла из-под ног, горизонт накренился под немыслимым углом, и ледяной ветер ударил в лицо с силой настоящего урагана, вышибая слезы. Он весь сжался, превратившись в тугой, пульсирующий комок оголенных нервов, судорожно, с хрипом хватая ртом разреженный воздух, которого и без того катастрофически не хватало, и вцепился в густую, жесткую шерсть на загривке шмеля. Сгорбился и зажмурил глаза, категорически отказываясь видеть проносящуюся под ними бездну. — Нет... Люци, нет... это слишком... — хрипел он, чувствуя, как желудок при каждом резком вираже подпрыгивает вместе с ним, грозя вывернуться наизнанку. — Я не могу... я сейчас умру... верни меня обратно... пожалуйста, я умоляю тебя... Они летели над спящим садом, огибая раскидистые, колючие кусты шиповника, чьи белые цветы в призрачном рассветном свете казались застывшими облаками, плывущими в море теней. Ветки хлестали по бокам, аромат цветов, густой и дурманящий, кружил голову, смешиваясь с запахом ночной сырости. Кики, наслаждаясь полетом, заложил крутой, головокружительный вираж вокруг старой, узловатой яблони, пронесся сквозь ее густую крону, сбивая листья и пугая спящих птиц, и начал стремительно набирать высоту, устремляясь к темному, зубчатому силуэту крыши дома, которая вырисовывалась на фоне звездного неба, как неприступная, далекая крепость. Люци, чувствуя, как тело его пассажира сотрясается от неконтролируемой дрожи паники, лишь крепче сжал свои объятия, прижимаясь к его напряженной спине всем телом, пытаясь передать ему свое спокойствие и уверенность, и, наклонившись к самому его уху, которое теперь оказалось в зоне его досягаемости (пониже), зашептал успокаивающие, но бессмысленные слова, которые тонули в шуме ветра и мощном гудении прозрачных крыльев: — Держись, Ал, держись... Еще немного, совсем чуть-чуть... Мы почти у цели... Ты справишься, я знаю... Просто дыши, слышишь? Дыши вместе со мной... Вдох... выдох... Ты молодец. Но Аластор, несмотря на все уговоры, шепот и обещания безопасности, так и не нашел в себе мужества разомкнуть плотно сжатые веки, продолжая с отчаянием утопающего цепляться за жесткую шерсть шмеля и беззвучно молиться всем известным и неизвестным богам, чтобы этот кошмарный аттракцион закончился как можно скорее, пока его сердце окончательно не остановилось от ужаса. Наконец, после бесконечной вечности, наполненной лишь шумом ветра и животным страхом, он почувствовал, как шмель замедляет ход: гул крыльев стал тише, переходя в мягкое жужжание, вибрация под ним уменьшилась, и они начали плавно, почти невесомо снижаться. — Прилетели! — прокричал Люцифер ему на ухо, перекрывая остатки шума, и в его голосе звучало нескрываемое, звенящее торжество. — Открывай глаза, трусишка! Шмель мягко, с едва слышным стуком коснулся лапками шершавой, нагретой за день поверхности старой черепицы. Аластор, все еще не веря в свое чудесное спасение и ожидая подвоха, осторожно, по одному пальцу, разжал одеревеневшую хватку, чувствуя, как они онемели от напряжения, и медленно, с опаской, ожидая увидеть перед собой разверзшуюся бездну, приоткрыл один глаз. Они осели на самом коньке крыши, у кирпичной трубы, которая теперь казалась гигантской башней. Лес внизу казался безбрежным морем, волнующимся под ветром. Ал выдохнул, чувствуя, как ледяной ком страха в груди медленно тает, уступая место изумлению и какому-то новому, незнакомому чувству свободы. — Ай да Кики, ай да молодец! Спасибо, старина. Ты был великолепен, как всегда. Лети, отдыхай. — Запричитал Люцифер, легко спрыгивая следом и ласково похлопывая шмеля по мохнатому боку. Кики довольно загудел, пошевелил усиками на прощание и, развернувшись с тяжелой грацией, взлетел, растворяясь вдали, оставив их вдвоем на крыше, под куполом неба. Мужчина тяжело опустился на самый край черепичного ската, свесив ноги в чернильную бездну ночи, и принялся глубоко, жадно, до боли в ребрах дышать, стараясь наполнить легкие прохладным, кристально чистым воздухом. Он провел дрожащей ладонью по лицу, стирая выступивший холодный пот, и посмотрел на свои руки, которые все еще мелко вибрировали. Люц, заметив его состояние и, видимо, решив, что сейчас не время для шуток или нотаций, не стал лезть с разговорами, а просто тихо опустился рядом, на расстоянии вытянутой руки, подтянул колени к груди и обхватил их руками, устремив задумчивый взгляд куда-то вдаль. