Хранитель заблудших

      Тишина. Жгучая. Комариным роем гудящая в ушах. Николай стоял, покачиваясь, словно солома на ветру, и вслушивался в звуки собственного дыхания. Веки сомкнуты. Тяжёлые, будто налились свинцом. Коля запрокинул голову как можно выше. Тишина. Только редкие вздохи, бьют по ушам. Раздражает. Еле ощутимый ветерок колыхнул растрёпанную чёлку.       «Холодно… — Голова упала на плечо. — Почему?.. — Луч сознания прорезал пелену транса. — Странно…»       В памяти вспыхнуло, как ещё пару минут назад уставший взгляд следил за отогревшимся пауком на потолке. Что случилось? В памяти провал. Абсолютное ничто. Лесник поморщился, перебирая в голове картинки. Хворост. Угли. Свист чайника. Ожёг. Паук… А дальше? Тьма… Тягучая и удушающая тьма.       Тело поёжилось. Новый поток ледяного ветра привёл Николая в чувства. Приваренные веки с треском разомкнулись, открывая мутному взгляду мрак пустой избы.       Вялый взгляд опустился на бледные руки. Меж пальцев, застревая в бинтах, проникал вязкий дым.       «Откуда?..» — Лесник поднял взгляд к печи. — Погасла… — Он выдохнул, делая шаг в сторону. Как ему казалось. Тело же не двинулось с места.       И вновь порыв ветра прогнал по телу озноб — как сквозняк от приоткрывшейся двери. Ноги подкосились от напавшей тяжести. Лесник упал на колени и потянулся к шее. Ветер не влетал в избу, он выходил наружу. И вместе с ним пропадал весь воздух. В глазах потемнело. В ушах ударами молота прогремел звон. В висках загудела кровь. Казалось, голова вот-вот расколется.       «Хватит! — взмолился Николай. — Прекрати!»       Грохот. Захлопнулась дверь. Лёгкие наполнились гарью. Лучше, чем ничего. Лесник упёрся ладонями в пол и застыл в нелепом поклоне. Перед кем? Вялый взгляд скользнул по избе. Никого. Остывшая печь, застывший в воздухе полумрак. Николай отполз к столу. На одной из лавок лежала ушанка Юрия.       «Ты была не тут… — поморщился лесник, протягивая дрожащую руку. — Ты была у меня».       Пальцы застыли в сантиметре от ушанки. На Николая алым глазом смотрела утерянная звезда.       — Ложь, — прохрипел лесник.       — Страх… — зашипело в голове.       Боль пронзила висок шальной пулей. Коля отскочил от стола и почувствовал, как по щекам расползлись алые змеи. Он взглянул на руки. Мир поплыл. В груди что-то ёкнуло, вгоняя в конечности мёртвый холод. Кап. Кап. Кап. В стеклянных глазах отразился вселенский страх. Из лужицы крови на Николая белёсыми зрачками смотрело собственное отражение.       «Нет…» — мелькнуло в спутанных мыслях. — Нет! —ладонь смахнула алое зеркало.       Бешеный взгляд заметался по сторонам, словно во тьме можно было найти ответы. Можно… Взгляд упал на слетевшую с зеркала ткань. К ней всё той же змеёй меж щелей в старых досках пробиралась загустевшая кровь. Лесник поднял взгляд. Там, за пыльным стеклом треснувшего зеркала, синим пламенем горела луна. Пальцы со скрипом сжались в кулак. Челюсти сомкнулись до скрежета.       — Боишься, — шипели погасшие угли.       — Слабеешь, — шепнул налетевший сквозняк.       — Найду, — брякнула дверца серванта.       Голоса звучали повсюду. Они насмехались. Шипели из каждой тёмной щели. Но был один, от которого сердце пропускало удары, а волосы покрывались пеплом седины — тот, что звучал в пыльном зазеркалье. Он говорил, когда угасала печь, врывался незваным гостем, стоило только стихнуть треску поленьев. Скрипучий. Обрывистый. Ржавый. Как дверные петли в доме без хозяина.       — Сволочь! — зарычал лесник. — Трус!       — Посмотрим… — Зеркало слабо качнулось и рухнуло, разлетевшись по сторожке сотнями лезвий.       