Фамильяр

Годжо говорит: – Совет собирается решать, что делать с твоими упырями. Наоя отмахивается, упорно делает вид, что ему плевать, ведь они и сами за себя постоять могут, но, всё же, внутри что-то с треском ломается. Охваченный подкатившей к горлу тревогой, он отвернул лицо. – Я позабочусь о них, не нервничай только, ладно? Воняешь страхом. – Иди уже, Годжо, – простонал Наоя. Дзэнин всё ещё нихрена не видел и этот факт безусловно его напрягал. Если зрение не вернётся, то он обречён всю оставшуюся жизнь ориентироваться в пространстве наощупь, да уповать на чёткость оставшихся рабочих органов чувств. – За тобой присмотрят, ты в безопасности, – пообещал Сатору. Но Наоя и без лишних слов знал, что на территории клана Годжо, ему ничего не угрожает. Небо меркло, над водой в декоративном пруду клубились равные клочья тумана. Наоя сидел на энгаве, дышал свежим, вечерним воздухом. Его грудная клетка то поднималась, то опускалась, раны, нанесённые сестрой, всё ещё болели и цвели на коже выпуклыми, широкими шрамами. Наоя ощупывал себя с мрачным видом, понимая, что от былой красоты осталось ни-ху... Он услышал какой-то звук. Проклятой энергии Годжо не угадывалось, но Наое искренне хотелось верить, что это именно он, а не кто-то из его семьи. Наоя напрягся, выпрямился через лютую боль, реагировал на звук, наклоняя и проворачивая голову вправо-влево, на манер ящерицы. Зайдя обратно в помещение, Наоя нащупал сёдзи и сдвинул их, оставаясь во тьме один на один с кем-то... Наоя резко обернулся и края его белоснежного, льняного халата взметнулись следом. – Я тебя не вижу, но прекрасно слышу, – враждебно произнёс Дзэнин. Тоджи понимающе хмыкнул. – Добить пришёл? – он занял определённую стойку, в надежде, что не проебёт хотя бы всухую и даст брату какой-никакой отпор. Он метнулся в его сторону первым, но тот без проблем уклонился и Наоя снова потерялся в пространстве. Вскинув вперёд руки, он резко обернулся, вытянул шею, будто пытаясь разглядеть кого-то вдали. – Только сдвинься и я... Тоджи сорвался с места и впечатал его в стену. – Что «ты»? – склонившись над ухом наследника, насмешливо прошептал он. – Не я, так Годжо тебя ёбнет. – Но его здесь нет. Наоя смотрел ему в лицо невидящими глазами, взбрыкнулся, попытавшись высвободиться, но мужчина перехватил его ногу под коленом, закинул её на своё бедро, полностью подавляя сопротивление. – И что дальше? – фыркнул Дзэнин. – Я, по-твоему, недостаточно опозорен? Тоджи промолчал. – Что ты задумал? – не унимался Наоя. – Закрой рот. Тишина между ними стала почти осязаемой. Дзэнин, как мог, ёрзал, пытаясь отстраниться, провалиться сквозь стену, лишь бы не выносить его присутствия, которое отзывалось в нём волнами нарастающей паники. Сердце упрямо дробило грудную клетку и его удары, казалось бы, эхом отскакивали от стен. В моменте закружилась голова и снова подкатил к горлу ком, который нельзя было ни проглотить, ни вытошнить из себя. Тоджи заметил это. Отпустил. Позволил младшему скатиться спиной по стенке. – Сделай то, зачем пришёл, – сквозь сжатое горло, обронил Дзэнин. – Либо убирайся, пока тебя не засекли. Во второй раз Годжо вряд ли тебя пощадит. Тоджи вопросительно наклонил голову, будто спрашивая, когда же был первый?.. Но Наоя не мог разглядеть его мимики, зрение к нему так и не вернулось. Прошлое. Тоджи шёл прожигать заработанные деньги с чувством выполненного долга и собственного превосходства. Сосуд Тенген уничтожил, ещё и от шестиглазой занозы избавился. Он встречает Наою, тот говорит ему: – На твоём месте, я бы не радовался, Годжо Сатору живее всех живых. Тоджи молчит, Наоя договаривает: – Ходи и оглядывайся, брат, он может и передумать. Настоящее. Он вспомнил. Говорит младшему: – Ты был там. – Был, – кивает Наоя. И этого оказалось достаточно, чтобы Тоджи ушёл. Сёдзи мягко прошелестели, отсекая их друг от друга и Дзэнин, наконец, почувствовал, что не нужно себя контролировать, уткнулся лбом в колени и слёзы из единственного глаза обожгли половину лица. Сатору возвращается днём, спрашивает: – Всё нормально? Как глаз? – Никак. – Понятно. Ну, значит, пока что побудешь кротом. Наоя решает сказать: – Охрана у тебя хреновая, Тоджи был здесь. Сатору под повязкой сделался задумчивым: – Не удивительно, его никто, кроме меня, заметить не может. Не убил тебя, стало быть, приходил зачем-то другим. – Это уже неважно, я уехать хочу, подальше от всего этого дерьма, – вздохнул он. – У меня есть дом, о котором никто не знает, – сказал Сатору. – Поживёшь там, пока решается вопрос, что с ними делать. Преступники всё-таки. Сердце болезненно сжалось. Всех поубивали и сами себя на смерть обрекли, а всё из-за тупых обид и амбиций. Никакой спокойной жизни им теперь и не светит, а брат ещё и ребёнком своим рискнул, абсолютно никаких границ... – У Тоджи есть сын. – Помню. Наоя никогда не видел этого ребёнка вблизи, но знал, что тому уже исполнилось шестнадцать, знал, что у него сложный, как и у всех Дзэнинов, характер. Недоговороспособный и отчуждённый. Знал, что он унаследовал редкую, казалось бы, пропавшую во времени технику. В отличии от пустышек – Маки и Май, Мегуми был долгожданным трофеем. – Его пусть не трогают. Сатору кивнул. Он бы и не позволил завалить невинного ребёнка только потому, что у него отец еблан. * Дом Годжо находился где-то на отшибе. В изоляции, подальше от людей и поближе к дикой природе. Наоя уже пожалел, что согласился, не хватало ещё, чтобы его кабан забодал или задрал медведь. – Здесь безопасно, – уверял Сатору. – Сомневаюсь, – недовольно буркнул Дзэнин. – Зато никто не достанет, проклятых духов тоже здесь нет. – Очевидно, что их нет, ведь это глушь ебейшая, что им тут делать?! – И то верно, – согласился Сатору. – Связь здесь тоже, кстати, не ловит, но я и Иджичи будем тебя навещать, пока всё не решится. Перед отъездом, врач успокоил, что зрение будет возвращаться к нему постепенно, но придётся подождать. Раны уже не кровоточили, стянулись грубыми рубцами. И, ладно бы, тело, но пострадало ещё и лицо. Он подумал, что лучше бы его зрение угасло навсегда, лишь бы не видеть своего уродства. Сатору и Иджичи внесли необходимые вещи Наои. Сатору за руку провёл его по комнатам, объяснил ему, что и куда положил. – Ну, функционал тебе знаком должен быть, всё скромненько и традиционенько, как ты любишь. Наоя кивнул, мол, разберётся и задерживать друга больше не стал, ему и так разгребать последствия случившегося с кланом. Иногда, Дзэнин думал, что выгоду от этой дружбы всегда имел только он, но никак не Годжо. Прошлое. Сатору держался на расстоянии от тела Сугуру. Тот сидел в тени, прислонившись спиной к стене и голова его была неестественно наклонена. Он не выглядел так, будто уснул. Он был мёртв, мёртвым и выглядел. Наоя материализовался за спиной. Выждав время, пока Годжо успеет внутренне смириться с тем, что Гето больше нет, Наоя сказал: – Его надо кремировать, ты знаешь правила. Сатору ничего не ответил, тогда он повторил: – Его надо кремировать. Ты не сможешь – я смогу, оставь это мне. Так тело Гето Сугуру было