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь далеким уханьем совы и шелестом листвы внизу.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

— Скоро рассвет, — тихо, почти мечтательно произнес Люци, не отрывая взгляда от далекого горизонта, где черная, зубчатая кромка леса уже начинала наливаться глубокой синевой, предвещая скорое появление солнца. Он глубоко, полной грудью вдохнул прохладный воздух, и его тонкие ноздри затрепетали, улавливая в ночном аромате новую, едва заметную ноту — запах озона и прибитой пыли, верный признак надвигающейся непогоды. — И, кажется, дождь собирается... Я чувствую, как воздух тяжелеет. Он замолчал на мгновение, наслаждаясь тишиной, а затем, медленно повернув голову к человеку, который сидел, задумчиво разглядывая свои сцепленные руки, посмотрел на него долгим, внимательным взглядом. В его рубиновых глазах, обычно полных озорства, сейчас плясали теплые, уютные смешинки, словно он знал какую-то добрую тайну, которой очень хотел, но пока не мог поделиться. — Ал... — позвал он мягко, привлекая внимание человека. — Скажи мне честно, после всего этого безумия... ты мне доверяешь? — Что?.. — переспросил тот, вырванный из своих раздумий этим внезапным вопросом, и поднял на фея взгляд. Вместо ответа фей, чье лицо сияло загадочной улыбкой, легко оттолкнулся от черепицы и взмыл в воздух, зависнув прямо перед лицом человека на фоне светлеющего неба. Он протянул ему свою маленькую, но такую надежную ручку, ладонью вверх, словно приглашая на танец, или, может быть, в новое, еще более невероятное путешествие. — Ты доверяешь мне? — повторил он, и в его голосе, мелодичном от скрытого волнения, не было ни капли шутки, только ожидание и надежда. Ал смотрел на эту протянутую руку, на сияющие глаза фея, на звезды, гаснущие над их головами, и чувствовал, как внутри него поднимается неизвестная ему доселе волна. Все страхи, сомнения, логические доводы — все это осталось где-то там, внизу, на земле. — Да, — самозабвенно, едва слышно прошептал он, и его рука, дрогнув, осторожно потянулась навстречу, чтобы коснуться теплой ладони напротив. Едва кончики пальцев человека коснулись теплой, сухой ладони фея, Люцифер, не теряя ни доли секунды и только и ждавший этого момента доверия, крепко перехватил его запястье и с неожиданной, почти пугающей для его комплекции силой рванул человека на себя, одновременно мощно отталкиваясь крыльями от воздуха. Аластор, не успев даже ахнуть или осознать происходящее, почувствовал, как шершавая поверхность черепицы стремительно уходит из-под него, и в следующее мгновение он уже висел в пустоте, лишенный опоры, удерживаемый лишь руками фея и невидимой, но осязаемой силой его магии. Инстинкт самосохранения, на мгновение усыпленный, вспыхнул с новой, яростной силой: Ал судорожно выдохнул, чувствуя, как внутренности сжимаются в тугой узел, и, повинуясь древнему, животному рефлексу, крепко, до боли в суставах и побелевших костяшек, обхватил Люцифера за плечи и шею, прижимаясь к нему всем телом. Он спрятал лицо в изгибе его шеи, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли цветные круги, и жадно вдыхал знакомый, чувствуя, как под его руками ритмично и сильно бьется чужое сердце, а мощные, уверенные взмахи крыльев уносят их прочь от тверди крыши, вверх, в объятия предрассветного неба, где ветер уже начинал играть свою утреннюю симфонию. Люц плавно работая своими крыльями-льдинками, которые