Лесник сжался на полу, чувствуя, как кожа рвётся под градом осколков. Изрезанные ладони оттолкнулись от земли. Коля поднялся, прожигая тьму взглядом. На мгновение всё стихло. Голоса ушли. Но лесник вспыхнул. Его глаза заволокло белёсой дымкой. Голова опустела. Он не понимал, что делает и тем более, что говорит.       — Выходи! Выходи, тварь!       Осколки затрещали под ногами. Николай закружился на месте, вглядываясь в сгущающийся мрак.       — Не видишь? — зашипело над ухом. — Я всегда с тобой… Мой милый Ни-кол-ка.       Взгляд рванул на звук. Там, в тёмном углу притаилась чёрная тень. Она стояла, не шелохнувшись, и лишь тянула свою костлявую лапу. Пелена спала с глаз. Лесник оцепенел. Он чувствовал на себе пожирающий взгляд. Сердце, как стая испуганных птиц, рвануло к выходу. Тело послушалось. Лесник с разбега влетел в дверь и чуть не выбил её, пытаясь открыть. За спиной засмеялись осколки. Коля вылетел из сторожки так быстро, что почти кубарем скатился с холма.       Холодно. До смерти холодно. Свитер больше не спасал. Мороз сковывал тело. Выжигал изнутри. А ноги всё несли куда-то в пустоту. В таёжную ночь. В спасительную синеватую дымку. Подальше. За горизонт. Куда угодно, лишь бы не обратно. Дыхание замерло. Сердце, обгоняя тело, колотилось в висках. Ноги окаменели, слились с землёй. Лёгкие прошибло болью. Внутри всё вспыхнуло адским пламенем. Тело подвело. Лесника бросило в сугроб, как оставленную кукольником марионетку. Режущий снег забился в глаза. С каждым вдохом воздуха становилось всё меньше. Запахло железом. Гарью. Сквозь налипшие на ресницы кристаллы Николай видел, как его настигает тягучий дым.       — Оставь меня! — вопил Коля, закрывая голову руками. — Исчезни! Поди прочь! Сгинь с глаз моих!       Чёрная туча сгущалась над головой. От безысходности лесник зажмурился и застыл. Застыл, как выброшенная игрушка. Разум погас. Сердце пробило неощутимым пульсом.

***

      По деревянному телу волнами разливался обжигающий холод. Недвижимая кисть потянулась к голове. Гудит. Как сбитый с дерева улей. Порыв ветра вбил в нос запах железа. Больно. Тонкие пальцы уткнулись в мокрый мех. Веки дрогнули. Смешно. Ушанка была на голове.       «Откуда?..» — Уголки губ поползли вверх.       Веки приоткрылись. Глаза мелькнули красноватым отсветом. Лес. Сугроб. Тьма. Николай лежал, оперевшись спиной на корявый ствол сосны. Снег вокруг окрасился багровым. В голове щёлкнуло. Он стянул ушанку. Мех пропитался кровью и торчал в стороны алыми иглами.       «Откуда столько?»       Пальцы скользнули по виску. Лёд. Кровь застыла в волосах, окрашивая их плешивой багровой краской. Звон. Раскатистый. Колокольный. Как на похоронах. Ушанка выпала из рук. Лесник вцепился в уши. Глаза почернели от расширенных зрачков. Взгляд заметался по лесу. Что он искал? Перезвон эхом раздавался в памяти. Он уже звучал. И Коля прекрасно знал это.       — Ни-кол-ка… — затрещали деревья. — Ни-кол-ка…       Вопль метнулся к макушкам сосен. Лесник схватил ушанку и, приводя в чувства окоченевшие ноги, рванул куда глаза глядят.       — Ни-кол-ка… — стучало за спиной. — сы-но-чек…       С каждым поворотом, с каждым шагом голова гудела всё сильнее. Лёгкие уже не просто горели, они рассыпались в груди. Каждый удар сердца звучал треском в рёбрах.       — Заткнись! — вырвалось сквозь стиснутые зубы. — Закрой пасть! Сволочь! Отпусти!       