ключики и бантики

чтобы доверять человеку,

ему нужно довериться.

Оказавшись на улице, Чонгук ждет от этого города примерное ничего. Казалось, словно за несколько лет ничего и не поменялось. С небоскребов все так же стекает конденсат, будто город простужен и никак не может откашляться. Он отхаркивается постельными мелками, разбросанными цветами, мазней и неонами. Окна смотрят тысячами грязных глаз, в которых отражается обещание «когда-нибудь непременно станет лучше», чья-то простыня на веревке. Пахнет жареным маслом, мочой, мокрым бетоном от недавнего дождя. Чонгук одним движением зрачков следит за старухой в шлепанцах, что перебирает коробки пальцами, похожими на корни старого дерева. Чон поднимает взгляд выше. Над ее головой помигивает подгоревшая неоновая вывеска. Его глаз нервно дергается. — Пиздец. И поджимает губы. Чонгук чувствует себя чужеродцем, чужестранцем, чужим и чудным. В его руках папка с документами, справкой об освобождении, а на плечах потрепанная куртка, неподходящая погоде. Впитавшая внутрь себя кровь. Дружеское напоминание — время идет, а ты застрял на месте. В тюрьме не двигалось ни время, ни сам воздух. Первые месяцы он еще пытался бунтовать. Но считать дни, выскребая их собственной слюной, он не собирался даже изначально. Надежда — совершенно не та вещь, которая у него имелась. На надежде далеко не укатишь, управление шаткое. Укатишь только на вытерпливании вязкого пойла из чужих ртов, махорочного дыма и кислоты — то ли от раковины, которую никогда не чистили, то ли от гниющей надежды, которую не чистили тоже. За несколько лет забываешь, как пахнет свобода, а сейчас Чонгук вспоминает. Из яркого он наблюдал только кровь на стенах и полах камер. Она выглядела почти празднично. Ярко, живо, как цветок в пустыне. Человек из камеры выходит, оставляя за собой место, которое будет ждать следующего. И тот придет. Чонгук уверенно делает первые шаги, изучает изменения, и отчасти уже и не понимает, на кой черт ему эта свобода. Вряд ли Гонконг хоть когда-то ее давал, и неважно, заперт ты или нет. Он заваливается в первое же попавшееся заведение, присматриваясь к людям. Посетителей в чайной немного. Липкий пол, пластиковые стулья. Официант смахивает крошки на пол, а за барной стойкой, перепичканной цветастыми упаковками с закусками, сидит девушка и красит ногти. Звенит кондиционер. — Добрый день, что будете заказывать? — интересуется мужчина за прилавком. Его лицо — смытая карта, дороги которой идут в никуда. Серая середина дня. — Чай, — коротко отвечает Чонгук, закидывая себя на стул и пробегаясь взглядом по листку с меню. В его кармане задрипанный кошелек с гонконгскими долларами, которых все равно ни на что адекватное не хватит. В плане жилья. В плане, чтоб не бомжевать на улице. — Чай ты как-нибудь в другой раз попьешь. Начинается. Это даже было ожидаемо. Чонгук впивается раздраженным взглядом в потесанную поверхность барной стойки, усмехается неверяще, даже не оборачиваясь на знакомый голос позади. Девушка, красящая ногти, испуганно со своего скрипящего стула слетает. — Серьезно? Судя по шагам, за его спиной человек пять. Прикольно. Он будто и не сидел в тюрьме. Что вошел, что вышел — один хер разница. — Серьезно, — расслабленно звучит голос мужика, и рука его тяжело укладывается на плечо Чонгука, который готов ее переломать. — Вы прям все влюблены в меня, раз даже дату освобождения узнали, — усмехается Чон, прикидывая, плюс-минус, сколько раз он сейчас получит по роже. — Пошли-ка прогуляемся. Чонгук толкает язык в щеку, и в мыслях проносится очередное «пиздец».