теперь казались огромными полотнами чистого золота, поднялся на уровень верхушек старых деревьев, окружающих дом, и завис там, позволяя ветру мягко обдувать их лица. Он держал Ала крепко, одной рукой обнимая его за талию, а другой поддерживая под спину, создавая для него живую, надежную колыбель, в которой невозможно упасть, даже если очень захотеть. — Ал, — тихо позвал он, и его голос, обычно звонкий и насмешливый, сейчас звучал с той особой, бархатистой мягкостью, которая заставляет детей верить в чудеса. — Ну же. Ты пропускаешь самое интересное. Уткнувшийся носом в перекат плеча фея и зажмурившийся, человек лишь отрицательно мотнул головой, еще сильнее вжимаясь в теплое плечо своего спутника, всем своим видом показывая, что он абсолютно счастлив в своем неведении и не желает видеть ту бездну, что разверзлась под его ногами. — Нет, — глухо пробурчал он белоснежное плечико. — Я доверяю тебе, но это не значит, что я хочу видеть свою смерть. Просто... просто скажи мне, когда мы будем на твердой земле. Люцифер тихо рассмеялся, и от вибрации его грудной клетки Аластор почувствовал странное, успокаивающее тепло. — Не смей закрывать глаза, — прошептал фей, и в этой фразе, произнесенной с настойчивой нежностью, прозвучал вызов, от которого по спине побежали мурашки. — Серьезно, Ал. Не смей. Ты будешь жалеть об этом вечность. С этими словами он плавно изменил положение тела, переходя из вертикального зависания в горизонтальный полет, и, набрав скорость, пронесся сквозь легкую, влажную дымку утреннего тумана, который клочьями висел над садом. Прохладные капли росы, сбитые потоком воздуха, осыпали лицо Аластора, как мелкий дождь, заставляя его невольно вздрогнуть и, все-таки приоткрыть один глаз. То, что он увидел, заставило его забыть, как дышать. Они не падали. Они парили. Мир внизу, который еще минуту назад казался темной, враждебной пастью, преобразился: в предрассветных сумерках, окрашенных в нежные лиловые и жемчужно-серые тона, сад превратился в бескрайнее, волшебное королевство; извилистая тропинка, посыпанная гравием, казалась лунной рекой, текущей в неизвестность, а крыша их дома, оставшаяся далеко позади, выглядела как игрушечный домик, забытый великаном в траве. — Невероятно... — выдохнул парень, и его пальцы, до этого судорожно сжимавшие плечи Люцифера, немного подуспокоились. — Я же говорил, — улыбнулся фей. Он накренился вправо, и они, описав широкую дугу, пронеслись над самой гладью пруда, где в темной воде отражались последние, самые яркие звезды. Ал, завороженный этим зеркальным коридором, почувствовал, как его сердце, вместо того чтобы сжаться от ужаса, вдруг сладко замерло, а потом забилось в ритме этого полета — свободного, стремительного, лишенного земной тяжести. Он видел свое отражение в воде — маленькую фигурку, прижавшуюся к сияющему золотом существу, — и впервые за эту ночь почувствовал себя не жертвой обстоятельств, а частью чего-то великого. — Смотри туда! — крикнул Люцифер, указывая свободной рукой на горизонт, где небо начинало наливаться багрянцем. — Выше, Ал! К облакам! Они взмыли вверх, пробивая тонкий слой утренней облачности, и оказались в мире, где существовал только свет. Здесь, над серой пеленой туч, уже царило утро: небо было чистым, пронзительно-синим. Аластор, окончательно осмелев, поднял голову от плеча Люцифера и посмотрел вокруг. Ветер трепал его волосы, раздувал полы его странной одежды, но он больше не чувствовал холода — только восторг, дикий, пьянящий восторг, от которого хотелось кричать. Он, Аластор Хартфелт, человек, привыкший контролировать каждый свой шаг, сейчас летел в объятиях фея, полностью отдав себя во власть стихии и чужих рук, и это чувство абсолютного доверия было слаще любого полета. — Ну как? — спросил Лу, поворачивая к нему лицо, сияющее от счастья и гордости. — Стоило оно того, чтобы открыть глаза? — Стоило, — выдохнул