Горячая соперница

***

От лица Дженни

— Джин с тоником, пожалуйста. Бармен кивает и поворачивается готовить напиток. Пока он занят, я снова оглядываю комнату. Я говорю себе, что не ищу её, но не могу убедить себя в этой лжи. Хотя её до сих пор нигде не видно. Я вздыхаю и оборачиваюсь обратно. Бармен ставит передо мной короткий хрустальный стакан, я благодарно улыбаюсь и делаю большой глоток. Я на мероприятии по сбору средств для Центральной больницы Тринити, оно проходит в отеле «Гранд Виндзор». Там же, где была юбилейная вечеринка Design Times. Там же, где я встретила Лису. Я смотрю на своё платье цвета баклажана и разглаживаю невидимую складку на юбке. Это ещё один мой оригинальный дизайн: воротник-стойка и плиссированная юбка до колен. Креповая ткань лёгкая и струящаяся, и, за исключением цвета, платье напоминает Мэрилин Монро. Я стараюсь не задаваться вопросом, что подумает Лиса. Потому что мне всё равно. Мне определённо всё равно. И я уж точно не надела новенькое кружевное бельё по какой-то причине, связанной с ней. Нет, конечно. Я поворачиваюсь и снова осматриваю толпу, но по-прежнему ничего. Может, она не придёт? Хотя, думаю, ей придётся. Возможно, она просто опаздывает. И, возможно, я просто уделяю слишком много внимания тому, здесь она или нет. Я поворачиваюсь обратно к бару, более чем раздражённая на себя. Заключаю сделку: допью напиток, а потом пойду общаться. В конце концов, я здесь, чтобы представлять Ким Ливинг. Я делаю ещё глоток. Снимаю с края лайм и выжимаю его в коктейль, когда позади раздаётся её глубокий голос. — Не ожидала встретить тебя здесь. Всё моё тело мгновенно напрягается. Я практически чувствую её тёплое дыхание на затылке. На секунду закрываю глаза и позволяю себе вспомнить, как она прижала меня к стене лифта — такая сильная и властная, но в то же время такая чувственная. Я заставляю себя изобразить нейтральную улыбку и поворачиваюсь. Потом я смеюсь. — Я вижу, ты решила отказаться от дресс-кода? На Лисе тёмные джинсы и красно-чёрная клетчатая рубашка. — Технически дресс-кода нет. — Ну, я думаю, этот образ тебе идёт. — Спасибо, я даже восприму это как комплимент. — Тебе следует. — Моя улыбка теперь более искренняя. — Мне нравятся люди, которые владеют своим стилем. Я смеюсь, видя её реакцию. — Лалиса Манобан, вы краснеете? — Нет! Я всегда такого цвета. — Тысячелетний розовый? — Знаешь, это цвет миллениалов. — Я… впечатлена, что ты это знаешь. — Во мне есть многое, что могло бы тебя впечатлить. — Думаю, я уже испытала это пару раз. Слова вылетают прежде, чем я осознаю, что говорю. Лиса усмехается. — Теперь я думаю, что это ты краснеешь. — Нет. Я просто пробую на себе цвет миллениалов. Она продолжает улыбаться, изучая моё лицо. Под этим взглядом я чувствую себя так, будто она видит каждую мысль, которую я отчаянно пытаюсь спрятать. — Могу я предложить тебе выпить? — Это открытый бар. — Ещё лучше. Я показываю ей свой стакан. — Я уже выпила. И пообещала себе, что пойду общаться, когда допью. — Ты уже общаешься со мной. — С тобой? — Да. А теперь, пожалуйста, сиди спокойно этой своей сладкой задницей в этом кресле и присоединяйся ко мне, пока я пью. — Хорошо. Я не должна соглашаться. Знаю, что не должна. И всё же слова вылетают сами, без какого-либо указания со стороны мозга. Какая-то часть меня, кажется, уже смирилась с тем, что когда дело касается Лисы, здравый смысл уходит в отпуск. — Хорошо. Лиса заказывает шотландский виски, и я делаю ещё глоток джина с тоником, пытаясь успокоить участившийся пульс. Когда ей приносят напиток, она садится рядом и поворачивается ко мне лицом. — Ну и как тебе возвращение в Чикаго? Это такой мягкий и дружелюбный вопрос, что он удивляет меня больше всего, что она говорила до сих пор. Мне нужно время, чтобы придумать, как ответить. — Это было тяжело, — говорю я, наконец решившись на правду. — Я живу в таунхаусе отца, и мне трудно находиться среди его вещей, зная, что он никогда к ним не вернётся. И я скучаю по лучшей подруге и своему бизнесу. Раньше у меня была линия одежды в Париже, — добавляю я. Она кивает. — Я знаю. Баунс Кутюр. Когда она видит моё удивлённое