Фамильяр

Несколько дней спустя, он смог различить очертания комнаты и слух стал понемногу терять свою остроту. Он концентрировался на зрении, подолгу всматриваясь в пространство, пытаясь угадать, что и где находится, всё ещё ходил с вытянутыми руками, потому что если пытался идти так, будто зрячий, то врезался в стены и ронял вслух ругательства. Затем ему снова мерещилось, что он ощущает чьё-то присутствие и настойчиво пытался обнаружить источник своей паранойи, дабы убедить перед смертью, что он не такой уж и поехавший. Но, снедаемый прогрессирующей тревогой, он снова и снова убеждался, что галлюцинирует. В доме он старался сидеть как можно реже, забывал есть, пить. Торчал на веранде, пытаясь расслабиться, слиться с природой, впустить в свой отравленный разум спокойствие. Сначала он тяжело дышал, вспоминая то, что отчаянно хотел бы забыть и это вгоняло его в ещё больший стресс. Начинал сначала. Снова вдох. Думал не о прошлом и не о будущем. О том, что сейчас и... снова тахикардия, тошнота. Он опустил ноги с веранды и те утонули в упругом, как губка, мху. Нервно провёл ладонями по лицу, стирая с себя безнадёжное напряжение и усталость. Обняв себя поперёк живота, мужчина пошёл куда-то вперед. Глаз упорно пытался зафиксироваться на чём-то, но картинка меркла, распадалась. Наоя видел свет, дневной свет, пробивающийся в сетчатку, слепящий его ещё больше. Он вставил руки перед собой, нащупал шершавую древесную кору. Отшатнулся и упёрся спиной в другое дерево. – Ну, заебись, – сокрушался Дзэнин. Пройдя дальше, он понял, что деревья окружили его со всех сторон и он, мать вашу, заблудился буквально в трёх соснах. Осев на землю, маг сделал глубокий вдох, запрокинув голову, подставляя лицо солнцу и ветру. Позабыв о том, что его выходка может обернуться самой нелепой смертью в истории магического мира, он дышал, вытянул руки, растопырив бледные пальцы, будто он сам ничем не отличается от дерева и завис. Он не знал, сколько прошло времени, но пришёл в себя ровно в тот момент, когда ему на плечо села... синица? Судя по размеру и щебету – точно она. – Замечательно, теперь я жёрдочка для птиц, – вздохнул мужчина. – Свали. Он смахнул с себя синицу так, как обычно смахивают с одежды грязь и понял что над лесом снова стала сгущаться тьма. Наоя так и остался сидеть на одном месте, смиришься с судьбой. Годжо приедет и найдёт его обглоданные личинками останки. Внезапно, маг услышал неестественный шорох, будто кто-то целенаправленно привлёк его внимание. Единственный глаз слепо смотрел перед собой, а голова накланялась и и поворочалась на чужеродные звуки. Послушно поднявшись, Дзэнин недоверчиво шагнул вперёд. Звуки не прекращались. Теперь шумел и Наоя сам, шёл наугад, выкинув перед собой руку для надёжности, дабы не въебаться во что-нибудь этакое. Миновав деревья, он снова оказался на открытом пространстве и убедился в этом, потому что больше не спотыкался о выступающие, перепутанные между собой корни. Так Наоя понял, что благополучно выбрался из леса. Прошлое. – Добрых духов не бывает, – упрямо сказала Маки. – Ты всё выдумываешь! Наоя закатил глаза, присел перед сестрой на корточки и задал встречный вопрос: – Да ну? А кто ж вас тогда подкармливает сладким, а? Маки всерьёз задумалась. – Наверное... добрый человек? Наоя дёрнулся. Себя, в отличии от выдуманного им духа, он добрым не считал, да и таковым не являлся. У него была выборочная, эгоистичная доброта, распространяющаяся исключительно на дорогих ему людей. – Среди нас таких щедрых нет, – усмехнулся маг. – Вряд ли бы кто-то смог просто так подкармливать вас моти. Маки как-то настороженно посмотрела на него, упёрла руки в бока и объявила: – А, может, это ты, братик? Наоя потрепал её по волосам и покачал головой, беззлобно промолвив: – Больно надо угождать каким-то непослушным малявкам, ещё чего. Сестрёнка надула и без того круглые щёки. А Наоя в который раз убедился, что девчонка растёт чуткой и проницательной. Такую так просто не наебёшь. Настоящее. – Твои залегли на дно. Сатору заварил чай, поставил поднос на столик из сандалового дерева и опустился на дзабутон. – Не удивительно. А