парень, и его голос, сорвавшийся на шепот, потонул в шуме ветра, но фей, казалось, услышал его не ушами, а самой кожей, чувствуя, как расслабляется напряженное тело в его руках. Заметив этот переломный момент, Люци решил, что простого созерцания недостаточно: этот мир, его мир безграничной свободы и воздушных потоков, нужно было не просто видеть — его нужно было осязать, чувствовать кончиками пальцев, впитывать каждой порой. С лукавой, но бесконечно нежной ухмылкой, он чуть изменил геометрию полета, плавно, с грацией падающего листа, накренившись на левое крыло так сильно, что они оказались летящими почти боком к горизонту. — А теперь, — прокричал он сквозь свист ветра, перекрывая гул крови в ушах Аластора, — Потрогай их! Они настоящие! Он направил их дуэт прямо к пушистому, подсвеченному снизу розовым золотом рассвета облаку, которое дрейфовало в небесном океане, подобно гигантскому айсбергу из сахарной ваты. Оно казалось плотным и осязаемым, но по мере приближения распадалось на мириады крошечных, сверкающих капель, танцующих в восходящих потоках теплого воздуха. Аластор, завороженный этим приближающимся чудом, которое в его обычной жизни было лишь далекой картинкой в окне, медленно, преодолевая сопротивление тугого воздуха, отцепил одну руку от чужой шеи и, повинуясь какому-то детскому, забытому инстинкту первооткрывателя, потянулся навстречу этой сияющей белизне. Его пальцы погрузились в облако, и он ожидал ощутить что-то мягкое, как пух, но вместо этого его ладонь пронзила прохладная, влажная свежесть. Мельчайшие капельки воды, словно микроскопические бриллианты, мгновенно осели на его коже, превращаясь в сверкающую росу, и это ощущение — холодящее, щекочущее, вызвало у него такой прилив восторга, что он, не удержавшись, рассмеялся в голос, разбрасывая пальцами клочья тумана, как пену в ванной. Люцифер, глядя на то, как взрослый, серьезный мужчина играет с облаками, словно ребенок, впервые увидевший снег, чувствовал, как его собственное сердце расширяется, заполняясь теплом, которое было ярче любого солнца; он специально сбавил скорость, позволяя Алу пропустить сквозь пальцы эту небесную реку, насладиться её текучестью и прохладой, пока они скользили сквозь самую гущу перламутровой дымки, оставляя за собой вихревой след, в котором, если присмотреться, уже начинала рождаться крошечная, персональная радуга. Когда человеческие пальцы, все еще мокрые и блестящие от облачной росы, наконец перестали ловить исчезающие хлопья тумана и он, насытившись этим прикосновением, опустил руку обратно, чтобы крепче обхватить Люцифера, фей, заметив, что его пассажир уже полностью расслабился и больше не дрожит, решил сменить декорации. Он плавно, с грацией ястреба, уходящего в пике, но так медленно, чтобы не спугнуть магию момента, начал снижаться. Они вынырнули из-под облачного слоя, и перед ними, словно ожившая картина импрессиониста, развернулось полотно леса. Деревья, которые еще недавно казались темными стражами, теперь, в лучах восходящего солнца, вспыхнули миллионами оттенков зелени: от нежного, почти салатового цвета молодой листвы на верхушках, до густого, малахитового мха на старых дубах. Фей направил их полет так низко, что они неслись буквально в метре над кронами, лавируя между деревьев. Ал видел каждую иголочку на сосне, каждую капельку росы, дрожащую на паутине, растянутой между ветками, каждого проснувшегося жука, ползущего по коре, — все это проносилось мимо него, как в ускоренной съемке, но при этом было кристально четким и живым. Люцифер улыбнулся и, чуть изменив угол наклона крыльев, направил их полет вдоль извилистой лесной речушки, чья вода, темная и спокойная, отражала в себе первые лучи солнца, превращаясь в ленту расплавленного серебра, бегущую сквозь изумрудный туннель. Оставив позади изумрудный полог крон, фей заложил крутой, почти отвесный вираж, от которого захватывало