Хранитель заблудших

      На землю спустилась холодная июльская ночь. Ветер гончей метался в вершинах сосен, вынюхивая утерянный след. Тучи сомкнулись на небе плотным занавесом. Казалось, мгновение — и они рухнут на землю. На многие мили раскинулась дикая тайга. Тайга, что не прощает ошибок. Беспощадная, но любящая мать, которая не потерпит в своих лесах лишнего…       Меж покосившихся стволов мелькнул огонёк. Он появился во мраке первой звездой и тут же исчез, растворившись в тени исполинских сосен, — так же бесследно, как исчезает первый снег в придорожной луже. Только тяжёлое, сдавленное дыхание выдавало, откуда выскользнет следующая вспышка.       Не разбирая дороги, из последних сил переставляя ноги, по лесу ковылял мужчина. Деревья плясали и извивались пред глазами, как солома в вихре, а ватное тело предательски несло по неизвестной тропе. Он не понимал сколько успел пройти и готов был поклясться — этот проклятый облезлый куст вставал на пути уже шестой раз. Путник слышал, как в игольчатых ветвях копошились белки, а из тяжёлых крон, как отсчёт до смертного приговора, звучало мерное уханье совы.       Мужчина выдохнул и огляделся. Всё вокруг было совершенно одинаковым: давящие кроны, хаос поваленных берёз, голые кусты, обглоданные лосем… Путник доковылял до ближайшего дерева и облокотился на шершавый ствол. Падать нельзя. Местная живность не откажет себе в удовольствии полакомиться лёгкой добычей. В голову начали закрадываться мысли, что так, кажется, начинались все байки про тайгу, которые любили травить старики за бутылочкой самогона.       — Здравствуй, дядь! — прохрипело за спиной.       Мужчина вздрогнул и обернулся, ощупывая взглядом темноту. Никого. Ни единой живой души.       — Кто здесь?! — гаркнул он.       — Тише, дядь. — Отделившись от общего мрака, из-за дерева выплыло неясное пятно. — Я Николай. Лесник.       — Лесник?.. — Мужчина поджал плечи и направил фонарик на голос.       Луч света прорезал мрак и выхватил из него фигуру человека. Меж покосившихся стволов, сгорбившись и стряхивая с рукава сосновые иголки, стоял юноша. На его плече лежала вязанка хвороста, что своим весом тянула тонкое тело к земле. Но даже в этой скрюченной позе рост его казался неестественно большим — метра под два, не меньше. Черты лица, грубые и угловатые, были словно вырезаны неумелым подмастерьем. Весь вид юноши напоминал старую куклу с чердака. Но мужчина, задрав подбородок, уставился на его голову: в дрожащем свете фонаря растрёпанные волосы казались то грязно-сизыми, почти седыми, то уходили в глухой сиреневый — будто парня когда-то облили чернилами, и цвет въелся навечно.       — Лесник… — выдохнул мужчина, поглаживая редкие усы.       Коля цокнул и перекинул вязанку на другое плечо. Пожелтевшие от зноя иголки зашептались, как бабки в очереди, и тут же замолкли от тихого хрипа:       — Дядь, вас в детстве представляться не учили? — Стеклянный взгляд наполнился холодом, прожигающим до самых костей.       Тело будто обдало кипятком. Мужчина встрепенулся, расправил, насколько смог, плечи и, как рядовой на докладе, отчеканил, протягивая дрожащую руку:       — Фёдор Семёнович!       Лесник пробежался глазами по спутанным линиям, но пожимать ладонь отчего-то не стал. Вместо этого он вновь перекинул вязанку, словно намекая, что ему давно пора.       — Какими судьбами у нас, Фёдр Семьныч?       Лицо Фёдора перекосило в забавной гримасе. Это выражение заставило бледные губы на миг исказиться в улыбке. Но лишь на миг, ведь Семёныч всё же пересилил себя и вернул прежний несколько растерянный облик.       — Я, Коля… — начал он, изучая густеющий мрак.       — Николай, — поправил лесник.       — Ни-ко-лай. — После каждого слога жилки на висках еле заметно подрагивали. — Может, и по отчеству назвать?       На лице Коли вновь мелькнула тень довольной ухмылки.       — Нет. Можно просто Николай.       — Слушай… — Мужчина поморщился. — Я до Озёрной шёл. Мужики говорили, напрямик километров пять, а я уж который час пни считаю. Далеко отсюда?       — До Озёрной?! — Коля округлил стеклянные глаза. — Вы, Фёдор Семёныч… у Орехового бродите.       — Как?! Это в другой стороне! Издеваешься?! — Фёдор начал шарить по одежде, по всей видимости, в поисках карты, но ничего не нашёл. Похлопав по всем известным карманам, он недовольно фыркнул и сложил руки на груди.       Лесник не обратил на это никакого внимания. Он кивнул сам себе и молча смерил Семёныча взглядом. Стеклянные глаза проползли по пыльной одежде, задержались на сбитой обуви, и бледное лицо стало ещё более сосредоточенным.       — Пойдёмте со мной. — Он махнул рукой и направился в темноту. — Опять заблудший… Этот чёртов лес их так и манит, а мне разбираться!       Коля почти бежал во мраке. Даже свет фонарика не поспевал за ним, что уж там говорить о Фёдоре. Тропа петляла. Лапы кустов хватали за одежду. Некогда было лишний раз моргнуть. Мгновение — и Николай растворялся в ночи, подобно зверю.       — Куда мы хоть? — пыхтел мужчина, в который раз пытаясь разглядеть меж сосен полосатый свитер.       — Переночуете у меня, — выдохнул Николай, подставляясь пляшущему свету. — А утром я вас до посёлка провожу. Ночью тут… нехорошо…       — Почему это? — Фёдор не упустил возможности подбежать поближе.       — Место слепое. — Лесник впервые обернулся. — Блудят часто. И зверья много.       Семёныч насторожился, но виду старался не подавать.       — Прям-таки много! — гаркнул он. — Сколь шёл, никого не встретил! Николай не ответил. Он вновь кивнул о чём-то сам себе и тут же застыл. Пустой взгляд вонзился в стену сосен слева от тропы. Тишина загудела в ушах. Вязкая. Обволакивающая. Она поглотила Фёдора с головы до пят. Даже мысли покинули голову.       — Ч-что… — голос сорвался.       Одного взгляда на лесника хватило, чтобы сердце с гулом провалилось куда-то под землю: Николай сгорбился ещё сильнее, как напуганный кот, и не мигая вглядывался в бездну ночи. Сколько бы Фёдор ни глядел на него, сколько ни прислушивался, не мог уловить и звука — ни шороха хвороста, ни хруста ветки под сапогом, ни малейшего вздоха.       Мужчина побелел, как обескровленный, и окоченевшими пальцами попытался направить свет туда, куда устремился взгляд лесника. Не успел. Коля подскочил, присвистнул — будто подзывая кого — и помчался по тропе, утопая в тёмном провале сосен. И даже так не было и намёка на звук — ветки под его ногами будто стали ватой.       — Привет, родная! — прозвучало уже далеко, словно Николай умчался на полверсты.       Семёныч окаменел. Он остался в полном одиночестве. Один на один с тайгой. Сердце забилось в глотке. По телу сотней пауков пронеслась дрожь.       — Лесник? — Эхо собственного голоса показалось рыком.       Семёныч согнулся в три погибели и рванул по тропе — туда, откуда звучал голос лесника. Когтистые ветви цепляли одежду. Скачущий свет выхватывал образы чудовищных лап. Фёдор не помнил, чтобы когда-либо бегал так быстро.       — Николай! — взмолился он. — Лесник! — Бешеный взгляд метался, ища спасительный отсвет сирени.       — Сюда! — Сдавленный хрип прозвучал дивной песней.       Семёныч из последних сил рванул на звук, спотыкаясь о собственные ноги. И вдруг — тишина. Лес пропал. Тусклый свет луны озарил небольшую опушку. Мрак отступил. Остался в лесу. На границе же, прижавшись спиной к старой сосне, стоял Николай. Стоял так, будто ждал здесь всё это время. Будто ничего и не случалось.       — Т-ты… — хотел было выдавить Фёдор, но его взгляд зацепился за позу лесника.       Вязанки, что неподъёмной ношей лежала на плече, не было. Лесник стоял, скрестив руки на груди и как-то странно улыбался.       — Где… хворост?.. — протянул охрипший голос.       Коля покосился на холм, вздымавший землю нелепым горбом, и скинул со свитера налипшие щепки.       — Унёс, — щёлкнул он, как ключ в замочной скважине.       По спине Семёныча сполз холодный пот. Вроде и ничего, унёс, так унёс, но что-то не давало покоя.       — Так и будете стоять? — прохрипел лесник, удаляясь вверх по склону.       В этот раз не ответил Фёдор — силы покинули тело. Вместо этого, опасаясь, что Коля вновь исчезнет, он поспешил следом. Ничего другого ему не оставалось. Единственный человек на многие мили вокруг. Уже было абсолютно плевать какой, главное, что не голодная волчья стая или медведь.       — Прошу, гости дорогие, — прохрипел лесник с вершины.       Только вскарабкавшись, Семёныч понял к чему была сказана фраза. Николай снова ждал, но теперь на пороге почерневшей избушки. Крохотной. Тускло мигавшей жёлтым светом из единственного окна.       Фёдор замер, пытаясь отдышаться — усталость прижимала гранитной плитой. Пусть мрак остался где-то позади, тревога и не думала уходить. Особенно после взгляда на ехидную ухмылку лесника. Ему явно был по душе этот жалкий измученный вид, который приобрёл Семёныч после беготни по лесу. Даже стеклянные глаза как-то живее заблестели в лунном свете.       Из глубины сознания начало подниматься чувство, что идти за странным юношей — худшее из возможных решений.       — И чего стоите? Смущает моя милая сторожка?       — Н-ни в коем случае! — вскрикнул Фёдор.       Лесник вскинул брови и залился хриплым хохотом. Сердце ухнуло под землю. Николай же, словно не замечая этого, кивком пригласил войти. Сколько ни пытался, повода для отказа Фёдор найти не сумел. Что здесь, что в тайге — чёрт знает какой зверь притаился. Так что, велика ли разница?       Встрепенувшись и проглотив вставший в горле ком, Семёныч подкрался ко входу, заглянул внутрь, и от сердца тут же отлегло. К большому удивлению — и не менее большому, почти детскому счастью — взору открылась уютная избушка. Всё ещё крохотная, ещё меньше, чем казалась снаружи, но всё же иная. Не почерневшая лачуга, а крепкий сруб. Фёдор выдохнул и шагнул за порог, по привычке постукивая носками ботинок у входа. Дверь тихо закрылась за спиной, и добродушное тепло укутало промёрзшие конечности.       На место тревоги, скребясь о рёбра, начал заползать едкий стыд. Семёныч осторожно, не перебивая звонкий треск печи, шагнул к столу, за которым уже сидел Коля, и медленно, как можно незаметнее опустился на лавку. В руках лесника поскрипывала керосиновая лампа с пожелтевшим треснувшим по краю стеклом. Тонкие пальцы скользили по потёртому металлу. Бережно. Плавно. Казалось, даже слишком. И в этом тусклом дрожащем свете стеклянные глаза казались ещё более пустыми. Бледно-голубые, с каким-то неземным холодным отливом. Они смотрели измученно и равнодушно, словно у пыльной фарфоровой куклы, забытой на чердаке. А руки тем временем продолжали с хирургической точностью проводить свой ритуал.       Треск поленьев вдруг стал чеканить каждое движение. Фёдор вздрогнул и отвернулся, пытаясь успокоить рвущееся наружу сердце. Он кинул взгляд на русскую печь, что стояла по правую руку от входа, оглядел стол с лавками, где сейчас сидел с хозяином сего великолепия, кровать с сундуком в дальнем правом углу, сервант с мутным зеркалом — в левом.       — Закончили осмотр? — разорвал тишину хрип Коли.       Лесник зажёг лампу и теперь разглядывал гостя холодным взглядом. Фёдор судорожно сглотнул. Глаза забегали по углам, ища спасения, но в итоге, всё равно зацепились за Николая. И в этот миг оживлённая жёлтым светом деревянная маска упала с его лица. Лесник вдруг приобрел уставший и совершенно потерянный вид, какой бывает у детей, брошенных на пороге детского дома. Под глазами, словно оставленные пеплом, чернели большие круги. Фёдор, как заворожённый, погряз в ледяной глубине туманных стёкол. Так бы и утонул в них, если бы из-под куцей чёлки не блеснул шрам. Глубокий. Рассекающий лоб прямиком до самой переносицы — трещина на фарфоровом лице.       Лесник заметил на себе пристальный взгляд, но никак на него не ответил. Лишь медленно поднялся с лавки и цокнул со своей обыкновенной натянутой ухмылкой:       — Хотите есть? Пойду что-нибудь соображу. — Не дожидаясь ответа, он вышел из дома, вновь растворившись во мраке.       