что совет решил? – Тебе их решение не понравится. Наоя промолчал и подпёр ладонью подбородок. Набрав воды в круглую купель, Сатору разделся, опустился в горячую, подогретую с помощью бойлера, воду. Наоя присел рядом с ним на бортик и мягкая ткань нагадзюбана сползла с его острого плеча, обнажая выступающую ключицу. Запрокинув голову, он почувствовал, как обдаёт кожу густой, горячий пар. – Если их не найду, я заберу тебя отсюда, – предупредил Сатору. – Хрен знает, что они там задумали. – Там ветер гуляет в пустых головах, – фыркнул Наоя. – Люди не совершают импульсивных поступков, если руководствуются разумом, а в них взыграли обиды. Детский сад, не иначе. Сатору пожал плечами откинул голову на борт, поближе к рукам Дзэнина, прикрыл веки и длинные, густые ресницы прилипли к влажным щекам. Ладонь Наои мягко коснулись светлых волос, пропустила белые пряди между пальцев, а сам он сделался глубоко задумчивым. Когда пришло время уезжать, Сатору сказал ему: – Воду не сливай, я попрошу Иджичи завтра к тебе заехать, он всё сделает, ладно? – Ага, – безучастно откликнулся Наоя и забрался в купель, расслабляясь в горячей воде. – Иди уже, Годжо. – На счёт зрения... – добавил шестиглазый. – Слушай, это может быть соматическая хуйня, – предположил Дзэнин. – Я так сильно не хочу видеть себя, что, вполне, мог бы запрограммировать свой мозг на слепоту. Не на временную, а на постоянную. – О, как, – удивился Сатору. – Это лечится? – Не знаю, я уже много лет в терапии, то легче, то опять кроет, но, с годами, как будто бы только хуже, – отмахнулся Дзэнин. – Вернусь в цивилизацию и возьму рецепт на транквилизаторы, я уже заебался не спать. В пизду эти глаза, мне и без них почти нормально. Сатору безобидно похлопал его по макушке. – Давай, долго не засиживайся только, ладно? – Да, мамочка, – язвительно откликнулся Наоя. Какое-то время спустя, после отъезда Годжо, он снова ощутил уже знакомое чувство нарастающей тревоги. Ощущение было липкое, грязное, словно за ним кто-то откровенно подглядывал, пользуясь его временным недугом. От этого присутствия хотелось поскорее избавиться. Подобрав нагадзюбан, Наоя накинул его поверх сырого тела, ткань тут же впитала влагу, облепила кожу. Он снова вытянул руки, прислушиваясь, но звон воды в ванной блокировал всё. Разведя ладонями норэн, он покинул помещение и застыл в коридоре. Пахло едой. Видимо, Годжо напоследок успел ему что-то приготовить. Одной рукой скользя по стене, а вторую выставив перед собой, мужчина присел за сандаловый столик. Запах еды вскружил ему голову до тошноты. Есть не хотелось, желудок, будто был забит под завязку: камнями, гвоздями, спицами. И сквозь внутреннюю боль сложно было запихнуть в себя хоть что-то. Он и пробовать не стал, хотя помнил, что лучше бы делать это через силу, дабы не помереть от истощения. Но сейчас, как будто бы, мотивации продлевать своё дальнейшее существование тупо не было. Он снова сел на энгаве и занялся медитацией, пытаясь отделиться от себя самого и заново слиться с природой, но всё отягощалось тем, что его разум подкидывал ему картины будущей расправы над остатками его семьи. Снова подорвался, ходил взад-вперёд, как изолированный в клетке зверь и думал, думал, думал... Ему нужно было найти свои таблетки, дабы те помогли ему хоть немного разжижить мозг. Он метнулся туда, где лежала чёртова сумка, споткнулся об неё, пытался нащупать на полу, вдруг уронил. Пытался зацепиться глазами за вырисовывающиеся контуры. Но, нет, ничего... синдром отмены ебал его прямо в голову. Если и бросать это дерьмо, то не так резко же. – Блять! – выругался он и схватился за голову. – Сука! Он снова встал, выставил руки перед собой, те упирались в тонкие стены. Наконец, нащупав выход, он сорвался и побежал в лес. С реальным риском для жизни, руминации всегда отходят на задний план. Экзистенциальщина не будет насиловать в мозг в момент, когда напротив стоит какой-нибудь медведь и ждёт, когда его спровоцируют... Снова шум. Посторонний шелест в траве, где-то рядом с ним. Он повернул голову, наклонился, прислушиваясь. Снова разыгралась паранойя? – Я окончательно