лицо, она усмехается. — Я тебя гуглила. — Я тоже гуглила тебя, — признаюсь я с улыбкой. — Наверное, не стоило бы говорить это конкурентке, но у тебя действительно красивые вещи. Ты очень талантлива, Лиса. — И ты тоже, Дженни, — тихо говорит она. — Я, конечно, не особо разбираюсь в моде — это же очевидно, — добавляет она, кивая на свой наряд. — Но прекрасное я узнаю, когда вижу. Что-то в том, как она произносит эти слова, заставляет всё моё тело покрыться мурашками. Её карие глаза, кажется, прожигают меня насквозь, обжигают. Я пытаюсь сглотнуть, но горло сжалось до половины прежнего размера. — Лиса, — выдавливаю я пискляво, понятия не имея, что собралась сказать дальше, и просто сижу молча, пока её медленная улыбка становится шире с каждой секундой моего оцепенения. — А вот и вы! — весёлый голос Томаса разрезает повисшее между нами напряжение, словно натянутую резинку. Я снова могу дышать, могу глотать как нормальный человек. — Привет, Томас. — Дженни, ты прекрасно выглядишь. — Он наклоняется и целует меня в щёку, затем пожимает руку Лисе. — Мы делаем фото в восточном холле. Через пять минут. Все в порядке? — Конечно, — говорим мы с Лисой одновременно, хотя из нас двоих я звучу куда более облегчённо. После того как Томас уходит собирать остальных спонсоров, мы с Лисой допиваем напитки и направляемся в восточный холл. Нас быстро встраивают в группу, которую уже расставляют у дальней стены — с лепниной и ярким современным искусством. Лиса пристраивается позади меня, пока фотограф нетерпеливо сдвигает нас всё ближе и ближе друг к другу. Я чувствую её дыхание на своей шее, и мурашки мгновенно возвращаются, хотя я зажата между потным лысеющим мужчиной в очках и пожилой дамой в расшитом бисером голубом платье. Единственный человек, о ком я могу думать, кого я вообще знаю — это Лиса. Её присутствие за моей спиной — твёрдое и тёплое. Я ненавижу, как безопасно я себя чувствую рядом с ней, учитывая, что она — прямая угроза всему, что я пытаюсь здесь построить. А затем внезапно... её рука оказывается на моей заднице. Я издаю всхлип, и пожилая дама рядом оборачивается. — Всё в порядке, дорогая? Я не наступила тебе на ногу? — О нет, — заверяю я её. Слышу, как Лиса посмеивается у меня за спиной, поглаживая мою ягодицу. — Я просто немного оступилась. Она добродушно улыбается: — Вот почему я больше не ношу каблуки. Тсс, никому не говори. Она приподнимает длинный подол платья, открывая пару королевско-голубых кроксов. — Очень разумно, — говорю я. — Возьму на заметку. Я пытаюсь сосредоточиться на фотографе, который выкрикивает нам указания, но всё, о чём я могу думать, всё, что я могу чувствовать — это рука Лисы на моей заднице. То, как она медленно опускается всё ниже, пока почти не... — Лиса! — шиплю я, оборачиваясь. Чувствую, как горят мои щёки. — Смотрим в камеру, пожалуйста, — раздражённо говорит фотограф. — Смотрим в камеру, — беззвучно проговаривает Лиса. В её глазах пляшут бесенята, и я понимаю, что она наслаждается каждой секундой моего замешательства. Я бросаю на неё ещё один гневный взгляд, но у меня нет выбора, кроме как повернуться обратно к объективу, хотя она продолжает крепко держать руку на моей заднице. Я натягиваю улыбку на лицо, хотя от её ладони на мне, от её пальцев, скользящих всё ниже, у меня подкашиваются колени. Это воскрешает дразнящие воспоминания о нашей встрече в лифте, и где-то во мне — крошечная, ничтожная, неуместная часть меня — хочет, чтобы она приподняла подол моего платья и снова скользнула пальцами между моих ног. Кажется, фотосессия длится целую вечность. Фотограф делает снимок за снимком, пока у меня перед глазами не начинают танцевать звёзды от постоянных вспышек. Ноги убийственно болят в этих каблуках, и я начинаю думать, что дама рядом со мной не так уж глупа со своими кроксами. Я чуть смещаю ноги, чтобы дать отдых бедным пальцам. Лиса, однако, воспринимает моё движение как приглашение. Она опускает руку ниже, к моей ложбинке, и скользит двумя пальцами между моих бёдер. Ткань платья всё ещё служит барьером, но я чувствую её пальцы у себя, прижимающимися к моему входу. Я почти уверена, что