дух, и, спикировал к самой земле, проносясь над петляющей лентой тропинки, где разросшиеся кусты дикого шиповника образовали настоящий колючий лабиринт. Здесь, внизу, магия утра явила себя во всей красе: восходящее солнце, чьи лучи били сейчас прямо в спину цветущим кустарникам, сотворило с ними удивительную, почти магическую метаморфозу. Нежные, полупрозрачные лепестки, пронизанные насквозь мощными потоками золотого света, лишились своей материальности и вспыхнули насыщенным, вибрирующим белилом, словно тысячи крошечных бумажных фонариков, зажженных внутри каждого бутона. Небо, словно не желая оставаться в стороне от этого буйства красок и решив остудить пылающий внизу цветочный пожар, разверзлось внезапно и щедро: первая тяжелая, прохладная капля, сорвавшаяся с набрякшей синевой тучи, с влажным шлепком ударила человека прямо в переносицу, заставив его вздрогнуть и моргнуть, а следом за ней, без всякого предупреждения, на сад обрушился сверкающий, плотный занавес летнего дождя. Аластор, опьяненный скоростью и адреналином, вдруг запрокинул голову навстречу ливню и рассмеялся — громко, хрипло, захлебываясь собственным восторгом, позволяя потокам воды смывать с лица напряжение этой безумной ночи. — Тьфу ты, пропасть! — недовольно фыркнул фей, тут же теряя весь свой героический пафос и инстинктивно пригибаясь, словно мокрый воробей, когда ледяные струи ударили его по нежной коже крыльев. — По крайней мере, я оказался прав… Он резко, с лихим виражом, от которого у Ала екнуло сердце, сменил курс и направил свой стремительный полет к стоящему на опушке исполинскому, кряжистому дубу, в стволе которого, надежно укрытое за густой, непроницаемой для дождя листвой, темнело сухое, уютное дупло — идеальное убежище для двух промокших до нитки авантюристов.

┅━━━╍⊶⊰❀✿❀⊱⊷╍━━━┅

Дождь, который начинался как веселое, искрящееся в солнечных лучах приключение, быстро сменил милость на гнев и теперь обрушивался на лес плотной, серой стеной, превратив мир за пределами их сухого убежища в размытую, акварельную абстракцию. Фей, который с самого момента приземления вел себя как возмущенный кот, попавший под садовый шланг, сидел у самого входа, брезгливо отряхивая свои потяжелевшие крылья и ворча что-то неразборчивое про губительное влияние влажности на небесную аэродинамику и укладку, однако в его движениях не было настоящей злости. Ал же, привалившись спиной к шершавой внутренней стенке дуба и обхватив руками колени, чтобы унять легкую дрожь, наблюдал за ним с тем странным, отсутствующим выражением лица, которое бывает у людей, чудом избежавших катастрофы и обнаруживших, что им это понравилось; его волосы мокрыми, темными прядями липли ко лбу, с носа капала вода, но в уголках губ застыла улыбка. — Знаешь, — наконец произнес он, и его голос в замкнутом пространстве дупла прозвучал глухо. — Если бы мне кто-то сказал вчера, что я буду сидеть в дупле дерева, мокрый до нитки, после того как добровольно прыгнул с крыши в руки... кхм... тебя... я бы, пожалуй, счел этого несчастного безумцем и, возможно, проверился бы у психиатра. Так, на всякий случай. Аластор смотрел на профиль Люцифера с тем пронзительным, почти хирургическим вниманием, которое было свойственно ему в моменты, когда он чуял, что перед ним не просто загадка, а нечто большее, скрытое под слоями лжи и умалчиваний. Вопрос, который подспудно грыз его с той самой секунды, как он впервые открыл глаза в уменьшенном мире собственной гостиной, вопрос, который он малодушно задвигал на задворки сознания ради сохранения остатков рассудка, теперь, в этой вынужденной, тягостной паузе, всплыл на поверхность с неотвратимостью утопленника, требуя ответа. — Люци, — позвал он негромко. — Есть одна деталь... одна маленькая, но чертовски важная несостыковка во всей этой истории, которая ну никак не дает мне покоя… Фей, который до этого с нарочито беззаботным видом