ключики и бантики

Район, в котором Чимин паркует машину, проехав буквально минут пять, доверия не внушает. Не то чтобы Чонгук чего-то ожидал. Он ничего не ждал и вчера. Как выяснилось, на счастье. И сегодня ночью ситуация не изменилась — доверия по-прежнему не внушает ничего из того, что находится вокруг Чимина. Ни он сам, ни жизнь вокруг него. Как и доверия не внушает Чонгук, которого мальчишка на свой страх и риск приводит к себе домой. Чонгук считает, что Пак Чимин придуман по методичке, сгенерированной искусственным интеллектом. Он написан слезливым романом и фильмом про далекие двухтысячные годы. Вылезший из «Чумовой пятницы», он не годится ни на что дельное, тыкается во все, как слепой котенок, но тыкается при этом с идеальным попаданием. Вместо его глаз — скан. — Только не говори, что ты еще и на четвертом этаже живешь, чтоб я сразу понял, насколько ты смертельно опасен, — первое, что говорит Чонгук, вываливаясь из опеля с пакетами. Как с одеждой, так и с мусором после скорой помощи и забитых до отказа желудков. — Не угадал. На десятом, — даже голос Чимина похож на шипучку. Чонгук задирает голову во всю высь двадцатиэтажного здания, построенного прямоугольником. Классика открытых проемов, подсвеченных мерзким холодным бирюзовым светом, стекающих разводов от кондиционеров, развешанного у квартир белья на веревочках. На территории здания один гараж с дыркой в потолке, повсюду раскидан мусор: какие-то балки, пластик и… — А еще у нас не работает лифт. — Славно, — поджимает Чонгук губы. Гонконг утопает в грязи. Он стопорится пробками, сигналит и гудит. У Чонгука в голове уже тоже гудит, и он солидарен с городом. Они шагают к подъезду без дверей — обычный проем для каждого маньяка и грабителя. Чон без раздумий выкидывает мусор в гору точно такого же. Гнить ему здесь до скончания времен. — У тебя же есть деньги, на кой черт здесь живешь? — ради интереса спрашивает Чонгук уже когда они поднимаются по ступенькам. Чон считает пролеты, и думает о том, что если бы лестница могла сломаться, то наверняка бы тоже сломалась, как и лифт. Возникает ощущение, словно он зашел на огонек в наркопритон и из-за угла вот-вот покажутся бомжи, охапками несущие мусор, чтобы развести костер в железной бочке. Она во дворе тоже есть. — Я экономный и попусту деньги не трачу. Здесь хорошо живется, я давно привык, — отвечает Чимин. — Тем более, что до улицы недалеко. Во всем свои плюсы. Мышонок, которому не хватает бантика на башке, обитает в свинарнике. Как мило. — Не бойся, квартира хоть и маленькая, но хорошая, — кажется, Чимин старается его приободрить. В его копилке под названием «доверие» по-прежнему ноль баллов. Даже минус один. Пак ничего не пытается сделать, чтобы уговорить Чонгука с ним работать, он просто все преподносит, как оно есть, и, знаете, это тоже неплохой способ доверие заработать. Не придется потом ни в чем разочаровываться. — Я жил в камере с несколькими мужиками, где, если не покормить кошку, она нассыт тебе на койку. Ты меня ничем не напугаешь, — косит улыбку набок Чон. — Серьезно такая кошка была? — удивленно оглядывается на него Чимин, и Чонгуку хочется шире улыбнуться на его искренность, на его непосредственность, и одновременно с этим выбить ее из него. Но непосредственность не лечится. Если она есть, она в человеке навсегда. Врожденный порок. Беситься и смириться. — Ее звали Веймин. — Как… — пытается понять Чимин. — Величественная, — объясняет Чонгук значение имени. — Даже если все голодали и пухли, ее обязательно надо было хоть чем-то накормить, хотя бы крошкой — все просекли эту фишку. У нас был мужик, который гонял ее и не кормил. Ему она обоссала абсолютно все, — совершенно серьезно рассказывает, и Чимин посмеивается. — Хорошая девочка. Клин клином вышибала. Чимин на нее похож. Чонгук уверен — такие, как он, дуются без продыху, пока первым на уступки не пойдешь. Их только вкусняшками заманивать, смотреть, как нос дергается от подачки. Мысли об этом даже веселят. Пак не кажется маленьким. Посмотришь на него вблизи — вся его миниатюрность распадается, рушится, его физическая и моральная сила проявляется в мимолетных моментах. Чонгук хочет посмотреть на его тело. Оно суховатое, явно крепкое. Не такое, как у Чона, — не крупное, а маленькое, и оттого становится интереснее. Его хочется откровенно сжать. Надо Чимина раздеть. В чисто эстетических целых. Экспериментальных. Но мужчине остается лишь закатать губу, скрутить себе руки и искать другие способы выполнить задуманное. Например, спиздить одежду, пока Пак будет мыться. На войне все средства хороши — особенно, когда надо кого-то довести. Доводить Чонгук умеет. Во всех смыслах. Чимин тормозит у квартиры, гремя ключами, на которых подвесок и брелков больше, чем самих ключей. И болтается на белых бусинках розовый пышный бант. Он открывает старую дверь из дюралюминия, проходит внутрь, и даже свет не нужен, чтобы квартира горела. Неонов города со стороны балкона хватает. Видимо, Чонгуку от него нигде не скрыться. Привыкшие ко мраку глаза страдают. Чон ставит пакеты, стягивает вслед за Чимином обувь, ставя рядом с потертыми кедами. Квартира-малютка. Маленькая вытянутая прихожая, напротив которой проем, открывающий вид на спальню с балконом. Справа коридор с раздвижной дверью в ванную, а в конце этого коридора открытый проем кухни. — Здесь вещей, как на барахолке, — тут же говорит Чонгук. — Они не мои. Квартира съемная, здесь практически все не мое. Я просто ничего не трогаю и поливаю цветы хозяйки. Пока что не сдохли, — поясняет Чимин, зажигая свет. И он… Цветной. Теперь подсветка на кухне горит оранжево-желтым, спальня бирюзовым, и только торшер у кровати с теплым светом разбавляет мешанину своей натуральностью. — Это лично ты так над светом извращаешься или? — Или. Цветные лампы дешевле, потому что на них спрос гигантский, они штампуются на массовом производстве. Это снижает себестоимость каждой единицы. Обычные лампы требуют строгой калибровки, а цветные без сложной электроники, так что и дешевле, и служат подольше. Практически все ими и пользуются, — разжевывает все Чимин. Чонгук снует по квартире в интересе. Разглядывает магниты на пузатом холодильнике, который за неимением места стоит рядом с проходом на кухню. Линолеум местами вздулся пузырями. На узком комоде в коридоре штабеля газет еще со времен девяностых, пожелтевшие до хрупкости осенних листьев. Вещей тут горы: полки с книгами, часы над проемом кухни, баночки, специи, какие-то награды на стенах в рамках, китайские вазы, картины. Воздух здесь состоит из дешевой фанеры и особой сладковатой прели, которая бывает в домах, которые не проветривали с года так девяносто шестого. Перед тем, как попасть в спальню, надо пройти через тонкие деревянные шторы-висюльки. Стоит им проскользнуть по Чонгуку, как они гремят, трутся друг о друга, будто четки. Чимин стоит у кровати, с двух сторон атакованный бирюзовым и оранжевым теплым светом. Ждет, пока Чон каждый угол обнюхает. Ну, кровати как таковой и нет. Это жирненький матрас с нежным белым бельем. Подушками в стену, а ногами впритык к тумбочке с грудой барахла, на котором ютится старый пухлый телевизор с видеомагнитофоном. — Это тоже план на случай апокалипсиса? — пальцем Чонгук тычет в целую груду кассет. — Я не настолько отбитый, хотя теперь это спасает жизнь, если смотреть нечего. Они от хозяйки. Некоторые мои еще от бабушки, — объясняет Чимин, отходя к комоду у кровати, заполненному сверху книгами, духами, косметикой. В самом уголке бедный торшер, плафон которого обвит китайским драконом. — Ты уверен, что это не твоя инициатива? — Чонгук усмехается, беря кассету, которая подписана как «Мидори». — Это аниме запретили во всем мире почти. — Показ запретили, — поправляет его Чимин. — Любишь эро-гуро? — мужчина свободно крутит в руках кассету, дожидаясь пояснений. — Я так понимаю, ты смотрел, — делает вывод Пак, не зная, как к этому относиться. Он забыл подумать о том, что мужчина окажется на его территории. В его квартире. Среди мирка Чимина. Скромного и странного. — Нет, просто наслышан. Знаю, что оно мерзкое или типа того, — Чонгук с интересом разглядывает кассету и смотрит прямиком на Чимина. — О чем там? Смысл-то хоть какой-то есть? Звучит, как старпер, ей-Богу. Будто отчитывает Пака за то, что он бездумно набил татуировку. Будто он пытается понять молодежный слэнг. Будто ему не тридцать, а все пятьдесят. Чимин пытается не фыркнуть ворчливо. — Ну, там много чего намешано, — уклоняется от ответа Пак, пока Чон складывает руки на груди, подкидывая кассетку, словно игрушку. — Педофилия, изуродование людей, давят животных… В общем, я смотрел пять раз, — и на этом моменте глаза мужчины удивленно округляются. — Единственное, что я понял, так это то, что фильм под травой создавался и под траву только и смотрится, видимо. — И ты смотрел его пять раз, — повторяет Чонгук, мол, поясни-ка за свои фетиши, мышка. — Это… — пытается толкнуть Чимин мысль под взглядом Чона, но в итоге получается только расплавиться, самую малость пристыдиться и захотеть выгнать его из квартиры. Пак, к слову, забыл ее закрыть. — Сложно объяснить. — «Доктор Лэмб», — продолжает Чонгук перебирать кассеты. — Смотрел. Хуйня полнейшая. «Нерассказанная история», — кивает сам себе. — Тот же год, то же наше дерьмище. Не смотрел, но заранее знаю. Мне казалось, об этой низкосортной херне помнил только мой бывший. А вот с этого момента поподробней. Чимин чуть эту фразу и не выпаливает. Интерес возгорается в нем хлеще взрыва, хочется сразу зацепиться за слова, расковырять их, узнать все и сразу со всепоглощающим любопытством, которым же заранее себя и потопит. В тему бывших прыгать нельзя. В тему бывших мужчины, которому в этом году стукнет тридцать один, прыгать себе дороже. Там уже наверняка пройдены стадии любви по всему алфавиту, все стадии страсти, разбитых сердец и… — «Пиноккио 964», — продолжает перетасовывать кассеты, и свой шанс Чимин упускает. — Это все примерно пиздец. «Падшие ангелы» здесь самые лицеприятные. О, «Ходячий замок», очень миленько, бантик, — задорно хмыкает. Так что там о бывшем, Янчик, а? Блять, Чимин словно претендент на его место. Не бывшего в плане, хотя, может, в будущем и бывшего, а, ну, короче, как на место того, при виде которого еще как-то шары в трусах держатся, но наружу выскользнуть хотят. Обычно Чимин не теряется. С уверенностью, как и с самооценкой у него все в порядке, а Чонгук просто мошенник, который глядит в самое нутро и заставляет оправдываться. Точнее, не заставляет. Оправдываться просто хочется. Словно Пак борец не за работу, а за место для кольца на его пальце. Это раздражает. Чимин в себе ненавидит сомневаться. У него даже поводов не было. Это… — У тебя с бывшим были серьезные отношения? Чонгук теряется. Он правда теряется. С легким удивлением смотрит на Чимина, обрабатывая услышанную информацию медленно, с подозрением каким-то. Пак хлопает ресницами, блестит бирюзовостью, яркими жидкими блестками в виде слез. — Этот вопрос как-то перекликается с твоими фетишами на пятикратный просмотр аниме про извращения? — выгибает Чонгук бровь. — Не зацикливайся на этом, я не ебанутый, у меня на такое не стоит, если что, — вдруг выпаливает Чимин раньше, чем осознает сказанное. Вряд ли вопрос был о том, на что у Пака стоит. Вряд ли Чонгук вообще допускал мысль о том, что парень на такое дрочит. А сейчас, судя по тому, какую херню Чимин молет, такие мысли закрадываются. — Ты только что спалил сам себя. Сколько уже времени ты воруешь тачки? Месяц? С таким языком, как у тебя, ты должен уже сидеть в тюрьме, — интонация у Чона хоть и игривая, но серьезная, потому что с каждым разом Чимин все глубже себя закапывает, и это при том, что Чонгук еще даже за лопату не взялся. — Не месяц. — Вот теперь я тебе не просто не верю, а понижаю градус доверия до минус пяти. Отвратительно. Вот это — это Чимин терпеть не может, — когда его заставляют чувствовать себя абсолютно тупым. Хотя, без скромного мнения, он таким совершенно не является. Может, способностей у него и мало, но те, что имеются, хороши собой. — Во-первых… — начинает Пак терпеливо. Чонгук кивает в такт его слова, укладывает кассету и опирается на тумбочку, сложив руки на груди. — Во-первых, — повторяет за ним, вздымая брови. — Я не дрочу на это аниме, — начинает Чимин по порядку. Чон не меняется в лице. Не верит, поскуда. — Я просто люблю странные, абстрактные и омерзительные вещи, но в контексте искусства. — Ты назвал этот пиздец искусством? Дела становятся хуже. — Во-вторых, за вкусы не осуждают, — вносит новую поправку в свой список оправданий. — В-третьих, все, созданное человеком, искусство в том или ином формате… — Спешу тебя обрадовать, но я крайне, — делает акцент на этом слове, — крайне далек от искусства. — …В-четвертых, нет, я не занимаюсь угонами месяц. Я более надежный, чем тебе кажется, — упрямо игнорирует его Чимин. — Сейчас озвучу тебе тривиальную фразу, — предупреждает его Чонгук, опасно сощуриваясь. — Звучит она примерно так: «Не доказано — не ебет, что сказано». Ты открыл тачку на глазах знаешь, скольких свидетелей? — припоминает ему Чон, и это становится первым разом, когда они затрагивают тему деятельности Чимина. Последний следит за своим лицом. Губы хочется поджать и упрямо доказывать Чонгуку, но по тому видно сразу — не проканает. Строгий. Недоверчивый. Он ставит под сомнение каждое действие Чимина, приближая последнего к сломанным конечностям все ближе и ближе. Расстояние до кухни и то дальше, чем до судьбы инвалида. Злопамятный. Упрямый. Ни в чем Пак в своем первоначальном анализе не ошибся. — Если я начну с тобой спорить, мы подеремся, поэтому я поступлю более благоразумно, и не стану тратить воздух понапрасну, — натягивает на губы улыбку Чимин, но Чонгук тяжелый, блять. Тяжелый на подъем. Тяжелый и физически, и прямо сейчас тоже тяжелый. — А куда ты на попятную собрался идти? Драться мы не будем, я тебя пока не трогаю, — напоминает Чон. — Только если ты не захочешь на меня первым накинуться и укоротить количество жизней. Если что, у мышек она кончается, как только их мышеловкой придавливают, — улыбается ему в ответ, и Чимин хмурит свои аккуратные брови. — С тобой удобнее говорить, когда ты в наручниках. — Научись иметь со мной дело, когда я свободен, — тверже говорит Чон, словно ставит ему сейчас условие, без соблюдения которого они определенно не сработаются. — От свободы бегут чаще, чем от тирании, слышал о таком? — Слышал. Не мой случай. Чимин верит. Чонгук — ветер, гуляющий по степи. Его не сковывает ни стеснение, ни золотые цепи привычек, ни ржавые кандалы чужого мнения. Он лишен лихорадочного блеска бунтаря — это не свобода в порывах ее удержать, явно не то. Чонгука словно невозможно сбить с пути. Потому что ему все равно, куда идти. Вот, в чем его свобода. — Неважно, что кто-то свидетель того, как я помог мужчине. Всем было плевать, а он с этой информацией абсолютно ничего не сможет сделать, я спокоен за это, — пытается объяснить Чимин и его слушают, не перебивая. — Я не буду говорить, сколько я занимаюсь угонами, твоя задача только