Лес расхохотался, сливаясь в общий гул с медным звоном колоколов. Лесник зажмурился. Вспышка. Ноги подкосились. Тело рухнуло, укрываемое одеялом снега. Тепло… Приятный, обволакивающий жар коснулся обмороженных конечностей. Голова потяжелела. Лес стих…       — Коля… — эхом звучал над головой знакомый тёплый голос. — Вставай… Вставай!       Пальцы, хватая снег, сжались в кулаки. Белоснежный кокон рассыпался, позволяя подняться на колени. Теперь не холодно. Лесник поднял туманный взгляд. Крохотная опушка. Колкие ветви взялись в кольцо. Сосны встали стеной, как личная маленькая крепость. С неба тысячами глаз глядели улыбчивые звёзды.       Хватаясь за воздух, шаткое тело поднялось на ноги. Взгляд скользнул по нетронутым сугробам. Ветер. Игривый порыв подхватил тучу снежинок, закружив их в неизвестном человечеству танце. Лесник застыл, покачиваясь в такт неслышной мелодии. Казалось, перед глазами плыли забытые образы — белёсые силуэты, кружащие в вальсе. Это чувство не описать словами. Всё, что можно было сделать — наблюдать.       Губы дрогнули в улыбке. Когда-то это уже было. Но когда? Кем были эти снежные тени? Рука потянулась к одной из них. Хотелось прикоснуться к звёздному чуду, но пальцы лишь скользнули насквозь. Тощие. Покрытые кровавыми пятнами. В груди кольнуло. Всё вокруг выглядело настолько волшебно, настолько сказочно. Могло ли это быть правдой? Коля не мог этому поверить. Сейчас, в магии звёздной ночи, он сам себе казался лишним. Его не должно здесь быть. Его место в старой сторожке. Рядом с треснувшей керосиновой лампой. С крысами. С потухшей печью.       Туда его загнали. Там его заперли. Там приказали ждать. И где же он теперь? Какую вольность себе позволяет? Имеет ли он право? Остекленевший взгляд пронзил тучу танцующих кристаллов. Мрак. Знакомый мрак. Ноги сами шагнули навстречу. Бал рассыпался пылью по обмёрзшим волосам. Лесник не оглянулся. Тело шагало меж покосившихся стволов. Не замечая сугробов. Не разбирая дороги.       Треск — земля ушла из-под ног. Коля рухнул в неизвестность, засыпаемый старыми щепками. В голове вновь что-то щёлкнуло. Больно… Вокруг выросли поросшие склизким мхом стены. Ловушка. Сколько лет она провела здесь? Неясно. Но теперь она принесла пользу. Больше она не бесполезна.       — Черти… — прохрипел Коля, глядя на полоску неба.       Голова загудела. Стены возвышались на полторы избы. Или это только казалось? Падением воздух вышибло из лёгких, но Николай не торопился вдохнуть. Он лежал, чувствуя, как тело снова отказывает, сливается с мёрзлой землёй.       — Айда Николаша… — скрипнуло сверху. — Зверь годами эту пакость обходил, а ты, соколик, попался.       Из-за древесного силуэта вырос корявый старичок, принеся с собой запах хвои и смоляной коры. Его лицо, светлое, обрамлённой серебром седины, смотрело по-доброму насмешливо, а глаза горели парой угольков.       — Леший… — прорычал лесник.       От вида тёплой улыбки в голове поднялась вьюга.       — Что «леший»? — нахмурился старичок. — Уж девять веков, как «леший»!       Знакомый силуэт маячил у края ловушки, размахивая спутанной бородой. Николай вздохнул, не в силах за ним уследить. И откуда в таком крохотном теле находилось столько прыти?       — Не до тебя… — Слова царапнули горло.       Лесник нахмурился — собственный голос врезался в виски ржавой спицей. Гул не утихал. Вёрткий силуэт двоился перед глазами. Было не разобрать леший ли это или случайная ветка.       — Николаша? — Голос зазвучал тише.       Старик, казалось, что-то понял. Его глаза вдруг мигнули печными углями, и он застыл, свесившись в яму. Николай выплюнул налетевшие в рот щепки и наконец смог разобрать его лицо.       — Ну, — закашлялся леший. — Негоже леснику в волчьей яме валяться, как зверю какому.       — И куда мне?.. — Голос вылетел сдавленным хрипом.       Лёгкие горели. Спину сводило после удара. Знакомое чувство. Коля прикрыл глаза, пытаясь оторвать примёрзшее тело от земли. Рёбра возмущённо затрещали. Казалось, один лишь мутный разум не желал оставаться на дне.       — Совсем силёнки растерял? — фыркнул Леший. — Давай, домой пора.       Николай поморщился. Из уст старика всё звучало так просто. Так ясно. Как белый день в чистом поле. Но сейчас это мало чем могло помочь.       — Давай же, соколик, — не унимался леший. — Изба бедная тоскует, ставенькой последней поскрипывает.       — Она-то? — Глаза мигнули в прищуре.       — Она, родимая. Отсюдова слышу, как ревёт. — Сухая пятерня спустилась в яму. — Пошли, подстрелышь, доведу, а там уж глянем о чём сороки стрекочут.       Противиться не нашлось причин. Лесник собрал последние силы и, хватаясь за брёвна, поднялся. Не так глубоко, как казалось — чуть выше макушки.       — Ну? — прищурился леший. — Вылезай. Или хочешь живность покормить?       Тощая рука вцепилась в протянутую ладонь. Тёплую. Шершавую. Как кора на жарком солнце.       — Накормил уж… — выдохнул Коля. — Только не твою…       Леший многозначительно фыркнул и одним рывком вытянул лесника из ямы. Помятого, перепачканного кровью и землёй, покрытого снежной коркой с головы до пят — никогда и никому Николай не показывался в таком виде. И от осознания этого, в груди щемило едким стыдом.       — Дела-а… — Леший почесал в затылке. — А я-то думал, чего мороком на весь лес воняет… А это ты малюешь…       Лесник потупил взгляд. Ответить что-либо не хватало смелости. Всю её Коля исчерпал при побеге.       — Ну ничего… — продолжил леший. — Поправим. Лови!..       Тело дрогнуло. Руки голыми ветками выставились вперёд. Поймал. Туманный взгляд скатился на ладони. Ушанка. Та самая, с утерянной звездой.       — На опушке отрыл, — просиял улыбкой старик. — Правда, повозиться пришлось. Ёж какой-то красный прилип… Еле отодрал! — Он подмигнул и неспешно зашагал, раздвигая сугробы.       Горькая усмешка мелькнула на лице Николая. Он сжал ушанку покрепче и побрёл по тропе старика. Прямой. Освещённой мерцающим лунным светом. Мутные глаза опустились под ноги. Леший невозмутимо шёл впереди, а за ним тянулась вереница пёстрых следов. Он играл. Дурачился. Шаг — скакнул заяц. Другой — стайка воробьёв зацепила снег крылом. Невольно откуда-то из глубины вырвался смешок. Всё это выглядело так по-детски, так до странности мило, что взгляда не оторвать.       Заворожённый нелепой игрой, Коля не заметил, как меж сосен показался знакомый холм. Леший прервал свою забаву и вздохнул. По склону трещиной бежала ломаная тропа.       — Совсем старушку запустил… Раньше-то всё прибрано было… Опрятно…       Упрёк кольнул в сердце. Мутный взгляд поймал картину прошлого. Первый шаг в лес. Запах хвои и солнца. Аккуратная дорожка бежала к тёплой избе с резными ставнями и улыбающимся светлым оконцем. Когда всё успело так измениться? Семь лет. Всего каких-то семь лет…       — Я… — хотел заговорить лесник, но его прервал тихий шёпот старика.       — Ничего… Она добротная. — Леший взмахнул рукой, прокладывая новую тропу. — Деревню хотели поставить, да ума не хватило. — Ладонь метнулась в воздухе, но в этот раз от досады. — А я ведь хотел деревеньку-то. С ребятишками нянчиться. Тёток пужать… — Голос стих, но после зазвучал с такой силой, что Коля невольно подскочил: — Э-эх, сбереги меня тайга! Пошли!       