разглядывал капли воды, стекающие по входу в дупло, и, казалось, был всецело поглощен изучением сложного узора древесной коры, едва заметно вздрогнул. Он не повернул головы, но его поза стала оборонительной, закрытой, словно он приготовился к удару. — М? — отозвался он с легкой, но фальшивой ноткой заинтересованности, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно. — Что именно, Ал? — Тогда… На чердаке. В ту самую секунду, когда я полетел вниз... Я увидел тебя. Он сделал паузу, вглядываясь в застывшую фигуру фея, пытаясь прочесть хоть что-то в его напряженной спине, но Люцифер хранил молчание, словно каменное изваяние. — Я видел тебя отчетливо, Люци, — продолжил он медленнее, чеканя каждое слово, чтобы оно достигло цели. — Не как тень, не как игру света или галлюцинацию. Я видел твои крылья, видел, как ты тянешь ко мне руку. Но ведь так не должно быть, верно? Взрослые люди, да и люди в целом не видят... таких, как ты. Так почему? Почему именно в тот момент, когда я падал? Как так получилось, что я смог тебя увидеть? — Я... я просто случайно связал нас, — бросил он с какой-то отчаянной, неестественной поспешностью, словно надеясь, что эта жалкая фраза удовлетворит пытливый ум человека. — Прости. Это была ошибка. Магический сбой. Я не знаю, что на меня нашло... Мне нельзя было... Извини. Его голос звучал глухо, плоско, лишенный привычных обертонов и интонаций, которыми он обычно так виртуозно играл, и в этой фальшивой простоте сквозила такая глубокая, болезненная уязвимость, что мужчина, вопреки своей обычной натуре, почувствовал не раздражение от недомолвок, а тревогу. Он видел, как напряглись руки фея, как он весь сжался, словно ожидая удара, и это поведение — поведение существа, загнанного в угол собственными секретами, — кричало о том, что правда лежит куда глубже, чем просто «ошибка». — Случайно? — переспросил Ал. — Ты врешь, — констатировал он тихо, но твердо. — Ты же знаешь, что я теперь вроде как… чувствую, что ощущаешь ты и… Да я и по голосу слышу. Почему? Ты боишься сказать? Что такого страшного в том, что я тебя увидел? Или в том, что ты сделал? Люцифер молчал, глядя на стену дождя, отгораживающую их от мира, и только его пальцы продолжали нервно, бессмысленно теребить мокрое полотно крыла, выдавая бурю, бушующую внутри. — Почему ты так боишься? — вновь спросил человек тихо, почти шепотом. — Что в этой правде такого ужасного? Я просто даже не знаю куда мне клонить. Это как-то связано со мной? С тем, кто я такой? Или... с тем, кто ты? Медленно, с видимым усилием, словно поворачивая ржавый механизм, Люци повернул голову, и Аластор увидел его глаза — огромные, потемневшие от боли рубины, в которых плескался такой глубокий страх, что у человека перехватило дыхание. — Это не связано с тобой, Ал, — прошептал он, и его голос сорвался, став хриплым и ломким. — Это связано с законом. С правилом, которое нельзя нарушать, и я не… Фей осекся, сглотнув комок в горле, и отвел взгляд, не в силах выдержать ответного внимания. Ал, осознав, что попытки вытянуть из фея хоть что-то сейчас равносильны допросу камня и лишь усугубляют его и без того хрупкое состояние, медленно выдохнул, позволяя напряжению, скопившемуся в его собственных плечах, стечь вместе с остатками холода, и на его лице расцвела мягкая и неожиданно теплая полуулыбка — выражение, которое он, пожалуй, не носил с самого детства. Он перестал сверлить Люцифера взглядом, перестал требовать ответов и просто откинулся на спину, прикрыв глаза и вслушиваясь в шум дождя. Спустя несколько долгих минут, когда дыхание Люци немного выровнялось, а его плечи перестали мелко подрагивать, человек, повинуясь какому-то внутреннему порыву, который был сильнее его гордости и привычки держать дистанцию, тихо, стараясь не нарушить хрупкого равновесия, не вставая на ноги, медленно, осторожно подполз к сжавшемуся в комок фею, на четвереньках, сокращая