в том, чтобы самостоятельно сделать какие-то выводы, условимся на этом. А еще я смотрю такие фильмы, потому что мне любопытно, до какого уровня омерзения способы дойти люди в своих фантазиях, и меня по-прежнему интересует вопрос о бывшем, — последнее, честно, Пак добавлять не хотел. Но раз он так хорошо разошелся, решает лишить Чонгука возможности скосить с темы. И мужчину это даже забавляет. Тот вновь тянет уголок губ. — Точно ли тебя интересует серьезность этих отношений? Да. А еще Чимина интересует то, как этот человек выглядел. Как вел себя. Что из себя представлял. Сколько ему было лет. Кем работал. Как Чонгук себя с ним вел. Это очень сильно похоже на ревность, но Пак не имеет никакого права ревновать того, кто ему никто. Вот совершенно. Все, что у них есть, это только пошлые намеки в целях спустить напряжение, и на этом все. Такой себе набор первооткрывателя. Тем более, что Чимин ему точно ничего не откроет и велик не изобретет. Секс во всем мире одинаковый. — Мне просто любопытно, — пожимает Пак плечами и откровенно врет. У него все еще есть гордость, а раскрывать перед Чонгуком свои бредовые мысли — край позора какого-то. — Статус отношений для меня — это серьезные отношения, — уж лучше бы Чон промолчал и съюлил. — За исключением дошкольного и школьного возраста лет так до шестнадцати минимум, — делится своими мыслями. И ничего лишнего не добавляет. Чонгук поглядывает в сторону открытого балкона, выходящего на горящий город. Из многоэтажного здания напротив горит вывеска массажного салона, в чьих-то окнах пылает кислотный розовый свет и повсюду шум. Гудят разъезжающие машины, слышен пьяный смех компаний, вибрирующий все здание. Что ж. Чон гибкий. Уживется, если потребуется. — Помыться я могу, наконец? — спрашивает. Чимин, наблюдающий за ним, отмирает. — А, да, — он оборачивается к комоду, роется в одном из ящиков, доставая полотенца. — Пошли, — пролетает через звенящие шторки проема, и Чонгук шагает вслед за ним, мысленно заглядывая в углы комнаты. — Если что, твой телефон заряжен, я взял его с собой. Потом выпишешь нужные тебе контакты и избавимся от него, — проговаривает Чимин, раздвигая дверь ванной и включая теплый свет над раковиной. Чонгук огибает стороной свисающий со стиральной машинки длинный эпипремнум. — Зубная щетка, бритва, — копается Пак в тумбе под раковиной. — Шампунь вот этот, гель для душа этот, — указывает пальчиком на две большие бутылки на полке. — А все остальное здесь для чего? — бегает Чон взглядом по всевозможным стекляшкам. — Я уверен, ты пользуешься всем, что «три в одном с горной свежестью», и тебе это знать вообще не надо, но, раз уж интересно, то крема, лосьоны, бальзамы для волос, тела, — спокойно перечисляет Чимин, и Чонгук усмехается. — Ты из меня делаешь какое-то типичное мужло с феромонами хвойной тайги? — и добавляет: — Твоя правда, я могу задницу протирать тем же полотенцем, что и лицо. Чимин не выглядит удивленным. Более того, он выглядит так, словно ему хочется скорчиться, но вместо этого он поднимает полотенца в своих руках, отлепляет одно от другого и натянуто улыбается. — Вот именно поэтому их здесь два. Предусмотрительно. Забавно наблюдать, как он считывает Чонгука по мелочам, и уже заранее делает какие-то выводы. — Не дергайся пока, я бирки отрежу и белье с одеждой тебе принесу, — Чимин впечатывает оба полотенца в грудь Чона и обходит его стороной. Чонгук глядит ему вслед. Оглядывает душевую кабинку с плиткой, повидавший чуть ли не столетие, всякие тряпки, развешанные на веревке, унитаз… Несмотря на затхлость, здесь не грязно. От старинности никак не избавишься. Даже если намешать термоядерную химическую смесь, то она скорее человека убьет, а не с проблемой справится. Мотивы Чимина по-прежнему остаются непонятными. Чонгук ему не доверяет. Здесь что-то не так, и с мальчишкой тоже что-то не так. Он смотрит постоянно прямо на мужчину и явно недоговаривает. С одной стороны, он не от мира сего — это сразу становится понятно. Погруженный в себя, он кажется вполне очевидным, даже открытым в своих действиях и словах, говорит постоянно, не подумав, он неловкий и нерасторопный, будто никогда в жизни его доверие не предавали. Будто морду не валяли в грязи. Будто не разбивали сердце. Будто он не живет один, не зарекается о семье, не сидел в тюрьме, не связан с преступной группировкой. Но с другой стороны, он кажется вполне осознанным и скрывающим свои мысли от Чонгука. Помощь, забота, деньги, дом, работа — все это, конечно, здорово. Неплохая обертка. Но Чонгук не настолько верит в людскую искренность, чтобы не поставить каждое действие Чимина под вопрос. В человеческих массах всегда есть тончайшие, ускользающие от хватки, черты, которые никем не тронуты и никем не задеты. Пак не является исключением. Чонгуку не нравится терять контроль над ситуацией, а парень заставляет это делать. — Одежда, — Чимин вырывает его из мыслей. Он спокойно укладывает стопку на закрытую крышку унитаза. — Ее стоило бы постирать, но пока как есть. То, что на тебе, закинь в машинку, я потом разберусь, — просит спокойно, а потом разворачивается к Чонгуку, дожидаясь от него какой-то реакции. Той не следует. Чонгук просто молчит и смотрит, а Чимин, наконец, спрашивает: — Кому ты должен денег и сколько? Без вопросов о причинах. Без вопросов о статье, за которую мужчина сидел. Не лезет дальше положенного, хоть, Чон уверен, ему точно интересно. — Торчу двести кусков Снейкхэдс, — прямо говорит Чонгук. — Гонконгских? — Да. — Хорошо, — мирно отвечает Чимин, раздумывая. Снейкхэдс — не самая крупная триада. Ее давят большинством, ее давят силой. В сравнении с Вошинво и Шуйфонг это херня, хоть и проблем они доставить могут. Особенно мирным жителям, которые когда-то влезли в долги. — Ты расплачиваешься за себя или за кого-то другого? — За другого, — честно отвечает Чонгук. — Надеюсь, не за своего бывшего, — усмехается Чимин, разряжая обстановку, но Чон смотрит, не моргая, и настрой парня не поддерживает. Он лишь слегка дергает бровями. — И все? «Хорошо»? Ты пытаешься заверить меня сейчас в том, что двести кусков за какого-то бомжа и зэка для тебя не проблема? Вот это бред. Теперь, когда он знает, как выглядит лицо Чимина, его похитителя, оно кажется все более сюрреалистичным. Было куда проще считать его обрюзгшим горбуном с бородавкой вместо глаза или бугаем триста метров высотой до того, как он открыл багажник. Но теперь перед ним мальчишка, невесть с чем в голове. Чонгук хочет постучать по его черепу и удостовериться в том, что внутри будут звенеть колокольчики и фольга смятых фантиков конфет. — Я рассчитывал примерно на такую цену, тем более Снейкхэдс не ринутся в нашу сторону, им это дороже обойдется, — непринужденно заявляет Чимин. Расстояние между ними не меняется. Такое же близко-далекое. — Долг не критичен. — Ты потратил деньги на меня сегодня, а в дальнейшей перспективе потратишь еще больше, — констатирует Чонгук факт. Одежда, еда, банально проживание и закрытие каких-то потребностей. Это недешево стоит. Чимин помалкивает пару секунд, и заявляет то, что немного выворачивает мышление Чона: — А на кого еще мне их тратить? Я все равно спускаю деньги на проституток, алкоголь и мелкие развлечения. Так хотя бы на пользу их потрачу для нас обоих, — пожимает плечами и обходит Чонгука стороной, оставляя того в ванной. Дверь со скрипом задвигается. Чимин молча подходит к малюсенькой вытянутой табуретке, включает радиоприемник с тонкой антенной. Крутит каналы. Останавливает на старой волне, выкручивает громкость, а сам принимается вытаскивать купленные вещи из пакетов, чтобы избавиться от бирок. Странное чувство. Пак и не помнит, когда в последний раз у него был кто-то, помимо мимолетных связей. Чимин уебком никогда не был — всегда предлагал своим партнерам помыться, поспать, иногда даже поесть, но сейчас ситуации немного разные. А еще неясно, где Чонгука уложить. Кровать одна, ковра у Пака и правда нет. На пол бы он не пустил спать даже животное. Чимин проходит в спальню, придирчиво осмотрев матрас. Чонгук упрется ногами прям в тумбочку, он толком и не поместится. Ладно, проблемы по поступлению решаются. Пак хватает с пухлого телевизора пачку сигарет с металлической зажигалкой, облепленной мелкими стразами, топчет матрас, чтобы добраться до балкона. Сует ноги в тапочки, выходя на прохладную улицу, горящую со стороны зданий огнями. Чимину нравился всегда Гонконг, ему нравилось в нем жить, но не нравилось выживать. А выживать откровенно приходилось, как и выжимать из Гонконга все до последней капли. Времена меняются всегда. Пак понятия не имеет, к какому дерьму все катится, но в ближайшие годы лучше явно не станет. Сколько потребуется городу времени на восстановление? Столетие. Пока поколения не начнут активно сменяться, пока помнящие весь ужас люди не состарятся и не подохнут, потому что лучше не станет. Лучше могут стать дома, технологии, могут появиться деньги, но никто не компенсирует разбитые здания, пожары, протесты, зарезанных, сожженных и убитых людей. Никто не компенсирует людям потерю родных, их место жительства, животных, работы, сердец. Им с этим жить в надежде передать следующему поколению пожелание «главное, чтобы все было спокойно». Чимин зажимает в губах сигарету, разглядывает в окнах напротив жизнь. Наблюдает с легким интересом за тем, как мужчина копошится на кухне, как в другом окне на кровати ебут девушку, как за шторами мелькают тени, как кто-то выходит тоже покурить, и Пак приветливо машет этому пареньку в ответ. Они уже год так пересекаются. Чимин — с балкона. Он — из окна. Меж их домами узкая проезжая часть. — Как сегодня день прошел?! — громко орет тот. За его спиной шастает какая-то компания друзей. Чимин в ответ ему корчится и приставляет ребро ладони к шее. Видит, как парень в ответ улыбается. — А у меня заебись! — У меня почти тоже! — повышает Пак голос, затягиваясь. Чимин любит эти мелочи. Может, он по натуре любил романтизировать собственную жизнь. Он хотел чувствовать хорошее даже там, где его не было, а не просто сухое «отсутствие отрицательного». Порой Паку неважно, плохое ли, хорошее ли он романтизирует. Люди в большинстве своем склонны придавать значение мелочам. Они ловят атмосферу, ловят красоту вокруг себя, ловят даже там, где ее, казалось, нет. Не жизнь красива, а исключительно люди делают ее такой. Чимин любит это. Любит эти огни, любит паренька в окне напротив, с которым они даже ни разу не пересекались на улице. Любит рассматривать редкие цветы в лавках. Любит шершавость билетов из игровых автоматов, трещины кофейных кружек, запах лакированной древесины, барахлящего телевизора. Чимин докуривает сигарету и стоит еще несколько минут точно, лишь затем проходит обратно в квартиру, оставляя прозрачную дверь балкона открытой. И сталкивается с Чонгуком, который проходит через шторки-висюльки. Трет темные волосы полотенцем, пахнет ядреной смесью роз из-за геля с шампунем и стоит в свободной черной майке, легких клетчатых спальных штанах. Чимин пялится. Отмирает вовремя, щелкает пальцами в такт песне, берет из комода свою одежду и обходит этого кабана стороной. Он какое-то слишком массивное пятно в квартире. С ним толком не разминуться. В него хочется не нарочно впечататься, но Пак не касается и пальцем, когда проходит на кухню, чтобы достать с полки аптечку. — Жрать хочешь? — вдруг спрашивает Чонгук. — Я же поел с тобой, — хмурится Чимин, ставит прозрачную коробку с медикаментами на узкую кухонную столешницу. — И что ты там поел? Три куска свинины и каплю риса? — усмехается Чонгук. — Дай угадаю — в холодильнике мышь. — Я ее съел уже. — Ладно, все не так плохо, — осматривает полки, замечает всякие соусы. — Это ты по чему такой вывод сделал? — оборачивается к проему Чимин. — У тебя есть яйца и морковь. Уже залог успеха. — Ты собрался готовить? — Пак закидывает на плечо одежду. — В любом случае делай, что хочешь, я мыться, — идет к Чонгуку, который захлопывает пузатый холодильник, спокойно бросая: — Иди. — Дай пройти, — Чимин останавливается в шаге от него. Он не шутил про то, что им в квартире не разминуться. Чон между стеной с тумбой и холодильником занимает абсолютно все место. Даже не протиснуться. — Уговор был только тебя не трогать, — разворачивается к нему Чонгук, расслабленно стоя с ладонями в карманах. Чимин сощуривается. То ли с недовольством, то ли с подозрением. А мужчина стоит, нахально улыбаясь, воняет розами, чистотой и совершенно не жалеет трещину в губе. Нашел лазейку и теперь пользуется. — А чтобы помыться, ты должен меня пропустить, — терпеливо напоминает Пак. Он уже заранее догадывается, на что его провоцирует Чон. — Не, не должен. Зараза. Он как хворь. Чимин поджимает губы, поднимает руку, чтобы уложить ладонь на плечо Чонгука, надавить, но тот напрягает тело, и сдвинуть его не получается ни на миллиметр. Кожа под майкой горячая, распаренная, а мышцы крепкие. Блять. — Ты издеваешься, — фыркает Пак с возмущением. Хрен эту гору сдвинешь с места. Чимин мог бы применить силу, но тогда это будет похоже на грубый толчок, который приведет к чертовой борьбе без правил. Вряд ли им обоим это понравится. — Нисколько, — продолжает лыбиться, получая открытое наслаждение от трепыханий Чимина. Господи, ну и ребячество. Кому из них здесь тридцать лет-то? — Хорошо, что я должен сделать, чтобы ты меня пропустил? — пытается отыскать компромисс Пак. — Ничего, — пожимает плечами. Вот упертый баран. Знал бы Чимин — оставил бы его на дороге кормить бродячих псов. Но теперь он несет ответственность за того, кого… Не приручил, но дал крышу над головой, хоть та иногда и течет, когда соседи разыграются. В коридоре темновато. Желтая подсветка с кухни бьет Пака в спину, а за Чонгуком капли бирюзового сливаются с оранжевым. То, что приходит в голову Чимина, не совсем этично. Он медленно приближается к мужчине, не разрывая зрительного контакта, и, раз правила не для него писаны, хватается за его член, спрятанный в клетчатых штанах. Реакцию из Чонгука выбить удается. На секунду он теряется, когда Пак сдерживает половой орган, взвесив его и выпятив оценочно губы. — Неплохо. А после грубо толкает Чонгука в плечо, сваливая как можно дальше и резко задвигая за собой дверь ванной. Чимин облегченно выдыхает. Так, ну, пряник и кнут вроде сработали. Ни драки, ни возмущений, ни… — Если тебе нужна была оценка, мог сразу сообщить, и я бы вышел из ванной голым, — отзывается из-за стены Чонгук, которого явно действия Чимина позабавили. А сам Чимин предпочтет его проигнорировать. Да, явно. Стоило бы. Пак кидает одежду на унитаз, с тяжестью хватаясь за мицелярку и принимаясь стирать с лица блестки, тени, легкий слой тональника на глазах. Прекрасно, теперь Чимин знает, какой на вес мирный член Чонгука. Отлично. Ощущение, словно он теперь навечно запомнит эту тяжесть на ладони. Здорово. Пожалуй, Паку надо подрочить сейчас и угомониться, пока у самого натяжение не произошло. У него хорошая выдержка, но он не каменный, а по его квартире ходит мошенник, гремит где-то там посудой, и на него у парня серьезно стоит. Его хочется узнать. Его хочется оставить