на платье после этого останется мокрое пятно. И ещё я почти уверена, что мне всё равно. К счастью, фотограф наконец решает, что снимков достаточно, и жестом отпускает нас. Я пользуюсь первой же возможностью, чтобы выскользнуть из досягаемости Лисы. Оборачиваюсь, чтобы бросить на неё гневный взгляд, но вместо того чтобы выглядеть смущённой, она просто подносит руку к губам и делает языком жест — что-то среднее между поцелуем и чем-то куда более неприличным. — Лиса! — шиплю я. — Это было совершенно недопустимо. Ты не можешь просто... Она берёт меня под руку и уводит от остальных, собравшихся на фото. Она ведёт меня по коридору обратно в бальный зал, но я не готова отдаться ей так легко. — Нет. Мы договорились, Лиса. Это плохо для нас обеих. Люди не должны видеть нас вместе. Что бы ты делала, если бы кто-нибудь заметил, как ты меня лапаешь? Как только эти слова срываются с моих губ, мимо проходит пожилой мужчина в коричневом костюме и косится на нас. Я захлопываю рот. Лиса останавливается ровно настолько, чтобы пропустить мужчину, и как только он скрывается из виду, она толкает дверь, перед которой остановилась. Заходит внутрь и тянет меня за собой. Это туалет, но отдельный — для людей в инвалидных колясках или с детьми. Лиса наклоняется мимо меня и поворачивает замок. — Отлично, — говорю я саркастично. — Потому что кому какое дело, если кому-то в инвалидной коляске реально понадобится воспользоваться уборной, правда? Лиса не отвечает. Её губы всё ещё изогнуты в самодовольной улыбке, и меня бесит, до чего это сексуально выглядит. Она делает несколько шагов ко мне, вынуждая меня отступить на шаг назад. Но она продолжает наступать, и в итоге моя спина прижимается к двери, и отступать больше некуда. — Не говори, что тебе не понравилось, — говорит Лиса. Её голос хриплый и низкий, словно рокот океана в моей ушной раковине. — Я чувствовала, как ты намокла, Дженни. Твоя киска умоляла меня, и всё, чего я хочу — дать тебе то, чего ты хочешь. — Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое. — Мои слова звучат робко и неубедительно даже для меня самой. — Уверена? — Она так близко, что я чувствую её дыхание на своей шее, её грудь напротив моей. Если бы я подвинула бёдра на пару сантиметров ближе, я бы, наверное, почувствовала, как её эрекция упирается мне в живот. Я сглатываю. Комната вдруг становится слишком маленькой, слишком тёплой, слишком наполненной ею. — Я... уверена. — Не думаю, — смеётся она. — Думаю, ты хочешь снова почувствовать мой рот на своей киске. Думаю, ты хочешь, чтобы я взяла твой клитор между губ и сосала. Думаю, ты хочешь, чтобы я скользнула своим толстым твёрдым членом прямо в твою тугую киску и трахнула тебя так, как тебя никогда не трахали. — Прекрати, — говорю я. Мои щёки пылают, а бедные чёрные стринги безнадёжно промокли. Я почти уверена, что никогда не хотела никого так сильно, как хочу Лису в этот момент. И хуже всего то, что она знает. Она смотрит на меня так, будто может прочитать каждую предательскую мысль в моей голове. — Заставь меня остановиться, — говорит она. — Заставь — и я остановлюсь, Дженни. Обещаю. Обещаю, что не скажу больше ни слова о том, как хочу трахнуть тебя, попробовать тебя на вкус, ласкать твою прекрасную розовую киску, о том, как... Я целую её. Это единственный способ, который приходит мне в голову, чтобы заставить её замолчать, поэтому я прижимаюсь губами к её губам. Срабатывает — она замолкает, но теперь её руки скользят по моей талии, притягивая меня к себе, и я действительно чувствую, как её твёрдый член упирается мне в живот. Я тихо стону ей в рот. Я хочу этого, осознаю я. Я хочу её. Это плохая идея — наверное, самая худшая — но я, кажется, не в силах остановиться. Может, я больше и не хочу останавливаться. Может, я устала притворяться, что не хочу именно этого с той самой минуты, как решила возвести между нами границы. — Почему бы вам не подтвердить свои слова делом, Лалиса Манобан? — выдыхаю я, шепча ей прямо в губы. Мой голос дрожит, но взгляд — нет. И когда я вижу, как темнеют её глаза в ответ, я понимаю, что только что перешла черту, с которой уже не вернуться.