то последнее расстояние, которое еще разделяло их в этом тесном убежище. Усевшись напротив, спрятавшего лицо фея, с абсолютно серьезным, непроницаемым выражением, достойным заключения многомиллионной сделки, медленно протянул к нему руку. Но это не было приглашением к официальному рукопожатию или снисходительным похлопыванием по плечу: его пальцы были плотно сжаты в кулак, и лишь один-единственный мизинец — тонкий, чуть дрожащий от утренней прохлады — был демонстративно оттопырен в сторону Люцифера, предлагая тот самый священный, нерушимый детский обет, который, как известно любому, кто хоть раз был ребенком, крепче любой крови и магии связывает двух сообщников, решивших хранить общую страшную тайну до самой гробовой доски. Фей, уловив боковым зрением движение, сначала лишь скосил глаза, не поднимая тяжелой головы от колен, но, увидев этот до одури наивный жест, замер; его мокрые ресницы дрогнули, и он медленно, с выражением глубочайшего, почти комичного недоумения на заплаканном лице, поднял голову. — Я не буду вытягивать это из тебя клещами прямо сейчас, — тихо произнес Аластор, не опуская руки, глядя прямо в покрасневшие глаза напротив. — Я вижу, что эта тайна тяжелее, чем кажется, и ты пока не готов разделить этот груз. Но я предлагаю сделку. Он чуть подался вперед, и его мизинец качнулся, требуя ответа. — Сегодня, там, в небе, я доверил тебе свою жизнь, переступив через инстинкт самосохранения, который вопил об обратном, — продолжил он, чеканя слова. — Я шагнул в бездну, потому что поверил тебе. Поэтому я прошу лишь об одном: пообещай мне, что однажды — не сегодня, не завтра, может быть, даже совсем нескоро, но когда-нибудь, когда ты будешь готов, — ты доверишься мне в ответ так же безоговорочно и расскажешь все, от начала и до конца, ничего не утаивая. Что скажешь? В фейском взгляде страх медленно уступал место чему-то теплому, хрупкому и бесконечно благодарному; он шмыгнул носом, вытирая лицо, и, помедлив секунду, словно взвешивая все риски, медленно высвободил руку из-под колен, протягивая ее навстречу. — Хорошо, — прошептал он, и его мизинец осторожно, словно боясь обжечься, обвил палец Аластора, скрепляя договоренность. — Я обещаю, Ал... Когда-нибудь, когда я наберусь смелости... я расскажу тебе все, каждую деталь. Но ты... ты тоже пообещай. Пообещай мне, что, когда этот день настанет и ты узнаешь правду, какой бы безумной она ни была, ты не отвернешься. Пообещай, что выслушаешь меня до конца, прежде чем выносить приговор, и что я... что я не останусь один после этого. Выдержав долгую паузу, парень, не сводя внимательного, потемневшего взгляда с лица фея, чуть наклонился вперед, сокращая дистанцию, и, понизив голос до хриплого, интимного шепота, тихонько позвал: — И Люци... — поднял он свободную руку и, едва касаясь кончиками пальцев влажной, холодной кожи, очертил линию скулы фея, заправляя за его ухо мокрую, прилипшую к виску прядь золотистых волос. Люцифер, пойманный в ловушку этого прикосновения и собственной растерянности, замер, переставая дышать; его широко распахнутые глаза теперь бегали по лицу человека, пытаясь найти там привычную насмешку, но находили лишь спокойную, пугающую в своей открытости решимость. — Я ничего не понимаю, что там за правила и законы такие. И толком ничего не знаю… — глупой, дурашливой дугой изогнулись губы говорящего, — Но, Люци...

…я не считаю это ошибкой.

С этим окончательным вердиктом, не подлежащим никакой апелляции, Аластор подался вперед и накрыл приоткрытые, испуганные губы фея своими с такой осторожной, трепетной мягкостью, словно боялся спугнуть бабочку, севшую на цветок. Дождь присмирел. Когда время, казалось, возобновило свой ход, на них обрушилась новая, оглушительная в своей чистоте тишина, заставившая обоих ощутить перемену, произошедшую во внешнем мире. Туча двинулась прочь, оставляя на синем небосклоне большие рваные заплаты.