здесь. Как-то многовато Чимину хочется, надо хотелки в задницу затолкать. Это не пик романтики — хотеть лечь под человека, который грозится переломать ему конечности. Хочется верить, что тот этого не сделает, даже если свалит под конец дня, но неизвестно, чего от Чонгука можно ожидать. Так что Пак забирается под теплый душ и… И в итоге собственного члена не касается. Будто в этом есть какое-то мазохистское наслаждение — растягивать собственные желания, доводить самого себя до грани. Чимин не знает, сколько в ванной торчит, но явно долго. Пока намылится, пока обмажется, пока побреется, пока себя в порядок приведет после бесконечной ночи. Он выходит из душного помещения, оставляя дверь открытой на проветривание, сразу убирает уличную одежду вместе с украшениями. Пахнет едой. А Чонгук не шутил. — Ты прям как панда, — Чон стоит, упираясь копчиком в столешницу, и глядит на Чимина, выходящего из спальни. Тот не крошечный, но выглядит приторно-мягко. Стоит в коротенькой растянутой майке, на которой словно ребенок рисовал каракули карандашами. Не ней цветные забавные букашки: божья коровка, гусеница, жучок, и все вокруг них в завитушках и звездочках. Стоит нелепо в синих спортивках. Над коленкой вышито разрезанное пополам яблоко. В мочке болтается скрепка — один из множества проколов. Чонгук умудряется рассмотреть за такое короткое время столько деталей, что сам себе удивляется. Завораживает. — Эффект черного карандаша в том, что он не смоется до самой смерти. Хотя я прям с ним в могилу и лягу, — отвечает лениво Чимин, приближаясь. Макияж смыт, но глаза все равно обрамляют остатки черного. — Что ты готовишь? — останавливается в проеме. — Рис с яйцом и морковью, — на сковородке шипит еда. — А еще я нашел это, — Чонгук вдруг вытягивает позади себя розовый ошейник с металлическими вставками и поводком. Чимин опять это делает — глупо моргает, не зная, какую реакцию из себя выдавить. Атмосфера для знакомства с предпочтениями Пака так себе. Да и изначальное их знакомство тоже так себе, но у Чонгука звякнуло сердце. Если бы Чимина можно было разложить, как карту, он бы пестрил кислинкой и клубникой. И сейчас парень пытается понять, стоит ли зашипеть или с ситуацией смириться. — Ты реально рылся в моих вещах? — вместо пояснений выдает Пак, но Чонгук, раскручивая достаточно тяжелый ошейник, удивленно говорит: — Нет. Он валялся рядом с телеком. — Ты рылся в моих вещах, — напирает Чимин. — Да. — Ты козел, знаешь? — Я не травоядный, — изворачивается Чонгук гадюкой, одним ловким движением перехватывая поводок в воздухе и раскачивая звенящий металлической подвеской ошейник. — Что еще интересного нашел? — выгибает Чимин бровь, пока мужчина хватает лежащие рядом палочки, чтобы перемешать поджаривающийся рис на плите из двух конфорок. С потолка узкой кухни свисают китайские красные флажки на протянутой ленте. — Вообще, я надеялся найти секс-игрушки. Но ничего интересней резинок, смазок, чулков и всяких ремешков не нашел, — бессовестно заявляет Чонгук. — Плохо, значит, искал. Чон стреляет в него косым заинтригованным взглядом. — Не распаляй во мне лишний интерес. — Ты сам с этим прекрасно справляешься, — закатывает Чимин легонько глаза, проходя на кухню и хватая ошейник, но, стоит ему потянуть вещь на себя, как Чонгук сильнее перехватывает конец поводка. — Видишь? — в подтверждении своих слов усмехается Пак. Каждая его усмешка слишком мягкая, чтобы быть жестокой. — Ты сам играешься, — дергает за ошейник. — Я и не отрицаю, что игривый. По мне заметно, нет? — дергает бровью, грубо накручивает поводок на кулак, и Чимин невольно замечает, как напрягаются мышцы руки Чонгука, когда тот насильно тянет парня на себя, из-за чего тапочки чуть проскальзывают по плитке. А вместе с ними и сам Пак. Надо бы просто отпустить ошейник. Чимин, конечно же, этого не делает. Может, люди и впрямь ошибаются, называя секс сугубо физическим процессом. Мужчина без особого труда наматывает розовую кожу себе на кулак, тянет, и именно так секс и выглядит. Как засранная едой кухня, потому что Чонгук — свинья неаккуратная, как шампунь с розами и напряжение, которое никто из них не может друг с друга соскрести. За несколько секунд по Паку бьют воспоминания о чужом шершавом языке, которым Чон беспардонно проехался по уголку губ, о поцелуе в орнамент на руке, о том, как удобно сиделось на его бедрах, когда Чонгук не мог выебываться. Чимин тогда не мог полноценно оценить все прелести его обездвиживания. — Ты склизкий, — сощуривается Пак, проскользнув по полу и замерев в сантиметрах шестидесяти от Чонгука. — Тебе только бы обходные пути найти. — Я всю жизнь ищу их, — мирно отвечает мужчина, выключая газ на плите, когда рис уже начинает слегка подгорать. Близко. Шаг — и Чимин впечатается в него. Об него разобьется. В лепешку и нахуй. Из радиоприемника играет «Break The Ice», и, отдать должно Бритни Спирс, она всегда влетает вовремя. Пак нарочито непринужденно пропевает мелодию песни высоким голосом, а Чонгук поднимает кулак с накрученным ошейником выше. Вслед за ним задирается и рука Чимина, сдавливающая ошейник. — Let me break the ice… Мама мне все детство прививала вкус, — вдруг заявляет Пак, пробегаясь взглядом по ранам на лице Чонгука. Хочется на них надавить и проверить чужую способность чувствовать боль. — Говорила «ботиночки под цвет рубашки, рубашка под цвет чепчика, носки под цвет штанов». — Умилительно, бантик, она надевала на тебя чепчик, — тянет нежно Чонгук, едва сдерживая смешок, и закручивает поводок до того момента, пока между руками, хватающимися за свое, не останется несколько сантиметров. — Если бы она узнала, что я хочу зэка, мошенника и бомжа, она бы назвала меня позорищем, — выдыхает тихо Чимин. — Как здорово, что мы дошли до признания твоих желаний. До чего же усмешки у Чонгука кривые. Насмехательские. Будто он жалеет насекомое, которое ненароком придавил. Отпустил пошлую шутку на похоронах. Выкинул человека из летящего самолета и сказал «упс, сорян, забыл, что у тебя нет парашюта за спиной». — У тебя дебильная улыбка, — честно заявляет ему Чимин, дернув ошейник на себя. Рука Чонгука напрягается. — И мне не нравится, что ты пронырливый. Начинаю думать, что от тебя будут одни проблемы и ты сдашь меня с потрохами при первой же возможности. — Никогда не поздно молча нацепить ошейник, дать себя отъебать и разойтись, как в море корабли, — непринужденно говорит Чонгук. Любит он провоцировать. Любит он наблюдать, как сканирующе Чимин прищуривается постоянно, ловя мужчину на лжи. — Тяжело пять лет без секса, однако. — Очень, — качает Чон головой, горестно вздохнув. — Не волнуйся, завтра погуляем, можешь любому встречному присунуть, — растягивает Чимин напористо губы, хотя улыбаться он не хочет. Хочется, чтобы Чонгук хотел трахаться не просто с кем-то, а с ним, раз уж на то пошло. Раз уж начали, надо идти до конца и не останавливаться на середине. Пак уверен, что Чон на его слова не поведется, но он говорит: — Так нахуя это мне, если я тебя трахнуть хочу. Прямо. У него фильтры в голове присутствуют? Он то увиливает, то идет прямо, будто пьяница, пьяницей притворяющийся. Чимин чувствует, как живот простреливает тревогой и возбуждением одновременно, когда он выгибает бровь. — И по каким таким причинам ты хочешь конкретно меня? Стокгольмский синдром? — Я говорил, что люблю блестящие штучки. А ты блестишь. Сладкое я тоже люблю — постоянно нажирался сливочными ягодами до отвала. А ты выглядишь сладко. Я выжимаю максимум из всего, что хочу, мышонок. Либо все, либо ничего, — и говорит сам так сладко, что из-за его слов Чимину хочется посмотреть на себя его глазами. — Если нельзя достигнуть всего, то не стоит отказываться от части. — Либо все, либо ничего, — повторяет Чонгук. — Ничего посередине. Взгляды на вещи у них разнятся. Чимину это не нравится. Хочется вплестись в спор, а не быть умнее и отступать. — Ты неуправляемый. — Надо уметь управлять. Посади водителя трактора за спорткар, и он расшибется, — Чонгук резко разжимает кулак с поводком, и тот соскальзывает с его руки, падая с грохотом на плитку. — Для каждого замка свой ключик. — Не каждому замку он нужен, можно просто взломать механизм, — Чимин отступает назад ради благого дела. Ради сохранения уговора. — Или сломать его, — то ли соглашается, то ли противоречит Чонгук, а после хватает небольшую чугунную сковородку с рисом. — Прям из нее пожрешь или тебе тарелка нужна? — Свинота, — хмыкает Пак и добавляет: — Прям из нее. И перепиши контакты со своего телефона, не надо лишний раз время тянуть, — чуть ли не приказывает Чимин, перехватывая сковородку и беря со столешницы палочки в надежде, что он потом не пойдет с этого хрючева блевать по коридору направо. Ошейник оставляет на полу. — Слушаюсь и повинуюсь, — поднимает руки Чонгук и сваливает с кухни. Чимин ногой пододвигает к себе табуретку, и оказывается прав — свинота Чон та еще. Загадил всю плиту, но ему это прощается за умением готовить. Не шедеврального уровня, но лучше навыков Пака, у которого все горит даже по пошаговым рецептам. Он ест в тишине, разбавляемой передвижениями Чонгука и шумящей по радио музыкой. И вдруг из спальни мужчина орет: — А где родители твои, мышонок?! Теперь он лезет, куда не просят. — И зачем они тебе?! — орет в ответ Чимин. — Для моего выкупа ты слишком банкрот! — Так «засадьба» все же была о свадьбе под предлогом похищения?! — Да! — гаркает Пак, пережевав морковь. Жестковатую, к слову. — И сколько же ты хочешь за себя?! — Два миллиона! — Охуеть! Чимин давится смешком. Чонгук выкрикнул это с искренним шоком. Больше он о родителях не спрашивает, намек молчания считав. Пак мирно доедает, принимается вымывать посуду со столешницей и плитой. Выключает на кухне свет. Обернувшись, смотрит на часы над проемом. Почти четыре утра. Парень проходит в спальню через шторки и застывает от чужой наглости. Чонгук разлегся на кровати с листком бумажки и карандашом в руках. Закинув ногу на коленку, покачивает ей. — Ты закончил? — Чимин сдерживает тяжкий вздох. На полу он спать не собирается, пошел мужчина к черту. — Да, — Чонгук протягивает парню старенький телефон, который Пак принимает с недоумением. — Точно ничего не нужно перекинуть? Фотографии, еще что-то? — проходит к захламленной тумбе в ногах кровати, роется в ящиках и достает маленький молоточек. — Там ничего и нет, — закинув руки за голову, отвечает Чонгук. Еще и телек врубил. Показывают какое-то тупое шоу. Чимин лишь пожимает плечами, но перед тем, как закрыть ящик, незаметно вытаскивает малюсенький провод и один из сенсорных телефонов. Пихает их в карман спортивок. — Как знаешь, — лениво отзывается Пак, выходя из спальни. Выключает по пути радио. Дергает ручку двери. — Я закрыл, — отзывается Чонгук с кровати. — Ключ на комоде, бантик, ты мимо прошел. Чимин не знает почему, но его хочется ударить. В профилактических целях. Он терпеливо возвращается обратно, хватает с комода ключи с брелками и выходит из квартиры. Вытаскивает из телефона симку, все же залезает в телефон без пароля. Совести у Пака нет. В словах Чонгука — правды. В галерее фотографии есть. Всего несколько. Здание Гонконга в ночи, какая-то смазанная машина на улице и Чонгук с какими-то людьми. Стоит, улыбается, зрачки его красные из-за вспышки, как и глаза других присутствующих. На общей фотке их штук двенадцать, есть и девушки. Походу, она сделана в каком-то заведении давно. Чонгук здесь выглядит практически так же, как и сейчас, но чуть менее крупный, с очень короткими волосами и с точно такой же блядушной улыбкой. Больше ничего нет: ни файлов, ни контактов, ничего. Вряд ли эти фотки хоть как-то важны, но все же Чимин их переносит на другой телефон, и лишь затем разбивает гаджет молотком. Симка раздроблена. Раздроблено все. Пак лениво скидывает весь хлам с десятого этажа. Старая жизнь. Сколько на той фотке Чонгуку лет? Двадцать четыре где-то, наверное. Он упоминал, что его друзья закончились, как только он загремел за решетку. Интересная история, конечно, если правдивой является. Чимин возвращается в квартиру, закрывает ее, и в спальне убирает молоток с мобилой, после чего также тихонько уходит в ванную, чтобы почистить зубы и умыться. Чонгук никаких комментариев не отвешивает. Лишь по возвращении у Пака спрашивает: — И что мы делаем утром? Или во сколько ты собрался встать? — Часов в десять. Надо заехать в сервис, — отвечает Чимин, остановившись возле матраса. — И что ты разлегся? — Я мешаю? — вопросительно смотрит на него Чонгук. — Ложись. Спать на полу я не собираюсь, даже в тюрьме условия поприятнее были, — сразу ставит перед фактом. Пак закатывает глаза и перешагивает через тушу Чонгука. — Сдвинься к краю. — Если мы проснемся утром в обнимку, то это будет считаться нарушением? — лыбится мужчина, но послушно сдвигается, освобождая место недовольству Чимина. — Я не обнимаюсь по ночам, — Пак укладывается набок, лицом уперевшись в балкон. — Уже утро. Господь, какой же он придирчивый и душный. — А еще ты забыл ошейник на кухне, — продолжает Чонгук, ворочаясь, поднимаясь, чтобы выключить торшер и погрузить спальню в бирюзовый. — Если так горит, то иди и забери его. — Ты так его и не прокомментировал. И вот зачем этот разговор? Ну вот и зачем это вспоминать? Ну вот забыли и нехер вспоминать, так нет, Чон все равно докапывается. Чимин что, должен ему выложить все подробности своей сексуальной жизни или как это работает? — А ты у нас не в курсе, как такие ошейники используют? — Откуда мне знать, как его использовал лично ты, — Чонгук продавливает матрас, чтобы выключить светильник и телек. Оставляет пульт среди хлама на тумбе. — Натягивал на других или на себя. — И так, и так. А теперь просто уложись и спи, — бубнит Чимин, чувствуя, как прогибается кровать под чужим весом, и прикрывает веки. Между ними какие-то жалкие сантиметры, которые явно за ночь сотрутся. Пак искренне надеется не проснуться на полу или на Чонгуке. Спать с ним явно опасно. Кто знает, что он может удумать. Надо было взять наручники и приковать его к батарее. Все больше и больше прельщает мысль заковать мужчину, который слишком отчетливо чувствуется позади Чимина. Между ними кусок одеяла. — Может быть, я хотел поговорить? — в его голосе усмешка. Знаете, он начинает натурально бесить. — Ты со мной еще за сутки наговоришься. — Я хочу сейчас. Проблема заключается в том, что он раздражающе горяч, этот зэк. Проблема также заключается еще в том что, помимо триады, жестко поимевшей его в рот и любезно пристроившейся сзади, Ян Чонгук оставался интересным наглецом с красивой дебильной улыбкой. Он своим голосом производит жизнь так активно, словно собирается получить государственную премию за бесценный вклад в энергопромышленность. У него внутри завод работает сверхурочно и сверхнадежно. Это болезнь какая-то. Чонгук продолжает копошиться на кровати, и Чимин буквально чувствует, как тот подпирает рукой челюсть и пялится ему в спину. Походу, если он перестанет двигаться, то умрет. — Ты раны обработал? — спрашивает в итоге Чимин, разглядывая полоски неонового света. — Я ждал, когда ты это сделаешь, бантик, — тянет