ёбнулся, – нервно улыбнулся он, "глядя" перед собой. – Всё, это конец... я ничего не вижу и не хочу видеть. Перовое – осознать проблему, а потом что-то с ней делать. Но, чаще всего, тот, кто обращается за помощью не нуждается в том, чтобы ему подсвечивали правду о себе, он и сам всё прекрасно видит. Второе – изменения. Тут уже надо решать, насколько это целесообразно и необходимо. Но, изменения всегда касаются тех, кто строит дальнейшие планы на жизнь. Жизнь? Иди нахуй, жизнь. – Маки, это ты? Тишина. – Так приятно было сплавить тебя Годжо, ты заёбывала меня больше, чем твоя сестра. Когда ты родилась, орала так, что первой моей мыслью было «А не накрыть ли эту личинку человека подушкой?». Ну же, Маки, неужели тебя это никак не трогает? Тишина, только ветер трепал кроны, шевелил траву... Ночные птицы хлопали крыльями в поисках добычи. Больше ничего. Ёбнулся, всё, окончательно и бесповоротно. Он неуверенно шагнул вперёд, выставив одну руку, пока она не коснулась чего-то. Кого-то. И этот «кто-то» отшатнулся от него. – Не показалось, значит, – протянул мужчина. – Тебе не свести с ума того, кто уже сошёл. Тишина. Словно ничего, никого не было и его мозг в очередной раз всё выдумал, подстроил. Он знал, как ощущается человеческая кожа, текстура тканей одежды, ему бы не составило труда обмануть себя, чтобы почувствовать. Чтобы убедить себя, что он всё ещё способен адекватно мыслить. Прошлое. Май и Маки было полтора года, когда они уже неуверенно бегали друг за другом, спотыкаясь о собственные, пухлые ножки. За ними не поспевала их мать, няни и даже Наоя, будучи совсем молодым чувствовал, как ломит спину после нескольких часов беготни в полусогнутом состоянии, успевая ловить их, дабы те не сдирали нежную кожу со своих колен и ладоней. Девичья кожа должна сохраняться ровной и гладкой, им же ещё замуж выходить, мужей радовать. – С тобой было не меньше хлопот, Наоя, – сокрушалась няня. – Тот ещё сорванец, всех на уши ставил, покоя с тобой не сыскать было. А нынче, девочки, как мальчишки себя ведут, что за времена пошли. * Наоя слишком часто напоминал им про замужество, про «женские обязанности», про долг перед семьёй. Маки и слушать ничего не хотела, в то время, как Май была чуть более покладистой. – Замуж тебя такую кто возьмёт?! – шипел Дзэнин, хватая Маки за локоть. – Раньше в четырнадцать лет девочек в семью мужа отправляли, а тебе ещё даже жениха не нашли. – Не нужен мне жених, – огрызалась Маки. – Никогда замуж не выйду, понятно? – Выйдешь, как миленькая! – Если только за тебя, братик, – стряхнув с себя его руку, она откинула за плечи отросшие волосы. Те были гладкие, послушные, будто из шёлковых нитей. – Недалёкая идиотка, старой девой помрёшь! – Не вижу минусов! – Нахалка бессовестная! – Нахалка звучит почётнее, чем жена, – желчно бросила сестра. На том и разошлись, но оба остались при своём мнении. Настоящее. Каким-то чудом, он вернулся в дом и его стены встретили его некомфортным, чужеродным молчанием, будто если бы он сейчас услышал чьи-то голоса, то реальность обрела бы свои естественные черты. Он замер в центре комнаты. Всё ещё пахло едой. Его чуть не вырвало. Дзэнин заткнул нос и рот ладонью и в ярости толкнул гребаную тарелку. Та разбилась. – Теперь я точно буду знать, есть ли здесь кто-то, кроме меня, – ядовито изрёк Наоя. – Ну и как долго мы будем играть в «прятки», м? Молчание. – Понятно. Я подожду, мы же никуда не торопимся, верно? Однако, мысль, что он теперь сам организовал себе препятствия не отпускала его. Повсюду осколки и он их не видит. Задумался... осколки, они же острые. Острые, как оружие. Умереть задумал. Без глаз жить неудобно, но глазам его больше никогда не будет «красиво». Дзэнин потерял зрение и рискует окончательно лишиться своей семьи. Потерять людей, из-за которых годами кровоточило глупое сердце. Ладонь его судорожно нащупала осколок чистого ободка тарелки. Крепко стиснул в дрожащих пальцах. – Мы все закончимся одновременно, умрём во взаимной ненависти и отвращении друг к другу. Прощайте, неудачники, может, в следующей жизни вам повезёт больше. Мужчина прислонил осколок к своему горлу и надавил.