shutdown /f

Илья чертовски красив. Саша даже не может сравнить его с кем-то или чем-то: всё не то. Он сильно похудел, стал серьёзней и как будто в глазах что-то стало холодней и отстранённей. Повзрослел, если совсем коротко говоря. Это уже не тот первокурсник, которого он впервые увидел почти два года назад: он сильно поменялся за это время. У него всегда слегка грустные, но бесконечно добрые глаза. Он стоит у барной стойки, легко оперевшись на руки и непринужденно переговариваясь с сидящим рядом Андреем, то и дело наклоняясь к нему. Снова одет с иголочки: в черную костюмную жилетку, джинсы и рубашку. Две верхние пуговицы расстёгнуты, рукава приглашающе закатаны, а на пальцах — пара колец. Хочется подойти и что-нибудь сделать, сказать, шепнуть. Не сидеть истуканом в темном углу — это как минимум. Хочется курить, лёгкие надоедливо зудят изнутри, но во рту все ещё неприятным осадком ощущается привкус прошлой выкуренной сигареты. Саша смотрит на Илью, пока он не видит, не отрываясь, боясь моргнуть. Старается урвать и замуровать в янтарь памяти каждую секунду, как будто сейчас если он оторвется или моргнет, то Илья сразу увидит, что он, откровенно говоря, бесстыдно пялится на него. Кажется, что он физически не может отвернуться, что у него взгляд заворожённо приклеился к каждому движению Ильи. Всё это очень обобщенно напоминало наблюдение хищника за жертвой из темного угла. Веки тяжелые, голова тоже. Громкая музыка долбит по ушам настолько резко, что глушится мозгом до уровня фонового шума, а уши начинает немного закладывать. Это начинало становиться невыносимой пыткой. Мозг, расслабленный алкоголем, подкидывает Саше только плохие идеи, о которых он абсолютно точно пожалеет, но ему кажется, что если он не скажет сегодня, он не скажет никогда. Сессия сдана, практики у них нет, они, может быть, ещё и увидятся в следующий раз только в сентябре. Наверное, точно надо подойти и прямо-таки вывалить все свои уже успевшие надоесть мысли на Илью. Не сейчас, но попозже, когда будет удачный момент. И похуй, что психологи, психиатры, психотерапевты и всякие другие разного рода психи говорят, что идеального момента не существует. Саша его найдёт, выкопает из-под земли голыми руками, из ядра Земли выгрызет своими зубами, потому что больше он не готов оставаться с этими разъедающими мыслями наедине. — Эй, ты чего? — Саня Парадеев приземляется рядом с ним с высоким стаканом какой-то чудовищно оранжевой мешанины в руке и выдёргивает его из изощренного процесса молчаливого созерцания. Из своеобразного режима ожидания, — Ты как будто призрака увидел. Он немного навеселе — наверное, его состояние можно описать именно таким словом. В глазах искрится озорство, а на щеках играет еле видный только в коротких вспышках синего и белого света румянец. Белые взлохмаченные пряди выбиваются из причёски, которая когда-то в начале вечера представляла собой зализанные назад волосы. Саша думает о том, насколько его жизнь могла бы быть проще, если бы он влюбился в него. Не в друга, не в старосту, не в Илью. Илья не был сложным, далёким или холодным, он никогда не закрывался от него и не отталкивал — совсем наоборот. Илья был слишком хорош для него, слишком добр и мягок, и Саше казалось, что он не имеет даже права претендовать на место рядом с ним. Даже дышать рядом с ним. Его было очень легко любить, и это было проблемой. — Оторвись по полной, мы сегодня последний раз видимся, — Саня отхлёбывает коктейль через край, игнорируя цветастую и хитроумно загнутую в какую-то фигуру трубочку. Саше приходится вернуться на землю, — Ну, типа, следующий раз будет только через два месяца. Ты не будешь скучать? — Сань, ну какие мне танцы, — Ермолаев откидывается на спинку дивана, понимая, к чему клонит Саня, с большой неохотой отдирая взгляд от Ильи. Своеобразный выход из зоны комфорта, — Мой максимум это потоптаться у стенки. — Ну, пошли потопчешься! Давай я тебя расшевелю, — Парадеев довольно недальновидно для набитого студентами клуба оставляет практически полный стакан на столике, где