Чонгук. Пак чувствует, как раздражение и одновременно с этим желание… Ничего. Просто чувствует раздражение и желание. Конец истории. — У тебя есть руки и ноги, ты полностью функционируешь и способен помочь себе в таком легком деле сам. Я твою ложь уже чувствую, ты все обработал, в мусорке были ватки, — припоминает Чимин, и Чонгук позади горестно вздыхает, будто из рук кота игрушку забрали. — Не проведешь тебя. Пак его стойко игнорирует, а мужчина замолкает. Попытка провалиться в сон затоплена тем, что Чон действительно может что-то учудить ночью. Чимин спит достаточно крепко, он давно адаптировался к тому, чтобы засыпать средь городского шума, и неважно, сверлят ли дороги, стены, разъезжают ли скутеры или орут соседи и молодежь. Погрузиться в сон получается, когда Чонгук перестает двигаться, а последний тупо пялится в потолок и прислушивается к дыханию Чимина. Хочется коснуться, но он этого не сделает. Во-первых, глубину дыхания можно сымитировать, и Пак может притвориться спящим специально, дабы Чонгука проверить, а во-вторых, он дал слово, и слово свое держит. Тем не менее, коснуться хочется. Ткнуть пальцем в щеку, продавить ее, удостовериться в мягкости. Мальчишка с глазами-пуговицами. Они то горят, то тонут в пустоте мимолетом, но пустота эта не напоминает боль, выгорание, что-то в ней было другое. Похожее на легкую грусть последнего дня лета. Иногда он словно смотрит внутрь Чонгука. Не самое приятное ощущение — липкое, навязчивое, как арбузный сок, стекающий по рукам. Спал Чон дурно. Ощущение, будто он закрыл глаза и открыл их. Чертова поверхностность. И первое, что он делает по пробуждению, которое таковым не ощутил, это хмурится. Пахнет горелым. Пахнет… Почули. Чонгук глупо моргает, пялясь в потолок, и понимает, что солнце в самом разгаре. И где-то туда-сюда мельтешит Чимин, который с удивительной бодростью бросает: — Доброе утро! Чонгук в какой-то другой Вселенной? Приподнявшись на локтях, он понимает, что спал все это время на спине трупно. Замечает на стопке каких-то глянцевых газет подставку с благовониями, которыми пасет на всю квартиру, и бегающего туда-сюда мальчишку. Точнее, он летает туда-сюда, окрыленный новым днем, его волосы идеально уложены, на кожу нанесен легкий слой тонального крема, а в ушах металлические серьги. И носится он в черных брюках, белоснежной рубашке и черном жилете, по которому стекает пять или даже больше цепочек разной длины. — Доброе?.. — скептически тянет мужчина. Чонгук будто проснулся в городке, который в газетах прошлого века — с желтыми страницами и буквами кривого станка, — обозначили бы как город Х. Город Е. Город Р. Может, Чонгуку надо было просто найти лодку и как-нибудь смотаться из Гонконга. Куда-нибудь в село, не обозначенное на карте, где из наследия только рыбацкий прилавок. Психика была бы здоровее. Выглядит Чимин, конечно, сексуально. — Сколько времени? — интересуется Чонгук, когда Пак останавливается у маленького круглого зеркальца на подставке. Хватает валяющуюся помаду. — Почти два. — И мы никуда не опаздываем? Почему ты не разбудил меня? — хотя больше Чона волнует, почему он не проснулся, раз Чимин уже практически собран. — Даже если мы куда-то и опаздываем, мы уже опоздали, поэтому надо просто расслабиться и плыть по течению. Спешка приводит к неразумным действиям, — философски изрекает Чимин, нанося кремовую коричневую помаду очень тонким слоем. Через зеркало Чонгук замечает, что глаза парня… О, да он любит извращаться в макияже. Они подведены коричневыми тенями, но на самих веках горят наливной вишней. Выглядит так, будто Чимин не жидкие тени нанес, а забабахал на глаза красную помаду, и, даже глядя на это, собственные веки тяжелеют. — Так что спокойно иди в душ и собирайся, покушаем мы вне дома, — бубнит Пак, чмокая губами. Каждое его движение отдает звоном подвесок на по жилетке. — Ты буддист? — выгибает Чонгук бровь. Хорошо, что балкон настежь открыт, иначе бы от запаха пачули он бы задохнулся. Ни дать ни взять постигает буддийскую мудрость и вступает в круг перерождения прямо здесь и сейчас, сливаясь с окружающей средой. — Не совсем. Придерживаюсь сугубо тех правил, которые сам счел правдой. — Это буддизм, — хмыкает Чонгук, сгребая себя с матраса и начиная разминать затекшие конечности. — Это цвета и цветы, — вдруг говорит Чимин, разворачиваясь к мужчине, и тот на секунду замирает, вглядываясь в уложенные волосы со спадающей челкой и яркие, как горящее закатное солнце, глаза. — Не похоже на твой повседневный стиль, — хочется сделать внешности парня комплимент, но как-то изо рта пока не вылетает. — Я так одеваюсь только на работу, — Пак натягивает на руки укороченные кожаные перчатки, схватив с края матраса пиджак. — Или в элитный клуб. Или в казино, — перечисляет, пока Чонгук наблюдает за тем, как пальцы стягиваются скрипучей кожей. — Падок на азарт? — Обстоятельства порой вынуждают присутствовать в таких местах, — пожимает Чимин плечами, одеваясь с концами, а Чонгуку уже хочется его раздеть. Но он терпеливый. Годы жизни научили его быть таким, поэтому он спокойно уходит в ванную. Пак перебирает стекляшки с духами, остановившись на маленькой колбочке с масляными. Сладкими, пряными, вкусными. Наносит их на шею, а затем открывает ящик, запичканный пятнадцатью телефонами. Берет кнопочный, который хоть в мясорубку запусти — не сломается, пихает его в карман, а сам шагает к комоду с вещами. Берет свой розовенький телефон-раскладушку, тычет на нужный контакт. Через три шумных гудка слышен мужской голос: «Да, Чим?» — До четырех часов я либо приеду, либо позвоню на третий номер, — сходу говорит Пак. «Ты один будешь? Джет в курсе?» — Один я не буду, но Джет идет нахуй, даже говорить ему не вздумай, — отрезает Чимин. «Понял, до связи». И кладет трубку. Пак захлопывает мобильный, перебирая в голове все пункты сегодняшнего дня. Прикрывает веки. Пока что ничего в мыслях не потерялось. Посторонний шум его в данный момент не волнует. По пальцам бежит знакомая уже тревога с примесью предвкушения, и Чимин игнорирует Чонгука, выходящего из ванной. — Ты там медитируешь? — насмешливый голос. — Мантру повторяю. Называется «как не объебаться и не уехать в ментовку», — веки оставляет закрытыми, и Чон в который раз засматривается на жидкие блестящие на свету красные тени. — Одевайся и пошли. Нам надо выгрести все вещи из машины. — Как ты понял, что я почти без одежды? — Чонгук открывает ящик, и Чимин делает короткий шаг вперед, чтобы позволить мужчине взять все необходимое. — Я тебя чувствую. Это правда. Парень не знает, как это описать, но он просто знает, что Чон вышел в чем мать родила. Он чувствует по запаху воды. Все равно что по мигрени предсказывать дождь, по зудящим суставам, по тяжести в позвоночнике. Он чувствует и слышит, как шуршит одежда, ремень, кожанка. Как Чонгук переодевается, стоя совсем рядом, и делает это специально. Глаза Чимин по-прежнему не открывает. — Очень сексуально звучит, — выдыхает игриво мужчина. Блять. Хочется выставить его за дверь и дать мозгу с гормонами передышку. — Если ты закончил раздевать меня взглядом, то нам пора выходить, — терпеливо говорит Чимин. Когда звуки затихают, он раздирает веки и задерживает дыхание, вперив взгляд в Чонгука. Он и правда смотрел. Смотрит. Пристально, как умеет, залезает глазами под одежду, липнет к коже, спрятанной под ней. Совершенно не стыдится своих мыслей, которые субтитрами отображаются на губах и губами выдыхаются: — Я закончу только когда смогу раздеть тебя не взглядом, а руками, — Чимин невольно бросает взгляд на жесткий ремень, оплетающий его крепкую шей. Ошейник. — Или же начну. И что это значит? — Попридержи член в штанах, — спокойно отвечает Пак. Но не моргает. Удерживает прямой зрительный контакт, читая в чужих оголенную похоть, смешанную с азартом. — Ты сам можешь с этим справиться, — дергает уголок губы Чонгук, и да, это надо заканчивать. Иначе Чимин действительно останется без гроша в кармане. Его облапошат, как лоха. Если бы этот кабан провел наступление на его арьергард, оборона бы со стоном дрогнула и пала, а резиденту пришлось бы молниеносно слать депешу королю, мол, так-то и так-то, наш военачальник Пак Чимин угодил в плен. И там, в плену генерала Ян Чон Чонгука он думает лишь о позументах на его мундире и о том, как схватить нож и порезать его форму за неимением терпения. Предаст корону и скажет «да сдалась мне эта родина, мой повелитель, мне и в кандалах неплохо, когда меня ломают руками и тесно-тесно обнимают». Чонгук наверняка так обнимает. Всеми конечностями. Целует в лобик, как покойника, считая это романтичным. — Члены во всем мире одни и те же, ты меня не удивил, — Чимин первым отрывается от его глаз, хватает с пола пакет от одежды, и, вытаскивая гремучие ключики, идет в прихожую обуваться. На этот раз кеды меняются на что-то более формальное. — Каблучки, как очаровательно, — тянет Чонгук со смешком, собираясь вслед за парнем. Смотрит на того взглядом жалостливым и умиленным. Что-то вроде: ты ж мой маленький, ты ж мой хороший. — Ты все вокруг меня считаешь очаровательным? — хмурится Чимин, обувая аккуратные лакированные ботинки действительно на толстом каблуке. — Все по частям, — честно заявляет мужчина. — Хочу, чтобы ты встал ими на мои ботинки и потянулся поцеловать меня. Это вполне романтично. Чимин застегивает молнию на обуви, и, чтобы не рухнуть от потери равновесия, вовремя хватается за стену. Глаза удивленно расширяются. Сердце предательски дрожит. Оно стучать разлучалось, оно замирает и иногда подрагивает, а воображение рисует картины в голове лучше Айвазовского. Никакие художественные шедевры не сравнятся с тем, что происходит в голове Чимина. — Я подумаю над твоими желаниями, — тянет Пак уголок в легкой насмешке. — Но не удивляйся, если вместо ботинок каблуками я оттопчу тебе лицо. — Буду ждать, мышонок. Они словно в шахматной игре, где рано или поздно один загонит другого в угол. Либо ничья, либо проигрыш. Но ничья — не выход для Чонгука с его позицией «все или ничего». Убей или будь убитым. Спаси или добей. Время затягивается удавкой на шее Чимина, который стучит каблучками и старается игнорировать голодный взгляд на себе. Чонгуку только скажи команду «можно», он сорвется. Или не сорвется. Пак не может точно предсказать, как этот мужчина подействует. Они спускаются, выходят во двор, и Чимин, разблокировав машину, просит: — Просто выгребай все вещи и складывай в пакет. — И потом ты меня заставишь этот пакет тащить на десятый этаж, — Чонгук хватает конфету White Rabbit и нагло съедает ее, пока убирает аптечку. С бардачком Чимин разбирается сам. — Тащить заставлю, но пойду с тобой. Они разгребают машину быстро, буквально за пару минут. Чонгук хватает пакет, переполненный вещами. Наручники Чимин вместе с ключом убирает себе в карман пиджака, как и складной нож, и берет в руки сухие розы. Чон упирается плечом в машину, наблюдая за тем, как парень крутит скрюченные стебли некогда живых растений. — А с этим что? — Ничего, — Чимин вдруг одним резким движением сжимает в кулак бутоны, и те вмиг крошатся ему под ноги малюсенькими осколками. Пак отбрасывает голые ветки в сторону, отряхнув ладони в перчатках. — Будут новые. Сливочная конфета со вкусом сгущенного молока. Чонгук соскребает ее языком с зубов, которые от сладости аж режутся заново. Духи Чимина точно такие же. Мужчина смотрит на его шею, оплетенную воротником рубашки, и в нее хочется зарыться. Одним существованием Пак Чимина можно снабжать фабрику сладостей, и каждого прибывшего туда будут увозить на скорой с диабетом. Чонгук не дает обещание его не съесть. Нельзя водить ириской перед его носом и надеяться, что он в нее не вгрызется зубами, как только та размякнет. Ему надо так, чтобы она раздражающе липла ко рту. — Не беспокойся, я ими тебя обеспечу, — сглатывает Чонгук сладость, и видит, как Чимин усмехается, разворачиваясь на своих блядских каблуках. — Конечно, жду не дождусь, как ты спустишь первые монетки на розы. Чонгук ему в ответ лишь криво улыбается и, лениво оторвав себя от машины, идет подниматься на десятый этаж. Хоть какая-то физическая нагрузка, которой Чону недостает. Ею он может спустить напряжение. Они заносят в квартиру сумку, Чимин проходит куда-то вглубь спальни, наказав подождать, а выходит уже с чемоданчиком. Обычный, узкий, черный, с металлической ручкой. С такими еще динозавры ходили. Или обычные офисные работники в старинные времена. На нем потертая белая наклейка «60», ремешки, и, если обобщить портрет Чимина в данный момент, это совершенно не вяжется с тем, что Чонгук увидел при первой встрече. Пак выглядит так, словно собрался в казино менять чемодан бабла на заложника или заключать крупную сделку. Чонгук мирно крутится вокруг него и выглядит не так, словно хочет парня разложить на любой поверхности, а так оно и есть. И поэтому он просто молчит. Откроет рот — получит реакцию Чимина. Получит реакцию — взъебет тем самым самого себя. Так что они молча спускаются вниз, и задает Чонгук вопросы исключительно рабочие: — Что в чемоданчике? — То, что я буду объяснять по ходу дела, — пиздатый ответ, очень многое дает, конечно. — Что ты знаешь об угонах? — каблуки стучат по бетонным ступеням, и этот звук молитвенным звоном отдается в ушах Чонгука. — То, что из твоего рта это звучит сексуально. Судя по минутной заминке Чимина, он раздражается. Когда раздражается, старается замолкнуть, набраться терпения, и Чонгук это чувствует. Ему нравится мотать парня по граням. — Хорошо, я попробую заново. Что ты знаешь об угонах? — Чимин остается в меру непоколебимым. Они выходят на улицу, звенят ключи от побитого опеля. — То, что машины взламывают и угоняют. — Ничего, в общем, — его слова не имеют оттенка снобизма, в них нет ни тени упрека из ряда: как ты можешь этого не знать? — Совершенно, — подтверждает Чонгук. Чимина же успокаивает хотя бы то, что мужчина признает свое незнание, а не пытается что-то из себя выкрутить. Пак останавливается неподалеку от машины, делает оборот на каблуках, прямо спросив: — Хорошо, а что ты в целом умеешь? Навыки какие? Вождение машины — это понятно. — Нырять с аквалангом, — серьезно отвечает Чонгук. Пак хлопает ресницами. Мужчина следит за переливающимися на солнце яркими тенями. — Шутишь? — Нет. У меня был даже сертификат по дайвингу. Погружение на семьдесят метров. Вот сейчас Чимин реально не понимает, издеваются над ним или нет. Чонгук точно мошенник. Чем он в прошлом занимался? — Еще достижения? — Права на вождение мотоцикла, они в папке так-то. Умею хорошо шить, работал в ателье. Занимался подводной охотой, неудачно схватил краба, и он чуть не отщипнул мне большой палец. Хорошо стреляю из нескольких видов оружия, и, предугадывая твой вопрос, я часто ходил в тир, а еще я неплохо взламываю замки. Видите? Он мошенник. — Ты либо вообще меня ни во что не ставишь и издеваешься, либо… — щурится Чимин, ловя в голосе Чонгука подъебливые нотки. — Без обид, но ты вообще не выглядишь как человек, способный угнать тачку с минимальными потерями. Без обид, но ты вообще как человек не выглядишь, Чонгук. Чимин стискивает