***

Он давно понял, как работает один простой закон природы, — самые бредовые действия совершаются по пьяни. В трезвом уме за импульсами следит префронтальная кора — она оценивает риски: «Не звони бывшему в пять утра, не посылай начальника в жопу, не лезь в драку с боксером, не целуй отца своего лучшего друга, каким бы он ни был привлекательным». Алкоголь, очевидно, эту область мозга тормозит первым и выписывает штраф. Контроль падает, а желания остаются. Пьяный мозг видит только сиюминутную выгоду, ведь сейчас приятно, весело и легко, но вот последствия становятся абстракцией. Временной горизонт сужается до пяти минут. Пьянство не создает новые поступки — оно показывает новые грани. Честно говоря, Чимин уверен, что, будь он трезвым, поступил бы точно так же. Честно говоря, Чимину кажется, что у него будут большие проблемы. Он это понимает совершенно не вовремя. Он понимает это только через часа два-три, после бутылки бренди и разлитого девушкой алкоголя, которая смеется на пассажирском сиденье, не пристегнутая. — Зайка моя, ты будешь? — она с яркой светящейся улыбкой оборачивается на свою подружку, что держится руками за оба сиденья. В ее голове пустота, на лице растрепанные волосы, и она скашивает ярко накрашенные глаза на бутылку водки. — Буду, — заторможенно кивает она. И забывает принять алкоголь в руки. — Чимин, — тянет она громко. — А? — Пак промаргивается, пытаясь следить за дорогой. Машину косоебит в разные стороны. Это, очевидно, тоже плохо. Все плохое, что он совершал, было сделано и не по пьяни. Он и на трезвую хорошими поступками не похвастается. — А он, — она икает, зачесывая волосы назад, — а он, кажется, толкнулся. — Ты беременна? — сощуривается пьяно Чимин. Он сегодня не о том. За окнами проносится шумный, разоренный город, кипящий в вечернее время попытками выдавить из себя жизнь. Он кипит едой, переполненностью, сотнями людей на квадратный метр, разрухой, и не предпринимает ни одной попытки оправиться. В салоне машины долбит рок, записанный когда-то на диск. Он подписан как «подарок на…» без продолжения. — От кого? — проститутка с переднего сиденья разливает немного водку от тряски машины, пока Чимин пытается сконцентрироваться на дороге. Он куда-то ехал. Вопрос только… — Я не беременна, — качает головой брюнетка и хлопает Пака по плечу, пытаясь донести свою мысль, но парень ее перебивает: — Моя хорошая, дернешь меня — и мы разобьемся. — Я говорю, он толкается, — повторяет, как мантру. Царапает пьяно накладными ногтями щеку. — В багажнике. — А ты уверена, что тебе не кажется? — Нет, не кажется! — резво орет она, и Чимин оборачивается на нее. Машину ведет. Проститутка с переднего сиденья резко бьет его по руке, крича: — Смотри на дорогу! Оказывается немного поздно. Пак чертыхается себе под нос, успевает выкрутить руль и надавить на педаль тормоза, но машина, которую надо было к чертовой матери уже продать, все равно врезается в другую, мирно стоящую на обочине переполненной дороги. Не то чтобы прям врезается. Скорее плавно толкается, слегка поддевает задницу, немного сносит горящую фару бампера полицейской машины. Чимин застывает. Звук резкого торможения стоит в ушах. Перед ним горящие мигалки. — Зайка, мы сваливаем, — проститутка с первого сиденья хлопает бухую подружку, и Пак, разблокировав машину, пытается сконцентрироваться за произошедшем. Девушка наспех выбирается наружу, забирает вторую, унося ноги как можно дальше. Водку с собой забрали. Ею и так пропитан весь салон. Чимин поглядывает на покачивающийся брелок на зеркальце заднего вида. Белые расписные камушки, бархатные нити бантиком. Они расплываются в глазах яркими цветами. По темным внутренностям машины ползут неоновые красно-синие огни мусоров, и Пак, сжав покрепче челюсть, выбирается наружу. Пытается не шататься. — Ты, мудак, охуел?! — мужчина в форме тут же налетает на него с орами, и лицо его выражает полную степень… Удивления. Шока. Его напарник осматривает ущерб столкновения. — Мы мирно стояли и никого не трогали! Да, явно не каждый день в них кто-то врезается. Чимин же остается относительно спокойным. Ситуация неприятная, конечно, но он по-прежнему слегка пьян, и стресс отгоняет от себя, как назойливую муху. Тут проблема есть посложнее. Неприятней. — Пакуй его, — кивает ему напарник, и Пак одним движением руки их притормаживает: — Воу-воу, так, друзья, давайте спокойней. — Спокойней?! Чимин каменеет. Не в негативном смысле. Маска безразличия натягивается на него вторым лицом, и