уже стоят три таких же пустых, если не считать дотаивающий на дне лёд, смешивающийся с остатками алкоголя, — Не кисни! Не сегодня и не в мою смену ты будешь сидеть тут один. Саша не особо успевает что-то сообразить, когда второй хватает и тащит его за локоть через толпу разгорячённых тел в ужасающую близость к самому эпицентру хаоса. В какой-то момент он буквально оказывается втолкнут в пульсирующую массу студентов. Огни софитов режут глаза, бас гудит, отдавая резонансом в грудную клетку, но в этом можно найти особый шарм, если очень постараться. Саша не старается. — Да ладно тебе! — Парадеев кричит ему прямо в ухо, чтобы перебить музыку, и безжалостно хватает за руки, заставляя хоть как-то двигаться в такт, и Саше слишком много, слишком громко и слишком ярко. Он хочет вернуться в свой темный уголок в конце клуба, где его никто не трогал. Слова теряются где-то между нелепыми подёргиваниями плеч и попытками не наступить кому-нибудь на ногу. Он мельком бросает взгляд через чужое плечо — там, у барной стойки, Илья что-то оживлённо рассказывает Андрею, активно жестикулируя руками. Смеётся, запрокидывая голову. Он ловит себя на отвратительном акте липкой ревности, гудроном заполняющей грудь и живот, душным жаром бьющей в голову. Снова он засматривается и застывает. Ноги как будто приклеиваются к полу. Он хотел бы стать невидимкой и смотреть, ловить каждое его самое маленькое движение, как ловят мух на клейкую ленту, как губка впитывает воду. То, как он механическими движениями ковыряет заусенцы, как убирает от лица мешающую чёлку, как иногда покусывает губы, как слишком активно жестикулирует, когда увлекается рассказом. — Да куда ты там всё время… — Саня оборачивается, прослеживая за его взглядом и тут же расплывается в не предвещающей ничего хорошего ухмылочке, — О… — Отстань, — Саша легко толкает его в плечо, но он только смеётся. — Влюблённый волк уже не хищник, а? — Да отстань! — Да ладно, это было видно. Хочешь признаться? Саша умел переключаться на серьёзный тон по щелчку, как будто у него где-то резко переключался стоп-кран. Ермолаев пропускает мимо ушей замечание об очевидности его чувств. — Типа того — он неопределённо передёргивает плечами, — Не знаю. Может быть. Разговор даётся ему легко — как минимум потому, что у них были очень близкие доверительные отношения, и Парадеев знал в некоторых моментах больше, чем многие другие. — Подойди, позови его покурить. — Он не курит. — Но он вряд ли откажется выйти подышать. Саша хмурится, прикидывая в голове, насколько странно будет сейчас позвать на перекур именно Илью, который стоит на другом конце клуба. Типа, нет, на самом деле в этом вообще нет ничего странного, потому что они вроде достаточно близкие друзья, и тем более нет ничего странного в том, чтобы просто позвать друга покурить. Они делали так сто раз: Саша курил, Илья стоял рядом. — Не. — Можешь выпить ещё, для смелости. Саша выглядывает из-за плеча снова, но тут что-то меняется: Илья беспокойно хмурится и, шепнув что-то Андрею и похлопав его по плечу, уходит. Сейчас. Не зря же он мариновал себя весь вечер — точно не чтобы сейчас проебать, возможно, единственный удачный момент. Бросив быстрое «щас» одобрительно подталкивающему его Сане, он почти бегом бросается за Ильёй, протискиваясь через толпу людей и случайно отдавливая ноги парочке человек. Моргающий яркий цветной свет сильно дезориентирует его в пространстве, так что он почти теряет его из виду, но успевает увидеть, как тот заходит в туалет. — Илья! Он почти забегает за ним следом, не рассчитывая траектории больно врезаясь бедром в угол неудачно расположенной раковины, шипя. Музыка заглушается дверью, как толщей воды. — Ты чего? Саша замирает. Правда, чего это он? Вбежал за ним следом так, как будто собирается сообщить о том что у него горит квартира, так ещё и нелепо въехал в эту проклятую раковину. Он видит, как Илья прижимает ладонь к носу и дугой склоняется над раковиной, упираясь одной рукой в столешницу, глядя на него в зеркало. Рука как будто приклеивается