челюсть, кроша собственное достоинство о чужую наглую рожу. Мужчина ухмыляется тремя тысячами чертями, ухмыляется пиратским флагом, предупреждением абордажа и напоминанием «со мной непросто, поэтому либо сворачивай свою бредовую задумку, либо ищи ко мне ключ». Кажется, только этого он и добивается все время: вывести Пака из равновесия. Чимин выводиться не любит, но вот он, поглядите-ка, весь уже вывелся. Парень кидает ключи от машины, и Чонгук, продолжая смотреть ему в глаза, ловко ловит их. — Ведешь ты, я указываю дорогу. Разомнешься, — припечатывает как можно спокойнее Чимин. — У меня прав с собой нет. — Они в бардачке, садись уже, — Пак хлопает дверью пассажирского сиденья, а Чонгук, обходя тачку стороной, усмехается. Чехол с дисками они сняли, поэтому слушать им предстоит о, великое радио, по которому наверняка передают прогноз погоды. Слепит солнце. Погодка душная — прогноз не нужен. Чимин сидит, пристегнутый, выглядя так спокойно, словно надеется, что это солнце выжжет Чонгуку глаза. Видимо, нирвана парню наскучила. Он помалкивает, но недовольством пестрит во все стороны, из-за чего ухмылка никак не может сползти с лица Чона, который отодвигает резко сиденье назад, настраивает под свои габаритны, и между делом иронично замечает: — Я поражен, как ты выдержал в тюрьме полгода. — Это сейчас к какой очередной херне, родившейся в твоей циганской голове, было сказано? — косится на него Чимин своими конфетными вишневыми глазами. Чонгук бы слизал с его век тени и не поморщился. — К тому, что в тюрьме бы собралась очередь чпокнуть тебя, — Чон заводит двигатель. Чимин чуть морщится. Господи, на земле еще ходят люди, которые неиронично используют слово «чпокать»? Он думал, что они все повымирали. Общество, конечно, откатилось в далекие времена, но не мезозойской эры же. И вот, сидит рядом с ним эта раскабаневшая рожа, которая явно на зоне у бедных дрыщей еду отбирала, и правда это говорит? Пак даже не знает, как так перекорежиться, чтобы в полной мере передать свои эмоции. — Ты был бы в первых рядах, — фыркает Чимин с оттенком омерзения. Вот только внутреннего омерзения у него нет. Внутри он даже не знает, что происходит. Пираты трюм обкрадывают. — Я был бы первым и последним в этих рядах. Это, по его мнению, комплимент? Пак его не засчитывает, но все равно дергается изнутри странным током предвкушения. Чонгук вдруг настолько резко сдает назад, что Чимина бросает вперед. Ремень впивается в грудную клетку, а мужчина преспокойно выкручивает руль, чтобы выехать на дорогу. Так, ясно, мирно они не доедут. — Направо, — сквозь зубы выдавливает Пак. Хорошо, что ехать им недолго. — Какого черта ты умеешь нырять с аквалангом? — все же выпаливает Чимин, глядя в профиль Чонгука. В эту бедную ссадину на скуле. — Потому что захотелось научиться. — Замки тоже захотелось «просто научиться» вскрывать? — подползает Пак к теме. — Мама посчитала, что это полезное умение. Как оказалось, она была права, — кидает Чонгук ему улыбку, пытаясь въехать в ряд дороги. И делает это тоже резко. То ли у него стиль вождения такой, то ли он просто надеется врезаться в кого-то. — Тебя кто растил, цыганка? — может показаться, что Чимин шутит, но он спрашивает совершенно серьезно. Он просто не понимает, где таких, как Чонгук, вообще откапывают, из каких арктических льдов размораживают? — Сектантка, прикрывающаяся буддийской верой. Он опять шутит? Говорит серьезно. Но нет, здесь явно подвох. Чимин может поверить в то, что умение обводить людей вокруг пальца было привито шарлатанскими методами, но вот с замками это никак не вяжется, и именно поэтому… — Она состояла в триаде? Здесь прямо и на перекрестке налево, — указывает дорогу. Гонконг в такое время цветами не блещет. Тускловатый, достаточно пустой и мирный. Но солнце над головой — не гарант безопасности. Чимин тому прямое доказательство. — Обожаю, когда ты включаешь свой мозг, — сладко, плавно, абрикосово тянет Чонгук, пока Пак думает, что ему пора и впрямь буддизм принять. Потому что то спокойствие, которое требуется на мужчину, должно быть религиозным. Созерцательным. — Это значит да. — Это значит да. — Где она состояла? — Снейкхэдс. — Долг ее? — догадывается Чимин, щурясь от солнца, проникающего в машину. Глядя на разбитые костяшки Чонгука. Глядя на то, как сухие жилистые пальцы сдавливают руль одной рукой. Глядя на то, с какой спокойной силой он это делает. Этим рукам есть тысячи применений. И каждая в голове Чимина сходится на собственном теле. У него слишком возбужденно-раздраженный настрой перед работой, надо успокоиться. А чтобы успокоиться, надо не смотреть на гребаные рук… — Да. — А сама мама? — тут уже Чимин понимает — лезет в личное и не публичное. — Хер знает — в могиле, наверное. Но надеюсь, что нет, — пожимает Чонгук плечами, останавливаясь у пешеходного перехода. Отбивает ритм ненавязчивой песни по радио и приходит к выводу, что песни на дисках Чимина все же были гораздо лучше. У него есть вкус. И в одежде, и в музыке, и во всем. — То есть она пропала, нагадив своим же? — чуть хмурится парень. — Поэтому долг теперь на тебе как ее отпрыска? — В точку, — кивает мужчина. Не выглядит он травмированным мальчиком, запертым в теле взрослого мужика, хотя ситуация та еще дрянь. — Ты точно не ее грохнул по неосторожности? — Грохнул без осторожности. Шутит. Теперь точно шутит. Пак надеется. Ему хочется в это верить. Но когда дело касается Чонгука, тут уж точно не знаешь, во что стоит верить, а верить ему придется. Если не в слова, так хотя бы в возможности, потому что он водить умеет. Резко, грубо, но хорошо. — Не думал ее найти? — Чимин решает счесть слова про убийство шуткой и остановиться на варианте с пропажей. Чонгук стреляет в него удивленным взглядом, давя на педаль газа. — Зачем? Она дала мне все, что смогла. Даже больше, чем в ее обстоятельствах следовало бы, поэтому просто надеюсь, что где-то там она давно живет себе мирно и счастливо. — И зла за долг ты не держишь? — пришло время Чимину гнуть брови в неверии. — Неприятности это, конечно, доставляет те еще, но когда живешь с этим долгом всю жизнь, то привыкаешь. Это, очевидно, не то, к чему хотелось бы привыкать. Вряд ли люди, растущие в семейных долгах, пылают счастьем и жизнерадостностью, но Чонгук выглядит так, словно занял очень простую позицию. И Чимин ее озвучивает: — Типа, не можешь изменить ситуацию, так измени отношение к ней? — Чон ему в ответ кивает. — Какой изначально был долг? — Точно не знаю, но около полутора ляма. — Пиздец. — У меня по жизни одни погони, только не за автобусами, — усмехается мужчина, а Чимину ничего не остается, кроме как согласиться с легким смешком: — Знакомо. Только у него погони не от долгов, а от ментов, которые каждый день дышат в спину. И не только они. Да уж, дерьма Чонгук в своей жизни явно нахапал многовато, как и большинство тех, кто в Гонконге в нынешнее время живет. — Как думаешь, пропустить? — Чон глядит на человека, который хочет перейти пешеходный переход вдали. Улыбается своим бродячим шапито. Всеми конями с попонами, дрессированными тиграми и свернутыми в узел акробатами. — Нет, дави, — фыркает Чимин. И Чонгук разгоняется. — Блять, это был сарказм! — тут же орет Пак и со всей силы бьет мужчину в плечо, который вовремя тормозит перед бедным напуганным пешеходом, что чуть сердце свое не выблевал. А придурку смешно, он показательно морщится, протягивая: — Ау, какой ты грубый, — потирает плечо, завернутое в кожанку с цветами, и слишком очевидно пытается не заржать. Чимин прислоняет сложенные в молитве руки к носу, сползая по сиденью вниз. — За что мне это… — Нечего было кого попало в багажник тащить, мышонок. И правда нечего было. Пак облажался. В наказание переродится в следующей жизни этой самой мышью, хвост которой придавят мышеловкой и отправят на съедение первой же попавшейся кошке. Если другая жизнь и существует, в ней кошкой выступит Чонгук. Кошки-мышки, мышки-кошки. — Сердце на месте? — ерничает мужчина и спокойно едет дальше. — Заворачивай на этой улице направо, увидишь надпись среди миллиона «Carry», тебе туда, — устало бормочет Чимин. — Сердце и не такое выдерживало, но тебя хочется убить, — без какой-либо интонации заявляет парень. — Чтобы меня убить, надо постараться. — Я мог это сделать еще вчера. — Что ж не сделал? Меньше мороки, — Чонгук косится на Пака, упивается его сию секундным приступом. — А с телом больше. И я хотел тебе помочь… — Все, лучше даже не напоминай, иначе я вспомню, что хотел тебя грохнуть сразу же, как освобожусь, — тянет улыбку Чон, но на сей раз она кажется Чимину темноватой. — Уже не хочешь? — выгибает парень бровь. — Уже нет, — это радует. — Но конечности тебе переломать — да, — а вот это не радует. Порой Чонгук говорит страшные вещи. Одной своей фразой он умеет вернуть в реальность, сломать навесу, под которой они оба сидят, обналичить свою миниатюрную заботу в виде жареного риса, флиртующих подъебов, и Чимину становится непозволительно неприятно. Казалось, такой и был изначальный договор. Ничего за его рамки не выходило, но слышать это до омерзения неприятно. Нет, Пак не ожидал, что к нему проявят милосердие, узнают получше и все в таком духе… Он не ожидал, он надеялся. — Это что за надутая рожа? — возвращает себе былую непринужденность Чонгук, замедляя машину, чтобы рассмотреть среди вывесок необходимую. — Так выглядит мое лицо, — спокойно отвечает Чимин. Он это спокойствие имитирует. — Нет, твое лицо выглядит, как сочная кисло-сладкая вишня, облитая сливками, а сейчас она превратилась в сухофрукт, — прямо говорит Чонгук. Издевается. — Обиделся на меня? В Чимине проклевывается, но пока не вылупляется бесперый подросток, обиженный и едкий. Он не хочет таким быть. Он не хочет таким быть рядом с мужчиной, который и так кличет его бесполезным мальчишкой, бьющимся обо все, хотя при Чоне это было раза два от силы. — Нет. Есть истина, и на нее обижаться невозможно, — о, Чимин сейчас звучит отвратительно. — Не дуйся, бантик, у каждого контракта есть свои минусы, — с напыщенной заботой говорит Чонгук, которому не хватает только Пака по головке похлопать. Пошел ты нахуй, Ян. Век бы тебя Чимин из наручников не выпускал. В наручниках тебе самое место, в клетке тебе самое место, герой тюрьмы, кандалов и изоляторов. — Вот сервис, — пальцем Пак указывает на вывеску, сглатывая булыжник в глотке. Чонгук вкатывает бедную машину в распахнутое на всю улицу помещение, которое кишит вывесками, плакатами, все стены от начала до конца забиты вырвиглазными граффити, но к такому быстро привыкаешь. Опель замечает какой-то растатуированный мужик, вытирающий грязные руки тряпкой, и Чимин выходит из машины. Отбивает каблуками эхо по бетонному наливу. — Ну и где ты так угораздился? — мужик сразу же идет осматривать разбитую фару с вмятиной, пока Чонгук захлопывает дверь водительского сиденья. — В копов бухой вписался, — прямо говорит Чимин. Работник на Чона внимания никакого не обращает, как и парень не объясняет ни кто это, ни что это. Либо тот никак с преступностью не связан, либо доверяет. — За сутки исправишь? — Мне твой опель уже жалко. — Тут надо пожалеть мой кошелек. Почини и выставляй на продажу, — машет Чимин рукой, чуть скорчившийся, словно видеть эту машину больше не хочет. — Наигрался? — ухмыляется мужик. — Ты свои вложения продажей не окупишь, сразу говорю. — Мне уже плевать, выстави за семьдесят тысяч. — Без проблем. Улетит, как милая, — хмыкает мужик, и Чимин ему благодарно кивает, зашагав к автомобилю. Чонгук через лобовое видит, как парень достает документы на машину, права и прочие вещи, запихивает их, кажется, в свой чемоданчик, и выходит вместе с ним. — Давай тогда, этот кошмар на тебе. Позвонишь, — выпячивает мизинчик с большим пальцем на манер трубки. — Пошли, — кивает Чонгуку. Тот лишь говорит: — Быстро все решилось. Он же не просто механик. — Не просто, — улыбается Чимин. Вот и все ответы. Достав из кармана старый кнопочный телефон, Пак смотрит на время и ускоряет свой ход. Цокает своими каблучками и трещит подвесками. А Чонгук всегда пялится в открытую и никогда этого не скрывает. С искусством у него разговоры всегда были на «Вы», но когда дело касается Чимина, в голове вихрь различных параллелей и ассоциаций. Они сливаются с прохожими на улице, с машинами, гудящими в пробках, и Чонгук спрашивает, когда они огибают валяющееся прямо посреди тротуара развороченное мусорное ведро: — С кем ты работал? — Работаю все еще. И надеюсь, что перестану, — с плохо скрываемым омерзением. — Поэтому сегодня я один, потому что ты пока ни за кого не считаешься. Все машины гонятся попарно, обычно двумя или тремя людьми, мы работаем слаженной цепочкой, но у меня в напарниках Джет Шан Ди, — чуть ли не выплевывает Чимин, сворачивая на более узкую тихую улицу, где проезжую часть оккупировали припаркованные машины. — Это плохо, — якобы со знанием дела кивает Чонгук, заинтригованный куда больше происходящим. — Это прямо очень плохо. Он болтун, каких поискать. Он и ублюдок, каких поискать. — Не стремно тебе рассказывать мне обо всем этом? — выгибает Чонгук бровь, когда Чимин останавливается у мусорки, средь высоченных офисных зданий. Неподалеку курят работники, одетые почти так же, как сам Чимин, только не столь броско. — Я тебе еще и на практике показывать буду, — усмехается Пак, протягивая мужчине чемоданчик с намеком. Тот его принимает в руки. Тяжелый. — А если под конец я решу смотаться? Накатать заяву? — щурится мужчина, но своими словами Чимина не пугает. Тот достает из кармана пиджака пачку сигарет. — Куришь? — Нет и тебе не советую. — Как скажешь, — и, зажав коричнево-розовыми губами фильтр, поджигает кончик зажигалкой со стразами. Чонгук с упоением наблюдает, как пальцы, обтянутые перчатками, освещаются огнем, как Чимин затягивается, и, блять, специально выдыхает мерзкий дым ему в лицо. Чон вовремя прикрывает веки, набираясь терпения. — Какую бы ты заяву ни накатал, все равно дело замнут. Вреда ты этим мало причинишь. Захочешь меня сдать? Сдавай, весь город и так знает, что я пизжу машины, — внимательно смотрит в глаза Чонгука, который осмелился ему пригрозить, хоть и чисто теоретически. — Только в седьмом отделе по угонам тебя развернут пинком. — Там ваш человек? — догадывается Чон, усмехаясь. — Нет, — непринужденно отвечает Чимин, похлопав невинно глазками. — Там просто человек, который тоже любит деньги. — И кто он? — Глава отдела по угонам. Так что, — стряхивает пепел на асфальт, — даже если захочешь сдать, то, к сожалению, я знаю, как ты выглядишь и даже знаю форму твоего нестоячего члена. Тебя найдут и грохнут. Зато от долга отделаешься, — склоняет голову набок. Игриво. Чонгуку бы его шею свернуть. А глазки-бантики сверкают. Яркие, красные, темнющие изнутри и такие насыщенные снаружи. Чонгуку бы его коснуться, по заднице для профилактики надавать, нацепить ошейник и придушить к чертовой матери. Сексуально и также насыщенно, чтобы сытость пришла. Выгнать из Чимина все оттенки грусти, забрать себе и потопить, потому что в мужчине таким чувствам не выжить, как пингвинам в Африке. Чонгуку категорически