уничтожено. Настоящее. Дом Годжо был обособленным, изолированным, тонул в живой изгороди. Лесные птицы звонко пели, прячась в густых кронах. Наоя сидел на энгаве, прислушиваясь к запахам разнотравья и последождевой свежести. Солнце, просвечивающее сквозь упругие, кожистые листья, ложилось на землю ажурными просветами, высушивая сочную зелень и мягко касалось открытых участков кожи. Он так увлёкся, что не заметил, как в внутри дома что-то с глухим звуком упало и привлекло его внимание. Наоя поднялся, выставил перед собой одну руку, словно она могла видеть и прошёл вглубь комнаты. Упёрся в фусума, сдвинул в сторону, напряг зрение, дабы суметь разглядеть хотя бы контуры чьего-то построенного присутствия. Его слух чутко реагировал на любой шум, пытался уловить дыхание или сердцебиение. Движения его головы были по-животному резкими, каждая мышца в теле мобилизовалась, готовясь к мгновенной реакции. Внезапно, он услышал скачкообразные движения и метнулся на звук, его ладонь придавила что-то пушистое и продолговатое. – Белка, – понял он и расслабленно выдохнул. – Пиздец, у меня ещё и паранойя развилась. Он отпустил лесного жителя и тот в панике ускакал. Дзэнин слышал, как белка топает своими маленькими лапками по устланым татами полам, проследовал за создаваемым ею шумом и вновь оказался на энгаве. И всё равно, его не оставляло чувство, что он не один. Для своего успокоения, он решил для себя, что если бы это был Тоджи, то тот вряд ли бы стал играть с ним в кошки-мышки и напал бы сразу. Он всегда действовал по отработанной, выверенной схеме и не стал бы делать для него исключений. Когда солнце стало постепенно гаснуть, Дзэнин вернулся в дом. Темно. Настолько, что даже слепцу некомфортно в окружающем его мраке, который выходил далеко за пределы ничего не видящих глаз. Прикрыв сёдзи, он растелил футон, лёг и уставился в темноту. Шорохи внутри и снаружи мешали ему уснуть. Он сел в позу сэйдза и лунный свет, просвечивающий сквозь бумажные двери рисовали его силуэт на полу его и ещё чей-то... Он не видел, не слышал, но ощущал. То была интуиция или же обманчивая тревога, мешающая ему уснуть. Поднявшись, он потянулся к дорожной сумке, нащупал во внутреннем кармане таблетки, проглотил одну и лёг обратно, в надежде, что сможет хоть немного отдохнуть, отвлечься от того ада, что он проживал внутри себя. Фантомно или нет, но болели те части тела, которые не должны были болеть. Таблетка не помогла. Не принесла необходимого облегчения, а мысли нагромождались друг на друга, атакуя его голову. Он снова подорвался, чувствуя, как его бросает жар и заходится предательское сердце, которое не может не чувствовать. Он потянулся к сумке, попытался найти блистер и замер. Ничего. Он прижал сумку к себе, как будто она могла его защитить и огляделся по сторонам. Кто-то был рядом. Тот, кого он не чувствовал. Кто-то без проклятой энергии. Это могла быть и Маки. Какое-то время, Дзэнин не двигался, тупо прислушиваясь к сторонним звукам, мысленно анализируя, вычленяя то, что заучит в помещении, а что за стенами дома. Но, кроме глухих ударов своего сердца и своего же судорожного дыхания, он не слышал н и ч е г о. Будь, что будет, смиренно подумалось ему и он лёг, перебарывая охватившую его агонию, с которой он не мог справиться самостоятельно. В нём болело всё и от мрачного осознания того, что всё изменилось и стало хуже, его начало тошнить. Он снова раздвинул сёдзи, впуская ночной воздух просто дышал. Дышал до тех пор, ещё был на это способен. Пока ему разрешали.