он, абсолютно никак не поддаваясь чужой агрессии, расставляет все точки сразу: — Косарь и расходимся. Тогда-то задумчивости становится больше. Мужик, тот, что агрессивней, впиваясь руками в бока, хмуро смотрит на Чимина. Переглядывается коротко с напарником. Вот и рычаг давления, решающий многие проблемы. Деньги. Ключик, открывающий все двери. Хочешь красоты? Розы вянут, дешевые и нищие. Ищешь справедливости? Она будет играть только там, где музыку заказал толстосум. Бумажки шелестят громче, чем совесть. А в нынешнее время особенно. Полиция ничерта не зарабатывает. Она зарабатывает на преступности от самих же преступников, и потому не задумываться над взяткой — грех. — Мало, — чеканит мужик. — Есть двушка, — соглашается Чимин, сглатывая вязкую алкогольную слюну. — Но двушка лежит на хате. Если доедете, отдам, — предлагает новый вариант. Они не смогут не согласиться. Пути отступления у Пака есть всегда. Мимо них проносятся машины. Гудят и звенят. Полицейские мигалки ярким светом дробят глаза, когда в итоге, вновь переглянувшись между собой, напарник машет рукой и уходит к пробитой машине со словами: — За руль ты не сядешь. — Сдвинься, — говорит второй мужик. — И линяй на пассажирское, дорогу укажешь. Вот и договорились. Чимин обходит свой бедный серый опель, которому явно пора на свалку, стороной, усаживаясь на место, отсиженное проституткой, и выслушивает вонючее: — Блять, сколько бухла вы здесь выдрали? — он садится за руль, коротко осматривает салон машины и в итоге говорит: — Куда ехать? Интернет работает с перебоями. Никакого навигатора. Хера с два, три, четыре, три, два, одна полоска связи на телефоне. На данном этапе они все скорее словят шальную пулю, нежели интернет, потому что все они застряли в годах так девяностых, и активно отстраивать город-беженец, город-пятно никто не собирается. Чимин пытается отогнать пьянящее давление в голове, и молится, чтобы поездка прошла спокойно. У него был по-прежнему живой багажник, а потому Пак с мирной натяжной улыбкой выкручивает погромче музыку со словами: — Простите, песня очень приятная. Заглушает сокрытие преступления. Или спасения. Тут уж с какой стороны посмотреть. Он указывает дорогу и старается ни о чем лишним с полицейским не трепаться. Денег хотят все. И Чимин нисколько не утрирует. Гонконг в темное время суток напоминает горящий скелет. Он по-прежнему взрывается огнями, живой, дышащий, кричащий неоном, в котором тонут звезды. Артерии расплавленного света: оранжевый, кислотно-зеленый, бордовый, розовый, и каждый сверкающий иероглиф на вывесках пульсирует, стекает вниз по редким лужам на асфальте. Красно-белое такси все так же рассекает поток машин, травмаи-динги пытаются разминуться. Люди, стоит духоте спасть, выбираются на улицу. Выплескиваются из метро, подземных переходов, лавок, круглосуточных магазинов, как муравьи, заливают горе алкоголем на отложенные деньги. Огни города проносятся через окна, и постоянно, сколько бы ни ты ни гулял по городу, будешь натыкаться на развалины. Всегда находится пятно, которое не горит, потому что однажды уже сгорело. Чимин провожает мутным взглядом многоэтажное, почти разваленное здание, пострадавшее от пожара в связи с террактом, и замечает горящий свет в первых этажах. Там по-прежнему живут люди. Впритык к нему стоят киоски. Ночью в городе светлее, чем днем. Но небезопасно ни в одном из времени суток. Они заезжают на территорию одного из многочисленных ветхих районов с домами-муравейниками. По крайней мере, это не дома-монстры, как на улице Куорри-Бэй, где не живут, а выживают. Он обитает в одном из спальных районов с квартирами под съем. Обычный узкий прямоугольник. Дом галерейного типа с открытыми коридорами. — И на каком этаже ты? — интересуется мужик. Опель останавливается во дворе вместе с полицейской машиной, которую вел напарник. — На десятом, — коротко отвечает Чимин. — Давай, пиздуй, — отмахивается коп, и у Пака не остается выбора. Оставлять машину не хочется по слишком уж очевидным причинам, но он все равно это делает. В доме лифт не работает. Сломан уже как полгода, и никто чинить его не торопится. Чимин и не жалуется особо. То, что здание за годы революционных переворотов не разбомбили, уже хорошо. Он как можно быстрее добирается до своей маленькой квартиры, загребает деньги, и так же быстро спускается вниз, где полицейский уже стоит и курит у машины. Когда-то за брошенный на улице окурок могли впаять штраф. Когда-то все было нормально. Хуй знает только когда. Лет