не нравится то, что внутри паренька сидит. Причем сидит так уперто. Где-то на глубине, до которой надо докопаться. И ему интересно, что на этом дне лежит себе преспокойно и не двигается. — Придется мне довериться, — отвечает Чон. — Даже если потом я тебя обману. Потому что между ними нет ничего, кроме слепой веры. — Пока не доверюсь, не узнаю. Строится ли доверие на взаимной угрозе жизни? Навряд ли. Шатковатый очень фундамент, но они по-прежнему продолжают на нем удерживать равновесие, и неизвестно, потеряют ли его в конце. Все, тяжким трудом заработанное, в один миг может рухнуть. — Пошли, — Чимин выдыхает дым, бросает бычок сигареты в мусорку и мирно продолжает шагать вдоль улицы. Неподалеку паркуется красная хонда. Из нее выбирается женщина в строгом костюме, блокирует ее, и они с Чонгуком просто проходят мимо, дальше, а потом вдруг Пак стопорится в нескольких метрах. — Все. — А? — не понимает, к чему это было сказано. — Сейчас она уйдет в свой офис и мы вернемся обратно, — разворачивается Чимин на каблуках с легкой улыбкой на пухлых губах. Ему нравится видеть недоумение на лице Чонгука. Тот оборачивается, глядит вслед удаляющейся от них женщины. — Ты что-то сделал, так? Чимин вытаскивает из кармана маленькое устройство. Оно похоже на брелок от машины всего с двумя кнопками. Пак лишь легонько выуживает его, чтобы просто продемонстрировать, а после убирает обратно. Забирает из рук Чонгука свой портфель. — Специальное записывающее устройство. Способ работы простой — когда человек блокирует свою машину, я в этот момент нахожусь неподалеку, чтобы вовремя нажать на кнопку и считать сигнализацию, — Пак выглядывает из-за плеча мужчины, чтобы проверить, ушла ли женщина. Ушла. — Почему именно она? — Чон выражает неподдельный интерес. Ему нравится то, в чем он не разбирается, а от угонов он действительно далек. — Я следил за ней пару дней. Она приезжает в одно и то же время и торчит на работе до победного. Паркует машину всегда на этой улице, когда места есть свободные. Но мы еще подождем на случай, если она вернется или что-то забыла, — объясняет мирно Чимин, и тут до Чонгука доходит: — Ты собрался угонять машину сейчас? — А ты хочешь назначить угон завтра в шесть вечера? Чимин сейчас действует абсолютно спонтанно. Ни о чем совершенно не предупреждает. И видит, как глаза Чонгука загораются опасностью, эффектом адреналина, потому что тому не дают даже секунды на раздумья. Никакой теории, никаких предпосылок, никаких предупреждений. Пак бьет неожиданностью. — Время угона две-три минуты. Максимум — пять. Это в пиздец каких критических ситуациях. Поэтому все, что будет происходить дальше, ты впитываешь и всасываешь, как губка, я не хочу разочаровываться в твоих мошеннических навыках, родной. Каждую мою просьбу ты беспрекословно исполняешь, — Чонгук смотрит ему в глаза и в рот. Смотрит остервенело и возбужденно. Смотрит, как губы Чимина шевелятся. Время замедляет свой ход. Время перестает существовать. — Камеры? — Чонгук смотрит теперь только в его рот. — Мы в слепой зоне, — коротко отвечает Пак, выглянув из-за его плеча. — А еще мужчины уходят. Ты на пассажирское, — и обходит мужчину стороной. Знакомое биение сердца у обоих. Даже если доверия между ними нет, но вот звенящая ясность одна и та же. Мир сжимается до одной точки. Каждый удар сердца становится взрывом динамита, а зрачки распахиваются, впитывая в себя опасность. Биение сердца и никакой, совершенно никакой трясучки рук. Чимин спокойно и вальяжно подходит к красной хонде, будто это он владелец, а Чонгук приближается к пассажирскому сиденью справа. Один щелчок из кармана — машина открывается, и они одновременно садятся внутрь. С этого момента песочные часы на скорость переворачиваются. Чон укладывает чемодан себе на колени, и Чимин без грамма страха и сомнения открывает его. Действия механически отработаны до идеала. Две-три минуты. Не больше. — Это глушилка, — берет небольшое устройство по форме, как механический плоский кирпич, щелкает какие-то кнопки на нем. — Она не позволит отследить местоположение машины, и сигнализация у женщины не сработает, — закидывает предмет на заднее сиденье и сразу же берется за новое. — А вот это — системный трекер, — Чимин одним легким движением прислоняет почти такое же устройство, но только меньше, под руль машины, и тот прилипает, как на магните. Горит тремя красными точками. — Это, если говорить по-нашему, заноза, — Пак берет из чемодана одну из множества отверточек, на конце напоминающих ключ от машины. — Каждая заноза подогнана под определенную марку машины, они все разные. А внутри занозы одноразовый чип, — Чимин вставляет ее в ключ зажигания, бьет сильно по рукояти, чтобы протолкнуть глубже внутрь. — Сигналы с этого чипа передаются на трекер, и на тот записывается кодовая сигналка машины, — поворачивает отвертку вправо, потом влево, потом опять вправо и вновь вправо. — Трекер видишь? — Чонгук бросает взгляд на устройство, прикрепленное под рулем. — Горит теперь зелеными точками вместо красных. Значит, все, — машина как по щелчку пальцев заводится, вибрацией бьет по телу. Чимин вытаскивает занозу, бросает в чемодан, достает из него ключик. — Это болванка — просто фейковый ключ для вида, — вставляет его в ключ зажигания и выкручивает руль, чтобы сдать назад и начать выезжать с парковки. — Конец истории. Никаких разноцветных проводов, никаких сцеплений, никакой херни, если ты успел об этом подумать. Чонгук молчит. — Достань рацию, — приказывает Чимин, и Чон послушно исполняет. — Включай, захлопывай чемодан, убирай в ноги, а рацию держи при себе, она полицейская. Если машину вдруг объявят в угон, я об этом должен знать. Чонгук очень, очень исполнительный. Настраивает быстро волну, из которой начинают греметь чужие голоса, без лишних просьб пристегивается, а вслед за ним и Чимин, и тот выруливает с парковки на шумную улицу. Без резкости, без напряга, без каких-либо нарушений. — Камеры по всему городу практически разрушены, их мало, но они по-прежнему есть. Никто никогда не застрахован от того, что нас стопорнут просто по приколу, хоть такое и редкость. Нарушать в данной ситуации, как ты понимаешь, нельзя. Если и стопорнут — ты говоришь, что просто попросил себя подвезти и ты ничего не знаешь о машине. Цель сейчас самая опасная — без происшествий доехать до гаража — по всему городу у меня их ровно три. Они не мои, я их просто снимаю. Это перевалочные пункты до разбора машины, — рассказывает Чимин коротко, по делу и кристально понятно, ведет с осторожностью, и вдруг бросает взгляд на играющую песню. Все, что говорит Чонгук, это: — Ну и дерьмо у нее играет. Пак жмет на кнопку, диск выходит из дисковода, и Чимин небрежно кидает его на заднее сиденье: — Согласен, у меня вкус лучше. И тишина, разбавляемая шумом рации. Ничего про угон. Они едут так в течение минут шести-семи, прежде чем Чимин подает голос: — Комментарии будут? — сердце бьется бешено. Оно всегда такое. А руки холодные, ровные, хирургические и абсолютно трезвая голова. — Тебе в подробностях описать? — без лишних эмоций спрашивает Чонгук, глядя в лобовое стекло. Смотреть на Пака сейчас категорически нельзя. — Как угодно. — Значит, я представляю, как слизываю, наконец, твои злоебучие тени с век, впиваюсь без единой нежности в твои губы, желательно, сразу с языком, потому что терпение у меня иссушается; натягиваю на шею твои цепи-цацки и ебу в первом же попавшемся месте, сплюнув на наш договор, но если кончишь мне в рот, то сплевывать не буду — это честь, которую я понесу с гордостью, — Чонгук поворачивает голову в сторону Чимина, не отрывающегося от дороги, и улыбается. — Удовлетворительно? — Да, но меня ты еще не удовлетворил. — Одно твое слово, — прямо припечатывает мужчина. И колени от его слов, вопреки разуму, косятся, разводятся, как чертовы мосты, натягиваются, давят, скулят по чужим касаниям, о которых Чимин лишь слышал, но на себе не чувствовал. Пак понимающе мычит, чтобы не прорычать, и отвечает: — Очень интересные подробности. — Это была краткая выжимка. Сука. — За пять лет чтения книг у слога Достоевского подробным описаниям не научился? — Тебе очень не повезло, что эти пять лет сошлись на тебе, — качнув головой, Чонгук удерживает улыбку на губах. Удерживает насильно. Отнюдь не по-доброму. — А если бы не сошлись? — провоцирует Чимин опасно и дальше. Сворачивает с улицы на главную широкую и кипящую активным ходом дорогу. — Думаешь, я скажу, что это ничего не поменяло бы? — интонация Чонгука не меняется и игривой не становится. — Молодец, бантик, правильно думаешь. И все же Чимина кроет ломкой. Эта сущность в виде мошенника за пассажирском заразила его истекшим сроком годности, даже не покусав. Некстати думается: а каково бы, если бы покусав? Если зубами своими ровными в шею — игриво, игристо, шампанисто. Если языком шершавым по коже до боли и без боли, всем и сразу. Руками по телу в крепком сжатии, духоте, поте, животном желании и жажде. Как в пустыне, тоскующей по вода. Но это думается не Чимину, это думается его члену. Член его, неразборчивый, что-то в этом мужике недоношенном нашел, а сердце притащило лопату, чтобы откопать и вытащить наружу. Искатели, блять. Чертовы сраные предатели. Стоят над Паком, а возглавляет их команду Чонгук, руководящий процессом археологических раскопок. — Сколько лет ты этим занимаешься? Вот и меняется у Чона постановка вопроса. Вместо подъеба про месяц мы перетекли в года. Чимину это даже льстит. — Три года. После выхода из тюрьмы рухнула вся моя жизнь, я смог закончить школу к двадцати, но в университет меня из-за срока не приняли, — это лишние подробности жизни, и все равно Чимин ими делится, хоть и с легким отторжением. Давит на педаль газа, перестраиваясь в соседний ряд. — Тогда начались самые сильные проблемы, и поступить куда-то было тяжело, система образования рушилась, а людей тупо массово сажали. Я вступил в Шуйфонг из-за папы сразу после отсидки. — Чем занимался? — По мелочи. Мне всего было семнадцать, к делам меня не подпускали. Мелкие кражи, мошенничество, слежки, подделка документов. Меня брали на угоны, но сам лично ими не занимался до поры до времени. И вот я здесь, — усмехается Чимин, говоря спокойно, потому что нет уже смысла жалеть о том, что случилось. На сожаления у него еще целая жизнь впереди, если той не суждено резко оборваться. — Я ничем не похвастаюсь. — Ты чокнутый, — вдруг возвращается к своей фразе Чонгук, но говорит без негатива. Скорее с удовлетворением. — Можешь этим похвастаться. — Это стартап для замужества? — смеется Чимин, бросив быстрый взгляд на Чона. Они минуют пост полиции без задержек. — У тебя стальные нервы, конченая смелость, и, раз ты за все эти годы еще не сел по делу, то и умение выкручиваться тоже. Мы прекрасная пара, не вижу преград, — то ли шутит, то ли серьезен. В любом случае всерьез его слова Пак не воспринимает. — Я не горжусь тем, что делаю. Это моя работа и искусство техники. — Еще и при этом моральные качества сохранил, — сам себе проговаривает Чонгук, делая какие-то одному ему известные пометки в голове. — Выйдешь за меня? Придурок. — Никакой свадьбы до секса, — смеется Чимин, и Чон поворачивает голову в его сторону, глядя на то, как ярко парень растягивает губы. Настолько широко, что глазки превращаются в рубиновые сверкающие щелочки. — Решаемая проблема. — Я подумаю, — кивает Пак, хихикая. Смех его — тягучая сливочная конфета. Чонгук вспоминает сгущеную ириску, вкус которой фантомно держится на зубах и никак отлепиться не может. Чимин вылез из киндер сюрприза, а Чонгук из его багажника. — На дорогах все равно есть камеры, — озвучивает очевидный факт Чон через минут пятнадцать. — А там, где гаражи, их нет, — мирно отвечает парень, заезжая в старый потрепанный район, в котором разрухи больше, чем жизни. Плетутся зомби вместо людей, все обвешено ветхими балконами, кондеями. Они едут по неровной дороге, и параллельно с этим Чимин достает из кармана ключ. — Открой гараж, — просит, когда машина тормозит у одной из потасканных железных коробок, а сам следит за количеством бензина. Чонгук просьбу выполняет, поднимает ворота и ждет, когда Чимин заедет. Опускает, погружая помещение в кромешную темень, и щелкает по выключателю. Поджигается машина с оборудованием в гараже. Пак выходит с чемоданом, цокнув каблуками, бросает тот на стол, открывая за заклепки. — Догнать машину до гаража, а потом до разбора — самая геморная история. Если меня сдадут, то либо здесь, либо там могут ждать копы, плюсом стопорнуть могут прямо на дороге, — рассказывает Чимин, доставая устройство и поясняя его предназначение: — Это — сканирующее устройство для GPS отслеживания. Осматривай пока машину, вдруг у нее что-то есть, — просит, открывая все двери и проходясь устройством по каждому клочку сиденья, пола, потолка. Абсолютно по всему, пока Чонгук выворачивает бардачок. Ничего, кроме документов на машину, прав и всякого барахла. — StarLine, все дела? — интересуется. — Хоть что-то из них не бесполезное? — Не все бесполезное, но StarLine — полная хуйня, — усмехается Чимин, и скан начинает пищать. — Серьезно? — щурится. Пак забирается с коленями на заднее сиденье, откладывая устройство. Чонгук наблюдает за тем, как парень достает из кармана складной ножик и принимается с треском кожи резать подголовник сиденья. — GPS? — мужчина захлопывает бардачок, выходит наружу, чтобы осмотреть багажник. — Ага, — Чимин лезет пальцами внутрь набивки, пытаясь нащупать жучок. — Ты угонял машины спонтанно? — Разумеется, — парень находит устройство, кроша жалкий чип в руках. Он осматривает чехлы на сидениях, все, что находится под ними, за ними, и вдруг со стороны открытого багажника доносится: — У нее здесь канистра с бензином, пакеты с вещами, а еще в целлофане пачка денег. — Поздравляю, теперь это наши деньги, — Чимин выбирается с задних сидений, поправляет местами задравшийся пиджак, шагая к Чонгуку, который проходится пальцем по связанной резинкой стопке, кинув: — На сколько ставишь? Пак становится впритык к нему. Пачка тонкая, но в ней купюры по пятьсот. — Тысяч сорок, — сощуривается. — Тысяч пятьдесят. На что спорим? Азарт и тысяча чертей, так? — Если ты ближе, все эти деньги уйдут тебе на долг, — Чимин отходит от Чонгука, который с легким прищуром глядит на него, пряча свернутую пачку в карман кожанки и застегивая его. — Чересчур щедро, не находишь? Чимин понимает это. Это очень крупная сумма. От такой грех отказываться. Но Пак лишь подходит к узкому верстаку в гараже, на котором стоят сложенные стопки поддельных номеров на магните. — Если продуешь, делим пополам, — бросает парень, хватая номера. Приделывает их спереди и сзади машины, пока Чонгук наблюдает за его действиями. Такие махинации объяснений не требуют, все и так ясно. Чтобы копов запутать на случай чего. Из салона бухтит на высокой громкости радио. — А теперь салфетку с антисептиком в руки и подчищать весь салон, — Чимин останавливается вблизи от Чона, с заигрыванием глядя в его глаза. Терпеливое ожидание между ними готовится взорваться, но приходится держаться. — К сожалению, наши данные есть в базе, мы