к дверной ручке. В чужих чистых глазах натянутой струной дрожит такое же чистое беспокойство. Он включает воду и отнимает руку от лица, а Саша видит капли крови на белой керамике. Ладно, психологи были правы, идеальных моментов всё-таки не существует. Он пиздец как невовремя. — Саш? Что-то случилось? Сашу удивляло, как Илья успевает в любой ситуации беспокоиться о других. Тот умывается и смывает кровь, пока он сам достаточно неловко для всей этой ситуации мнётся у стены. Ему пока что даже нечем объяснить своё присутствие. Вода в раковине окрашивается бледно-розовым. — Нет… Нет, ничего. Ты в норме? Я увидел, что ты как-то спешно уходишь, — каким-то чудом ему удается схватиться за высосанную из пальца причину. О, класс, теперь это выглядит, как будто он следил за ним. — Нет, всё хорошо, — Илья расслабленно смеётся, отключая воду и поворачиваясь, — Просто давление и духота. Такое бывает. Саша заботливо отрывает несколько полотенец из висящего на честном слове контейнера и молча протягивает Илье. Тот благодарно кивает и, свернув их в четыре раза, прижимает к носу, опуская голову вниз. — Нормально себя чувствуешь? — Да, да. Спасибо за беспокойство. Из-за заткнутого носа его голос звучит немного по-другому. Из-под мокрой чёлки он сверлит глазами Сашу, и этот взгляд… О, этот взгляд. Он пробирает его до самых косточек, перемалывает каждую мышцу, забирается куда-то в такие глубины, о которых даже сам Саша не догадывался, потрошит его и раскладывает каждую косточку по отдельности, как в музее палеонтологии. Он тушуется, как пятиклассник, оставшийся наедине со своей первой подростковой любовью и неловко утыкается глазами в пол. Слова теряются где-то на полпути из мозга к речевому аппарату, застревают раздутым «орбизом» в горле, рассыпаются крошками от курабье. Вся его решительность рассеивается точно так же. Илья смотрит нежно, но проницательно, как будто пронизывая его насквозь — как зашивают любимую игрушку. Ему кажется, что он видит всё, что происходит внутри него, что у него вся душа наизнанку выворачивается перед ним, как сумка неблагонадежного гражданина на таможне. Он точно так же переворачивает его и вытряхивает из него весь звенящий и ненужный хлам. И среди этого хлама он прекрасно видит, что у Саши есть что-то ещё. — Саш, ты что-то хотел. Утвердительно. Он знает. — Да, я… Я хочу кое-что сказать. Только пойми правильно, я просто довольно давно об этом думаю… Илья вопросительно смотрит на него, но в глубине немого вопроса рябью проскальзывает испуг. — Короче… — Саш, говори как есть. — Я люблю тебя. Саша выпаливает это на одном дыхании и слова зависают в тишине звоном оборвавшейся гитарной струны. Металлической, хлёстнувшей по пальцам музыканта до крови. — Не «нравишься», не «влюблён». Люблю. Извини, я не могу больше молчать. Это уже невыносимо... Сука заткнись, заткнись пока ты не наговорил глупостей, а вдруг он сейчас… Илья молчит пару секунд, и для Саши эта пара секунд ощущается вечностью, тянущейся перегретым и горелым сахарным сиропом. — Это… пройдёт. Два слова перешибают дыхание похлеще кулака в солнечное сплетение. Значит, отказ. Он отводит глаза и сглатывает. Ну да, конечно. На что он надеялся? Он, распиздяй, говорящий с Ильёй, собирающимся на магистратуру за границу. Со старостой, с таким завидным красавцем. Саше всегда нужно было за ним тянуться. Что он хотел услышать? Надо было молчать дальше, переваривая эти чувства ещё получше, надеясь что они всё-таки наконец переварятся окончательно и растворятся в собственном соку. Либо растворят его самого. — Это не из-за тебя, Саш, — Илья, видимо, замечает, как Саша поникает на глазах. В его голосе явно слышатся нотки какой-то непонятной жалости, и Саша чувствует себя ребёнком, которого успокаивают посреди магазина с игрушками: «Сашенька, ты только не плачь». Ему становится противно самому от себя: надо было прикусить свой язык и сглотнуть чувства, колючим комом стоявшие в горле уже почти полтора года. За лето это бы прошло — нет-не-прошло-бы — и всё было бы куда проще. Хорошо, что