Семёныч посмотрел в окно, дабы проводить его взглядом, но увидел лишь чёрный занавес ночи. Луна вновь скрылась за тучами, не оставляя и шанса. Фёдор вздохнул и, оперевшись на стол, забубнил:       — И куда он? Сов ловить?       — Почти, — отчеканил лесник за спиной.       Сердце ударило в глотке. С испугу Фёдор впился в столешницу и чуть не запрыгнул на неё, как зверь, которого застали врасплох. Вот вам и минус смазанной двери. А с прогулками лесника по вате, так и помереть не долго. Семёныч выдохнул и оглянулся. В руках Николая была вяленая рыба и небольшой кулёк картошки.       — Сейчас сообразим, — сверкнули стеклянные глаза до мурашек живым огоньком. — Гостей не ждал. Знал бы, в посёлок бы сбегал. За тушёнкой. — Голос зазвучал нарочито виновато, даже не пытаясь скрыть издёвки.       Фёдор нахмурился, но всё же промолчал…

***

      Не успели звёзды подмигнуть, на столе уже стояла варёная картошка, а в заварнике пыхтел густой чай. За неимением часов, никто не знал сколько прошло времени, но особого смысла в этом не было. Ночь — всё, что нужно было знать.       — Говорил ведь, соображу. Не пир, но чем богаты, — шептал Коля, наблюдая за гостем, который уплетал за обе щеки.       Голод не тётка. Лесник не возражал такому исходу. Он молился, чтобы разговор не завязался.       «Улыбайся Коля… улыбайся… — мантрой повторял лесник, перебирая пальцами под столом. — Повезло, что поесть откопал. А если б нет? Что бы делал? Врал. Опять! Врал, врал, врал… Сколько можно?! Вот вечно так! Только молчи. И ты, и я. Давай помолчим? Хорошо ведь? Тишина… И ведь спросит! Зуб даю, спросит! Все спрашивают! Все!»       Фёдора будто озарило. Он отхлебнул чая и пристально оглядел лесника — за все время тот не съел и куска.       — Чего сам-то не ешь?       Улыбка медленно сползла с лица Коли. Фёдор невольно вздрогнул, готовясь к очередному упрёку, но он всё не звучал. Николай сидел, не подавая никаких признаков движения. Он замер, как замирают олени перед огнями едущей фуры.       — Не голодный, — дрогнули поджатые губы. — С собой беру… В лес.       Фёдор недоверчиво заглянул Николаю в глаза, но, встретившись с леденящим равнодушием, мгновенно передумал смотреть в ту сторону.       — Ну, раз так… — замямлил мужчина. Он не планировал продолжать, но вопрос вылетел сам: — Так ты что, один живёшь?       Фёдор окаменел от собственного вопроса. В голове уже строился план как добираться до посёлка, если лесник сейчас выставит его за дверь.       — Один, — отчеканил Николай.       Лицо его уже не выражало абсолютно ничего. Ни единой эмоции. Оно опустело, словно тот самый неумелый подмастерье спилил свою работу до голого бруска.       — Совсем?! — Семёныч окинул лесника растерянным взглядом. — Тебе ж… Лет-то сколько?.. И уже один?..       «Вот кто тебя за язык тянул?! Какой чёрт?! Как будто во всём мире больше нет других тем, ей-богу! Какая вам разница?! Почему каждый третий так и норовит спросить про семью?!» — Николай не выдержал. — Один! Совсем! Ни мам, ни пап, ни няньки, ни собаки! Ни-ко-го! Не видно?! — Он вскочил, хлопнув по столу так, что из кружки выплеснулся чай. — Пора спать… Я на печи лягу… Кровать ваша…       Семёныч таращился на Колю огромными, как две луны, глазами не в силах пошевелиться. Такого он ожидать никак не мог.       — Это… я… Я ж не хотел… обидеть-то…              В ответ последовало уже привычное молчание. Но теперь оно легло на плечи исполинским грузом, желающим утянуть поглубже под землю. На ватных ногах Фёдор поднялся с лавки и встал у печи. Тишина. Липкая. Сковывающая по рукам и ногам.       Семёныч так и не дождался ответа. Коля слышал, как билось чужое сердце, как гулом вьюги звучал виноватый вздох, как робко стучали шаги, но отвечать был не намерен. Да и если бы даже захотел — не смог бы выдавить из себя ни слова. Свернувшись калачиком, он лежал на печи и тёр колючим рукавом намокшие глаза.