И он пошёл. По аккуратной тропке прямиком к несчастной избушке, которая, казалось, и правда одиноко поскуливала на своей вершине. С каждым шагом лесник всё отчётливее это слышал. И чем ближе подходил, тем сильнее ныло сердце. Всё ярче вспыхивал образ дружелюбной старушки: пыльной, заросшей, но такой радостной и светлой. Коля вспомнил, как в первые же дни ринулся приводить всё в порядок. Он обрёл дом, о котором так долго мечтал. И что теперь? Что изменилось?       В глазах мелькнул горящий отсвет. Солнце поднималось над лесом, одаривая шубки сосен золотом. Всё точно так же, как было семь лет назад. То же бескрайнее небо, то же горячее солнце, те же сплетницы-сосны. Один Николай другой.       — Леший… — вопрос вылетел сам, — что случилось?       — С чем? — выглянул из-за угла старик.       — Со всем. — Дрожащий взгляд блуждал по чёрным брёвнам. — С деревней… С избой… Со мной что случилось?..       Бледная кисть легла на треснувшую окосячку. Дверь была распахнута. Снег налетел внутрь, смешавшись с печной золой и осколками зеркала. Вид настолько убогий и брошенный, что невольно наворачивались слёзы.       — Люди, Николаша… — Старик вздохнул и шагнул за порог. — Деревеньку ставить хотели — испужались. Я им грибы в лукошке подменывал. Поганок понабрали, окоянные… А они увидали, да огоньком пыхнули! Чуть лес, гады, не спалили! — Он пробежался взглядом по углам и опустился на лавку. — А тебе, соколик, мора нанесли. И так со своим пришёл. А тут всех успокой, всех послушай, накорми, спать уложи… Тьфу на них! — Тут взгляд упал на ушанку, которую Николай всё никак не выпускал из рук. — Один добрый попался… Лесник остолбенел. Шестерёнки в голове вдруг скрипнули и завертелись с такой силой, что закружилась голова.       — Ты… — выдавил он. — Ты! — Ноги сорвались с места. Ушанка рухнула на порог. — Ты знал! Ты видел! И!.. И молчал! Всё это время! — Тонкие пальцы впились в колкую телогрейку.       Николай поймал лешего за грудки и пылающим взглядом впился в светлое лицо. «Предатель» — единственное, что крутилось в голове. После стольких лет, после всей той веры, сказанное, словно воткнуло нож в спину. И теперь, от одного лишь взгляда на спокойное лицо, в груди закипала жажда истины.       — Тише, соколик. — Мягкая рука опустилась на дрожащие запястья. — Молчал. А чего тебе говорить, оленю подстреленному, о пуле во лбу? — Он нежно, по-отечески, погладил израненные руки. — Чем я лучше-то сделаю? Головушку раскрою? И без того больная! И без того дыра там, каких свет не видывал!       Хватка ослабла. Ноги подкосились. Коля опустился перед стариком на колени и потупил взгляд.       — То-то же… — вздохнул леший, кладя багровую макушку на колени. — Я осторожно хотел. Понемногу… Тут на чай забегу, там байку из деревни принесу. Гостинцы передам…       — Простите… — всхлипнул лесник.       — Ничего, Николаша… Всё уходит… — Старик погладил жёсткие от вмёрзших опилок волосы. — Но всё следы оставляет.       Лесник поднял сверкающие от подступивших слёз глаза. Леший был прав, но принять этого Коля не мог — не хотел.       — Вот только устал я следы эти заметать…       — И зачем? — улыбнулся старик. — Зверь и тот след оставляет. Иначе бы хвост отмёрз. — Он кивнул на влетевший в избу снег. — Глянь какие у норушек следочки славные.       Мокрый взгляд вгляделся в крохотные ямки, усеявшие пол, и в голове всплыли образы троп, что были проложены за годы в тайге: косые, неточные, обрывающиеся на полпути.       — И чего притих? — прервал размышления леший. — Потом в сундуках рыться будешь. Показывай с какого угла начнём.