два зэка, — лопает Пак слова на языке. Чонгук уверен — шипит. — Ты очень хорош в грязных разговорах, знаешь? — осматривает Чон чужое вылизанное под яркую обертку лицо. — Я не только в таких разговорах хорош, знаешь? — улыбается Чимин ему в лицо и нервничает вдруг сильнее, чем перед угоном. Нервничает под пристальным взглядом, жрущими его глазами. И не колеблется, когда резко приближается, клыками коротко впивается в шею Чонгука, оттянув на себя. Всего за секунду. Режет зубами по смуглой коже, и с улыбкой отходит назад, оценивая замирание Чона. Лучшая попытка не сорваться — потерпеть. Липко. Мягко, что пиздец. Производство гребаного зефира, масляных сладостных духов, и мужчина с упоением принимает это жжение на шее, запоминает наизусть ребристое скольжение зубов, чувствует остатки легкой липкости помады на коже. Чонгук виснет, как и положено допотопной развалине, а Чимин отбивает каблуками ритм по сердцу, обходя машину. — Тряпки в зубы, — и улыбается невинно, мягко, полчищем маленьких бесят. Чон усмехается, толкает в легком пьянящем раздражении язык в щеку, и подчиняется вопреки своей натуре. Чимин достает из чемодана пачку салфеток на спирту, беря себе сразу несколько, а остальное впихивая Чонгуку. Он этой сучке позвоночник разрушит так, что потом ни один нейрохирург не соскребет заново. — Зачем стирать отпечатки, если могут стопорнуть и сразу понять, что к чему? — пытается Чонгук переключиться на рабочую тему, быстрыми движениями протирая каждый угол машины, которого они с парнем касались. — А если тачка заглохнет по дороге? — резонно. — Если такое случится, ее придется бросить. У меня уже был такой случай — я угнал у женщины машину, проехал улицу, и она сдохла. Пришлось ее кинуть, а хозяйка оказалась дотошная — подняла весь отдел, чтобы сняли отпечатки, и мне пришлось крупно раскошелиться, потому что я забыл протереть какой-то угол, и на меня вышли, — рассказывает Чимин. Они с Чонгуком выбрасывают салфетки в мусорку, и последний открывает гараж, когда парень усаживается на водительское, сдавая резко назад. Время — деньги. Без преувеличений. Мужчина закрывает гараж, запрыгивает в машину и передает ключи от него. — Зачем тебе напарник, если сам прекрасно справляешься? — пристегивается Чонгук, запоминая все места, которых касается, чтобы в случае чего протереть, а Чимин выруливает с улицы. Он обращается с машиной, как с кораблем. Плавно, мягко, местами резко, идеально чувствуя габариты, несмотря на то, что пересел с опеля на тяжелую машину. — Потому что он обязан быть, — выделяет Пак слова. — Я могу угонять один, получу за это больше денег, но и абсолютно вся ответственность на мне, а правила простые — «подставляются все». Я не собираюсь тащить всю вину в случае форс-мажора на себя. Обычно ситуация обстоит так — например, я угоняю тачку, мой напарник в это время садится в свою рабочую машину, мы с ним едем, доезжаем до гаража и пересаживаемся, меняемся местами. Иначе говоря, несем ответственность поровну. Могут принять либо его, либо меня, и там уже разбираемся по ходу дела. Бывали и случаи, когда мне проходилось всю дорогу гнать машину, но деньги в итоге все равно делятся пополам. — Хорошо, и какой толк от меня? — не понимает Чонгук. — Смысл мне подставлять свой зад, если в любом случае расплачиваться тебе? — Это инвестиционные вложения, пока не врубишься в суть дела. Я очень хороший учитель, — пускает Чимин смешок, выезжая на главную дорогу, где либо все, либо ничего. Либо удача, либо ее отсутствие. — Ты быстро врубишься, если захочешь, я в тебя верю. Это даже легко. — Конечно, — кивает с умным видом Чонгук. — Через теорему слюнявого минета, два косых еблета и синдром туретта. Как я раньше-то не догадался. — Не ерничай. — Все куплено, так? — Чимину определенно нравится, когда мужчина задает правильные вопросы. — Новичков в эту сферу не пустят, — так уж работают правила. Если полиция куплена, ей нахер не нужны новые люди. Они дерут деньги со старых, своих. — Да. Глава отдела по угонам — господин Ван — посадит таких ради статистики. Так что тут либо работать с нами, либо не работать вообще, — Пак мирно едет по дороге и надеется, что все просто пройдет хорошо. — У нас разные люди занимаются разными машинами: низким, средним и высоким классом. Я занимаюсь обычно средним, иногда высоким в зависимости от того, на что спрос. Угоны не происходят по приколу — угоняются конкретные марки машин, нужные разборщикам. — За сколько разбирается машина? Чимин улыбается. — Сутки — ее нет. — Потрясно, — усмехается Чонгук. — И что по прибыли? Я знаю, что денег дохера, но явно не настолько. — Сами угонщики зарабатывают не так много, как хотелось бы, — отвечает Чимин правду. — Занозы, сигналки, трекеры, чипы — на все уходит прилично так бабла. Плюс аренда гаража и деньги ментам в случае чего. — Это не проплачивается триадой? — выгибает Чонгук бровь. — Проплачивается на начальных этапах, как вложения, которые ты обязан окупить. Если тебе доверяют, то дальше ты в более свободном плавании и никому ничего не должен. На это заключается отдельный договор. Хочешь быть с Шуйфонг повязанным до самой смерти — это другой разговор, там абсолютно все ими проплачивается, а ты сидишь на коротком поводке. — А ты не хочешь, — догадывается Чон. — Нет. Я могу выйти из бизнеса, если очень сильно захочу. Меня, скорее всего, отпустят, потому что знают, что я никого не сдаю и за свои проебы всегда расплачиваюсь сам. Даже если сдам — меня потом прихлопнут, — невесело усмехается. — Шуйфонг всегда следит за чужими действиями, это же их бизнес, оно и понятно. — А если ты не сможешь расплатиться и сядешь? — Меня похлопают по головке за преданность и позаботятся обо мне, — серьезно говорит Чимин. — Если человек принимает удар на себя и садится, то Шуйфонг заботится о тех, кто остался у севшего на воле — семье, например. Следит за их сохранностью, дает им деньги и нагревает тебе подушку безопасности. Один из моих напарников сидит уже два года, а наши заботятся о его пожилой матери. Помимо этого, ему капают деньги с казино. Это все — уважение его молчания, компенсация срока. Когда выйдет — родные живы-здоровы, а под подушкой бабло. Удобно. Чонгук гортанно посмеивается. — Охуенно. А я отсидел пять лет без бонус-пакета. — Увы, — усмехается парень. Чон достает из кармана тонкую пачку денег и шелестит купюрами, считая их. Чимин спокойно ведет машину в тишине, разбавляемой звуками рации. Ни слова про угон. У молчания есть звуки. У молчания полицейские голоса, хруст бумажек, на которых строится жизнь, и гудящий, кишащий преступностью Гонконг. Пак объезжает полицейский патруль, который разбирается с крупной аварией из трех машин на перекрестке, и Чонгук лопает тишину между ними: — Шестьдесят пять. — Твои, — спокойно принимает проигрыш Чимин. — Веришь мне? — выгибает Чон бровь. Каковы гарантии, что он не наебал парня сейчас, чтобы деньги себе забрать? — Да, верю. Перепроверять не стану, — и добавляет: — Если же ты мне и наврал, то не мне за это нести ответственность, — не дожидаясь ответа, которого, впрочем, и не следует, Чимин лезет в карман, чтобы достать свой кнопочный телефон. Дожидается конца гудков. — Я буду минуток через… Пять. «Жду». Они доезжают в остаточном молчании до мертвого тихого района с жилыми многоэтажными зданиями вдалеке от центра. Он кишит какими-то ларьками в самом низу, машинами, припаркованными как получится, пасет сточными трубами. Чонгук замечает на потесанном здании ярко-горящие иероглифы даже при свете дня. Место, куда они взъежают, это подземная парковка. Шлагбаум поднимается, и Чимин съезжает спокойно вниз. Но когда предстоит заехать на саму парковку, Пак останавливается у будки с охранниками, опуская окно. — Здрасьте, госпожа, можно ключики? Заляпанное наклейками и разводами окошко открывается, и оттуда тянется женщина лет пятидесяти, гремя ключами с подвеской из яркого атласного красного банта. Чонгук едва сдерживает шутку. Сдерживает умиление. Он редко его испытывает, но не умилять Чимин физически не способен. — Ты решил продать опель? — удивляется женщина. — Наконец-то, — улыбается ей Пак, принимая ключи. Машет ей пальчиками, обтянутыми перчаткой. — Хорошего Вам дня, — давит на педаль газа, рассекая парковку. Машины на ней явно дороже, чем кричит внешняя обертка района. Вымытые, блестящие, некоторые из них обклеены узорами. — И тебе, золотце! — кричит женщина, закрывая окошко. Чимин пролетает по парковке. Они заворачивают за колонны и упираются в обычные железные ворота в цвет стен — такие же серые, тусклые. Но стоит им начать открываться с помощью двух мужиков, они попадают в совершенно иной мир. Звуки сразу же наваливаются горой: распила, гремящей техники. Парковка выворачивает себя наизнанку и здесь, в ее утробе, горящий металл, штабеля капотов, дверей и искореженных бамперов. Серость сменяется ярким карнавалом: все стены расписаны драконами, гоночными трассами и светящимися иероглифами, словно их нанесли фосфором. На каждой стене и колонне нет свободного места — одни плакаты — рваные, мятые, живые, с изображением оголенных девушек. С потолков свисают гирлянды китайских фонариков, подвешенных на проводах. Играет на всю музыка. Глухо стучат молотки, шипят сварки, искрят разбираемые машины, и сотрудники, оря и переговариваясь друг с другом, мотаются туда-сюда. Красное озеро. Чимин проезжает внутрь, паркуя машину на свободном месте, и по капоту хлопает лысый мужчина, зажимающий в зубах сигарету. Пак открывает настежь дверь, а сам пока убирает системный трекер и глушилку в чемодан. — Успешно? — заглядывает мужчина внутрь хонды. — Успешно, — улыбается ему Чимин, а после комментирует присутствие постороннего человека в машине: — Это Ян, он со мной, — кивает на Чонгука спокойно, и тот коротко кивает мужчине в ответ. На его лысине извиваются татуировки цветов. — Джет не объявлялся? — Чимин выбирается из машины, когда со всеми приборами покончено. Чемодан захлопывается. Пак встречается глазами с Чоном, намекнув ему выходить. — Кстати, о нем, — начинает мужик, прислоняясь к капоту. Чонгук осматривается. Ярко. Горяще, кричаще, и, стоит мужику шагнуть в сторону, как к хонде подходят работники с инструментами. Разбор начинается в ту же секунду. Чон голоса не подает. Не в его компетенции вякать, когда все кишит людьми Шуйфонг. — Давай, разочаруй меня, — бросает Чимин. И нервно крутит в руках ключи от машины с красным атласным бантом и белыми камушками. Подделка, но как блестит. Аж сверкает. — Я думаю, что ждать тебе копов, — затягивается мужик. Кишит недовольством. — Он вчера бухал в баре, нажрался, как скотина, и даже до меня дошло, что он орал о вашем угоне бмв. — Понятно, — припечатывает Чимин. Спокойствие кончается в момент, как он нервно усмехается: — Обмудок, блять… О, теперь Чонгук понимает, что это за человека. Балабол. Таких обычно убивают. Избавляются от греха подальше. Закапывают так, что ни одни археологи не достанут. — Разберись с ним, пока хуже не стало, не нравится мне это дерьмо, — мужчина вытаскивает из кармана тысячные купюры, начиная пересчитывать. — Пару зубов ему выбей в профилактических целях. Нам-то насрать, но тебя он подставит однажды. Ублюдок. Держи, — протягивает парню деньги, которые тот сразу же укладывает в карман, и, хлопнув его по плечу, более неформально интересуется: — Что, машинку свою обскакать решил? — Продать опель. — Да неужели. Понятно, у них всех опель Чимина — какая-то живая легенда. — Он кто? — кивает вдруг на Чонгука, который по-прежнему молчит и делает вид, словно разглядывает помещение. В целом, он это и делает. Но когда речь заходит о нем, он бросает взгляд на Чимина, который глядит пристально в ответ своей вишневостью, летней задумчивостью. Недоверием и надеждой. — Мое. Чтоб Джета похоронить, — отвечает в итоге Пак, и мужик понимает — на замену. «Мое». Ироничное хмыканье Чонгука встает ему поперек глотки осколками разбитых бутылок. — Ну дай Бог, — кивает мужчина. — До скорого, созвонимся, — отсалютовав, он возвращается к работе. — Пошли, — бросает Чимин Чону, который без ярких эмоций смотрит на него. С задумчивостью. Странный взгляд, непонятный еще Паку. Что там, в этой голове творится? — Почему Джета не грохнут? — прямо спрашивает мужчина, ровняясь с Чимином. Его хочется схватить. Раскрепощенно, расслабленно, вжать себе в бочину, пальцами сдавить аккуратную талию, но руки Чонгук, как ему и положено пока, держит сугубо при себе. Лишь терпеливо оценивает чужие габариты рядом с собой. На каблуках Чимин повыше, но глазами все равно упирается ему в нос. Идеальная разница — до чего удобная, до чего приятная. — Я не убиваю людей, — говорит Пак громко, потому что голоса заглушаются звуками распила. — Зато я убиваю, — задорно усмехается Чонгук, шагая вальяжно, в какую-то перевалочку. Это и напрягает. Чимин не верит в убийство по неосторожности. Срок сроком, но что-то заставляет сомневаться и подозревать нечистость этого дела. Вряд ли мужчина правдой ответит на этот вопрос, поэтому Пак лишь хмыкает. — Скоро и я до убийств опущусь. И это я даже не про тебя. — Это был комплимент? — В каком месте? — они выходят на парковку, и все звуки, как по щелчку пальцем, пропадают. Серое бетонное сооружение с машинами. Каблуки Чимина отбивают в нем звонкое эхо. — Если мое желание тебя убить во вторую очередь считается комплиментом, то у тебя определенно есть проблемы с романтикой. — И что же ты считаешь романтичным? — с неподдельным интересом спрашивает Чон. — Какую цель на этот раз преследуешь? Секса на лепестках роз не будет, это отврат, сразу говорю. — Тебя не на розах трахать надо, а сливки с тебя слизывать. Чимин моргает. Моргает, не сбивается с хода, и пытается, пытается не реагировать, не фантазировать, не думать, не позволять чертовому предательскому сердцу дергаться, но воображение рисует… Сука. Манал Пак это воображение. Манал он эту прямоту Чонгука. Он за собой тоже прямолинейность замечал, но у них с мужчиной она явно разнится. — Это звучало отвратительно романтично, — Чимин пытается поморщиться, но его предает даже мимика. — Пошло-романтично, — исправляется. — Откуда я знаю, что именно ты считаешь романтикой, бантик, — пожимает Чонгук плечами. — Я… — Пак хмурится в раздумьях. — Не воспринимаю ухаживания. И романтику в общем смысле. И все из нее вытекающее. По крайней мере, в моей жизни ее явно меньше, чем секса, хотя девушкам нравилось, когда я за ними ухаживал. — А тебе? — Чонгук словно пытается понять, что имеет в виду Чимин. Только Чимин до этого момента не задумывался о значимости романтики в его жизни в плане любовном. — А мне — нет. За мной ухаживали мужчины, и мне это не нравилось. Слишком очевидно то, что они настроены ко мне романтично, вот это раздражает. Оплатить счет, подарить украшения какие-то, купить выпить, даже некоторые с цветами приходили — это настолько по-мужски очевидно, что вымораживает, — усмехается Чимин. — Не люблю чувствовать себя девушкой. Да даже, будь я девушкой, мне бы это не нравилось. Короче, даже когда за мной женщины ухаживали, я себя и то приятней чувствовал. — Как категорично, — посмеивается гортанно Чонгук. — Ты