теперь ещё есть время как-то стряхнуть с себя эту неловкость и хоть немного затереть в памяти этот пьяный стыдный вечер. — Только не приободряй меня из жалости, — с грустным смешком выдавливает Саша слова, которые застревают в горле рыбной костью, поперёк, — Я был готов к отказу. Это лучше, чем если бы ты соврал, типа, чтобы не расстраивать. — Нет, понимаешь… — Илья выкидывает испачканную в крови салфетку и нервно теребит кольца на пальцах, опустив глаза. Саша смотрит на красивые руки с ранками около ногтей. Тревожник, хули. Руки, которые никогда не будут его руками, — Это не то, чтобы отказ. Он неловко усмехается и замолкает. Саша молчит с робкой надеждой. — Просто так будет лучше. Это не из-за тебя, а из-за меня. — Почему? Илья молча смотрит ему в глаза, и Саша явно читает на лице написанное «так надо». Он не скажет. Может, у него кто-то есть?.. В карих радужках китовым хвостом всплескивается какая-то непонятная глубокая печаль, а по лицу пробегает тень. — Это… взаимно, но просто тебе лучше будет без меня. Извини. — Тогда дай этому шанс. Пожалуйста… — Саша, наконец, находит в себе силы отлепиться от стены и делает робкий шаг, — Если это взаимно, то для меня больше ничего не имеет значения. Он осторожно поднимает руку и убирает намокшие волосы, спадающие на красивые глаза. Илья смотрит на него с какой-то прямо-таки всепоглощающей печалью, смешанной с нежностью. Ладонь сама тянется к щеке. — Илюш… — Саш, нет. Не надо, — тон сломанным через колено щелчком меняется на более резкий, но дрожь выдаёт сомнение в этом решении в его голосе. Саше что-то подсказывает, что это самое решение ему диктуют какие-то свои условия, о которых он не в курсе – почему он не в курсе, они что, не друзья? Нет, не то, чтобы он должен ему всё рассказывать, вовсе нет, они не договаривались об этом, не подписывали контракт, не клялись на мизинчиках, но просто… всегда вроде рассказывал. Просто Саша бы ему рассказал. Чужая рука перехватывает его кисть в паре сантиметров от лица. В глазах решимость, напополам намешанная с сожалением, которое не дотягивает до победного перелома один процент. Мерзкие такие полпроцента, которые решают, каким будет исход. Капли крови, размывающиеся водой по стенкам белой раковины. Ермолаев отшатывается, чувствуя как к лицу приливает кровь. — Извини. Давай просто оставим всё, как есть. Это ощущается как пощёчина. Как выстрел и самое страшное, что не в лоб, не в сердце, не в живот — не во что-то жизненно важное. Задевает и болит, кровит, а потом будет долго и противно заживать, но жить дальше с этим можно. К сожалению. Лучше бы навылет. Илья смотрит на него ещё пару секунд. А потом добивает его контрольным, и это похоже на конец света. Это взрыв, это авиакатастрофа и разгерметизация салона, это спазм лёгких: наденьте кислородную маску сначала на себя, потом на другого. В первую очередь спасать надо себя, но Саша был бы рад задохнуться. Потому что Илья делает самую огромную глупость, когда быстро, но мягко прижимается своими губами к его губам. И если бы Саша умел останавливать время, менять минуты остановки на годы жизни, он бы без сомнений пожертвовал всем остатком жизни. Это длится от силы пару секунд, и когда Илья отстраняется, Саша невольно подаётся вперёд, за ним: «не уходи». — Извини. Он выскальзывает из туалета, закрывая за собой дверь, впуская в помещение пару битов громкой музыки и специфический запах кальянного дыма, густым туманом стоящий в зале. Саша остаётся один. Он, не двигаясь, смотрит на скомканную салфетку, заляпанную кровью и натыкается на чересчур драматизированное, но достаточно банальное сравнение себя с ней. Илья понятия не имеет, что натворил, когда отказал, сказал «ну, так надо», а потом, блять, поцеловал его и исчез, оставив только тепло на губах и лёгкий запах своих духов. Утешительный, мать его, приз. Делай теперь, Сашенька, с этим всем, что хочешь: можешь попробовать забыть, а ещё лучше — попробуй жить дальше. Попробуй выйти и сделать вид, что ничего не произошло. Попробуй теперь «оставить всё, как есть».