уверен, что тебе нравятся и мужчины? — подъебкой. — Мне нравятся мужчины, — уверенно отвечает Чимин. — Но вот доверия они не вызывают никакого. — И я тоже? — усмехается, задавая этот вопрос лишь чтобы парень насмешливо профыркался, как мышка, и ответил очевидное: — Ты уж в особенности. — Ты меня прям балуешь на комплименты. Чимин вздыхает святым мучеником. Кажется, что еще чуть-чуть, и он начнет молиться, чтобы Чонгуку завязал кто-нибудь рот, потому что забирает он столько энергии, сколько даже в таком активном человеке, как Пак, не имелось. Он высасывает ее одним дыханием, одними глазами. Они знакомы меньше суток, а по ощущениям, этот мужчина с ним уже целую вечность, у них ипотека, трое детей и два развода, разбавляемые жарким сексом каждый раз, как Чонгук приходит навестить пиздюков. — Куда дальше? — спрашивает мужчина, пока они идут по парковке. — Надо съездить на одну улицу, мне надо проверить машину, которую я заприметил пару дней назад, — Чимин звенит ключами, нажимает на кнопку, и Чонгук слышит, как фары одной из машин зажигаются. — Ох, нихуя себе, — выпаливает мужчина. Пак и правда его не обманул. По крайней мере, тойота супра действительно существует, материальная и красивая, подобно самому обладателю. Чертов девяносто восьмой год — столько интересного в нем произошло. Гугл, например, придумали. Чемпионат мира по футболу прошел, сняли «Титаник», пережили мировой экономический кризис и создали эту тварь. Тойота цвета запекшейся вишни, и Чонгук уже видит, как на солнце она нектарно, сочно переливается, а в тени становится темно-бордовой. На капоте извиваются линии золотого китайского дракона, вплавленного в краску, а хвост его витиевато уходит дальше по машине. Подходя ближе, Чон видит, что кресла внутри такого же бордового цвета. Мужчина никогда не был таким уж любителем автомобилей, но оценивал их по достоинству. — Скажи-ка, по какому принципу ты купил это, а ездил на перевертыше-опеле, у которого даже руль слева? — щурится Чонгук, проходясь пальцем по гладкому лакированному капоту машины. — Выебоны не люблю. И она не практична, — честно отвечает Чимин. — Что толку-то от этой тачки в Гонконге? Тесниться в два сиденья без возможности использовать ее скорость на максимум? Мне нужна просто надежная машина, которая не будет ломаться каждые полгода, про опель промолчи, — вовремя затыкает уже открывшийся рот Чонгука. — В общем, это бесполезный хлам, но я всегда хотел попробовать поездить на спорткаре. Она очень… — Красивая, — кивает Чонгук, поняв его. — Именно. Ее разве что для коллекции хранить, но таким я не занимаюсь. — Ты машины, как перчатки меняешь? — Да, — непринужденный ответ. — Я покупаю их, пробую и продаю. В позапрошлом году я поменял около двенадцати машин. Мне просто нужно было понять, что самое надежное и удобное. — И какой вывод? — Хонда. — Хонда, — кивает Чонгук, соглашаясь. Поразительная практичность. Они стоят и смотрят на японочку, пока Чимин не идет к водительскому сиденью справа. — Не боишься, что ее угонят? — спрашивает мужчина перед тем, как парень забирается внутрь. — Кто? Угонами занимается только Шуйфонг, даже Вошинво к нам не лезет особо. Если кто-то и угонит мою машину, то ему придется вернуть ее обратно, и неважно, какими способами, — улыбается мягко Чимин, и дверца со сладким звуком захлопывается. Чонгук, качнув головой, идет к пассажирскому. Очаровательный мальчишка. Руками своими пользоваться умеет прекрасно, как и своим мозгом в критических ситуациях. Это крайне радует, а еще Чонгука радует регулировать сиденье под себя, чтобы было удобнее, так как в спорткаре лишний раз не подвигаешься. Забираешься, как в атракционное кресло. Аудиосистема штатная, заводская, совмещающая в себе и радио, и проигрыватель, поэтому Чимин бросает: — Там есть диски, — гремит ключиком, заводя машину, и приятная вибрация мотора проходится по внутренностям тела. Центральная консоль развернута к Чимину, полностью обособляя зону от пассажира. — Я даже не удивлен, — усмехается Чонгук, открывая бардачок. Вещей там практически нет: тонкий футляр, документы, какая-то книжка с закладкой. — «Женщина в песках», — зачитывает он название. — И как? — мужчина беспардонно открывает страницу с закладкой. — «Наивность женщины превращает мужчину в ее врага…» — Я забыл ее дочитать, — легко отвечает Чимин. Приборы начинают светиться ярко-красным. Чонгук кидает книгу обратно, хватая футляр с дисками разных цветов: изображения гяру, цветущего сакурой Токио, старинных коряг с пионами. По большому счету, музыка японская, так что и вопросы наводящие: — Нравится Япония? — Я никогда не был в ней, чтобы она мне нравилась, но мне нравится язык, поэтому и песни такие, — выруливает Чимин потихоньку со стоянки, и машина вместо езды плывет легче облаков. Обтекаемая, плавная. Чонгук разглядывает футляр, украшенный наклейками в виде марок, а после вставляет диск в дисковод. «Dress Down» от Kaoru Akimoto. — Ты не знаешь эту песню, — понимает Чимин, взглянув коротко на неоднозначное выражение чужого лица. — Я тебя, наверное, поражу до глубины души, — начинает Чонгук саркастично, — но я обычный среднестатистический китаец, который понятия не имеет, какие там в Японии были культовые песни, помимо пары-троек. — Значит, просвещайся, потому что я практически не переношу наши песни, за исключением пары-троек, — передразнивает его Чимин, махнув с улыбкой женщине в смотрительной будке. — Моя мама любила Японию, невзирая на некоторые… Недомолвки. — Желание стран стереть друг друга с лица земли, — прямо рубит Чонгук. — Поэтому приобщала меня к языку и культуре по мелочи, — игнорирует его заявление Чимин, мыча мелодии в такт. — Она померла? Да уж, тактичности в мужчине хоть отбавляй. Хоть греби комбайном. Хоть в ней себя и закапывай. — Сгорела заживо во время взрыва правительственного штаба, где работала, — ровно произносит Чимин и добавляет: — Полтора года назад. Опережая твои мысленные вопросы, нет, я от ее смерти не отошел, поэтому буду крайне рад, если ты не продолжишь эту тему развивать. — А отец? — переключается Чонгук, который, видимо, решил, что раз не одно, так другое. Далеко от темы не ускакивает. — А отец там же. В могиле, я имею в виду. И, опережая вновь твои вопросы… — От его смерти ты тоже не отошел, — договаривает за него Чон, поджав губы, мол, я понял, окей. — Его застрелили во время столкновения триад за полгода до смерти мамы, поэтому… — не заканчивает Чимин, выезжая с парковки на солнечную, но забитую бетоннными муравейниками, улицу. — Дерьмо то еще. — Ты звучишь так, будто осуждаешь меня за то, что… Чонгук его тут же перебивает: — Нет, это абсолютно нормально страдать по смерти родителей, я тебе кто, монстр какой-то? — выгибает мужчина бровь, не поняв сейчас выкида парня. — Разумеется, помои это те еще, что я могу тебе сказать? — пожимает плечами. — Проебать родителей в одно и то же время и выкинуться в мир без ничего — конечно, это хреново, мышонок. Чонгук бы скорее его обнял и пожалел, он сострадания никогда лишен не был, да только Чимин явно ощетинится на этот его порыв. Лишенный родителей, лишенный поддержки и любви, но при этом продолжающий как-то выкручиваться и жить, он вызывал больше нежности, нежели отторжения от собственного горя, ибо явно утешения никакого во внешнем мире не искал. — Ты сейчас звучал соболезновательно. — Я не имею права тебе соболезновать? — усмехается Чонгук, и Чимин совершенно непринужденно озвучивает свои мысли: — Просто от тридцатилетнего мужика это звучит так, словно ты хочешь добавить что-то вроде «ничего страшного, боль пройдет, ты перерастешь и все якобы будет в порядке, я тоже и через худшее проходил, ничем не напугал» и вся эта стерперская дичь. Чимин это говорит от чистого сердца. Чонгук ему больше напоминает шумящий компьютер, который, не дай Бог, поломается и его внутренние органы отвянут, потому что в починке Паку откажут в любой мастерской. Скажут: такие детали уже больше не выпускают. Заказать их можно разве что в даркнете. Разве что в машине времени, в далеком-далеком тысяча девятьсот девяносто каком-то там, когда Чон только выкатился на свет. Он родился в прошлом веке, в отличие от Чимина. Раньше цифры «98». — Я помню о твоем возрасте, бантик, но я не собираюсь тебя в него тыкать носом, мериться с тобой жизненным опытом и травмами, мне, по-твоему, делать больше нечего? Давай еще хуями померимся, раз так хочешь. У кого рост выше, у кого тело крепче, кто не кончает дольше и может узлы во рту завязывать, — извивается Чонгук сарказмом, но при всем этом звучит достаточно серьезно. — У нас просто разный жизненный опыт. — Ага, например, ты сидел пять лет, а я полгода, — усмехается Чимин. — Например, да, — цепляется за эти слова Чонгук. — Только ты наверняка сидел мирно и тихо, а я — нет. — Я правда лишний раз не дергался, — подтверждает его мысли Пак, с рычанием двигателя резко вклиниваясь в поток машин. — А я заебал даже начальника колонии, — усмехается победно Чонгук, будто он выиграл золотую медаль. Вот в это Чимин однозначно верит. Потому что он смотрит на мужчину, и понимает, что тот способен заебать кого угодно. — Что ты учудил? — искренне интересуется Пак. — Ничего, — качает Чонгук головой. — Просто работал. Правда, оров после того, как я сотни кастрюль перегнул, были знатные, — щурится мужчина, припоминая один из множества случаев. — Я пришел к начальнику колонии, и, когда он понял, что это я, схватился руками за голову и сказал «блять, опять ты, Ян, ты меня уже заебал, на кой черт ты опять ко мне приперся?» — с небывалым удовольствием рассказывает Чонгук, кривя лицо свое в насмешке. — Я сказал, что хочу быть электриком. Он ответил, мол, каким, нахуй, электриком, да если я электриком буду, у них весь завод встанет, — Пак в этот момент поджимает губы, скрывая улыбку. — В кабинет тогда пришли мужики из другой колонии и предложили перевестись к ним, но я сказал, что переводиться не хочу, мне и здесь хорошо, а начальник ответил: «Зато я хочу! Ян, там прям отлично, в карты играй сколько хочешь, и качалка есть, и кухня, и тепло, и во, — показывает большой палец, — стриги, стони, тки, плети щетки, работы гора, хоть ты в работе изваляйся, хоть сиди целыми днями пузо свое набивай». Пообещал он мне золотые горы, поэтому я оставил его психику в покое и перевелся в другую колонию. — Твоим любимым местом была качалка, я так понимаю. — А что там еще делать? — искренне негодует мужчина. — Жрать готовить, гулять туда-сюда и качаться только. Полы драить еще. Получать пизды, когда работу криво выполняешь, а работать я всегда рвался, но как-то все недовольны этим были. — Кастрюли, — задумчиво протягивает Чимин, стараясь не засмеяться. Это он знатно насолил. — Когда начальник увидел, что все кастрюли были погнуты, поднялся дикий ор. Он сказал, чтобы ноги моей больше там не было и что он готов променять сто корейцев на одного китайца. Тогда я начал доказывать ему, что коренной китаец. — Ты его заебал. — Я всех заебал, — удовлетворенно соглашается Чонгук. — Потому что начальник колонии вспоминал все молитвы при виде меня, это прямо-таки достижение. — Ты в школе таким же был? — вдруг решает зацепиться за тему Чимин. — Когда мне надо было переписать сочинение, преподавательница втихаря дала мне списать у отличницы. Я потом пришел к ней с вопросом, почему она мне D влепила, а она разоралась, сказала, что я в край охуевший и пусть я буду благодарен, что вообще мне F не поставила, — смеется Чонгук гаденько, и парень понимает, что этот мужчина таким был всегда — неугомонным, наглым, въедливым. Тот самый ученик, которого по проделкам знает вся школа, весь университет, вся тюрьма, чуть ли не весь город, хотя он ничего такого особо и не делает. Крутит какие-то свои узлы, мотает нервы, и ничего, кроме снисхождения, уже и не остается даже. — Есть ли у тебя такой опыт, бантик? — косится Чонгук на него, зная ответ. — Нет. — Как и у меня нет опыта потери обоих родителей разом. Я не буду мериться с тобой травмами, тем более, что мне и нечем. Невозможно сравнить потерю любящих родителей и потерю родителей, которые тебя не любили. Это очень разная боль, — легко отвечает Чонгук, и Чимин на эти слова чуть хмурится. — Но ты говорил, что мама тебе много дала. — Это не значит, что она меня любила. Паку хочется побыть наглым. Хочется тоже залезть во внутренний механизм мужчины, узнать подробности, связать себя с прошлым человека, который по-прежнему напоминает ему мошенника. У Чонгука такая натура. Извилистая и скользкая. Он будто рожден для того, чтобы пытаться выкрутиться из своей жизни, прорубить новое окно, и даже в отсутствии свободы он ощущается свободным. Может, эта свобода и не внешняя, но точно внутренняя. Чимин ищет парковочное место на одной из улиц. Город постепенно начинает заполняться людьми, разъезжающими мопедами, трамваями все активнее и ярче. Улица явно не центральная, извилистая, дороги уходят то вверх, то вниз, исчезают среди высоких и низеньких домов. Пак поглядывает на время, когда паркует машину, аккуратно втискиваясь в скоп других. — Ну и кого мы высматриваем? — интересуется Чонгук. Чимин глушит двигатель, тыча пальцем в окно. — Видишь ту черную хонду? — показывает на противоположную сторону дороги. — Она меня манит. Где-то через двадцать минут должен подойти владелец. — И уехать. — И уехать, — кивает парень, отстегивая ремень. — Пошли, мне нужно его сигналку считать, — выбирается на душноватую улицу, затопленную солнцем. — Или это сделаешь ты, — чуть погодя добавляет. Вытаскивает из кармана пиджака маленький прибор и кидает Чонгуку. Тот, разумеется, ловит. — Нужно нажать на кнопку, что поменьше. Она перезапишет прошлую сигнализацию на новую. — У меня скоро желудок сожрет сам себя, — с недовольством говорит Чонгук, когда Чимин, заблокировав тойоту, движется в сторону пешеходного перехода. — У меня тоже, поэтому после пробного угона поедим, — обещает ему Пак. — Ты же не будешь сейчас угонять эту хонду. Чимин стопорится. Разворачивается на каблучках лицом к Чонгуку. Вокруг них гудят машины, а над головами виснет миллион вывескок. Здания жестокого брутализма, отстраивания, катастроф. Позади Чимина светофор пиликает, зажигаясь горящим зеленым оттенком, но парень продолжает стоять на месте, играя с мужчиной в перегонки взглядов. — Хонду — нет. А что-то другое — да, — мягко растягивает губы Пак. Настолько мягко, что по ним хочется провести языком. Сожрать его помаду, пока он сам этого не сделал к концу дня. — Будешь методом тыка искать тачку? — усмехается Чонгук, держа свои руки про себе вместо того, чтобы не схаватиться крепко за талию Чимина и сократить между ними расстояние, когда тот делает коротенький шаг ближе. — Конечно, — нарочито серьезно кивает Пак. И осторожно касается ворота кожанки Чона. Проводит пальцами в перчатках по вышитым цветам. — Мы пойдем к гадалке. Она нам расскажет, какую машину лучше угнать. — Я в эту хуйню не верю, — качает Чонгук головой, поглощая сарказм Чимина вместе с его сладким ароматом. Пак позволяет себе приблизиться к чужому лицу и с блеском в вишневых глазах выдохнуть почти в самые губы: — Придется поверить.