так пятнадцать назад. — Там ровно, — кивает Чимин на бумажки, которые пересчитывает мужик и кивает, мол, верю. — Все, давай, — он уходит к полицейским мигалками. — И не вздумай больше за руль бухим садиться. — Да-да, — лениво отзывается Пак, дожидаясь, когда менты уже свалят к чертовой матери отсюда. А сам, стоит им скрыться в туннеле, ведущем в город, тут же забирается в машину, из которой пасет водкой, бренди и хлопком. Ароматизатор от вони не спасет. Как и от сладких духов. — А теперь стоит разобраться с другой проблемой, — бубнит себе под нос Чимин. Нервничать он не привык. Главное, что копы свалили и не осматривали машину. Им и не выгодно искать следы преступности, Пак это понимает. Он выкручивает руль опеля с разбитой передней фарой, стучит по кожаному рулю в такт песне и выезжает со двора. Опьянение уже гораздо сильнее спадает, позволяя мыслить более трезво. За окнами — вся та же яркая грязь. За окнами — вся та же кричащая разруха. За окнами город без правительства с ожесточенными законами, взлетевшей ввысь преступностью, а Чимин лишь пропевает себе под нос строчки из песни, поглядывая на магнитолу с кнопочками. Горит ярким розовым группа Soul Scream. Японский Пак знает явно лучше корейского. Чимин добирается до одной из старых, забитой гаражами, улиц. Они блеклыми цветами выстроились в целый ряд. По всей вытянутой улице фонари горят раз в пятьдесят метров, а где-то не горят вообще, опуская разваленный спальный район в кромешную темень. Пак роется в захламленном бардачке, доставая ключи от гаража. Делает музыку тише. Выходит из машины, открывая скрипучий замок, и раздвигает двери, чтобы загнать ее туда. Предварительно включает теплый свет на потолке. Одна большая бедная лампочка. Как в комнате пыток, ей-Богу. Чимин заезжает внутрь. Половина дела сделана. Другая половина все еще в багажнике. Так, ладно, Чимин понадеется на его благоразумие. Он выкатывается из машины в затхлый гараж, в котором, собственно, даже предметов мало, так как Пак его просто снимает. Прокашлявшись, он открывает бедный багажник и моментально встречается взглядом с… О, это не просто взгляд. Он скалится глазами. Скалится всей своей душой. Скалится вывернутой наизнанку яростью. Он смотрит так, словно в нем не осталось ни капли человеческого тепла — только накаленный металл бешенства. Он взглядом режет. Весь перемолотый, забитый, в нем клубится такой первобытный гнев, что воздух вмиг потрескивает и замерзает. Лишь на долю секунды в темноте его радужек мелькает удивление. Чонгук ожидал встретить кого угодно. Гонконг — непризнанный город беженцев и эмигрантов, город тесной, удушливой свободы, город, сданный в аренду. Вечно протестующий, вечно врастающий в себя же, вечно простаивающий нераспакованным, необжитым, использованным. В этой мясорубке Чонгук ожидал всего: маньяка, каннибала, двухметрового амбала, фрика, сумасшедшего ученого, толпу мужиков, грозящих вырвать ему язык, а видит мальчика. Парня. Его темно-коричневые волосы чуть подвиваются, небрежные, растрепанные. Уши обвешены дешманскими сережками из масс-маркетов, в мочку вставлена крупная скрепка, шею оплетает ожерелье из разноцветных камушков, а на тонкой подвеске болтается крышка из-под бутылки. Внутри нее эпоксидной смолой залит маленький розовый цветочек. Стоит в какой-то простенькой бежевой майке с принтами яблок. Она заправлена в синие джинсы, в которых заместо ремня темно-коричневый галстук. Он выглядит так, будто сбежал из дома, чтобы уроки не делать. По его накрашенным темно-коричневыми тенями глазам сползают вниз розово-фиолетовые эйфорические блестки, слезные, подтекшие. Открытые руки повсюду запичканы мини-татуировками. Чонгук скашивает мимолетный взгляд на малюсенький цветной орнамент, набитый у запястья. Чонгук ожидал увидеть кого угодно. Но он не ожидал увидеть мальчишку, выглядящего так, словно он бунтует в шестнадцать лет против всего мира, ворует вещи из аутлетов, врет охранникам и распивает газировки, топча асфальт кедами и колесиками скейта. В его волосах теряется зверобой, полевые ромашки, тонут в темных глазах, и, когда он приближается, от него пасет алкоголем и лаймовыми сладкими духами. Багажник в бедном опеле небольшой. Чонгук лежит на боку, скукожившийся в три погибели, если не во все десять; его ноги от колен до щиколоток, руки от запястий до локтей переклеены в несколько слоев армейской клейкой лентой. Незнакомец сдирает ее кусок со рта Чона, клеит на багажник и отходит чуть назад. Проходит несколько секунд, прежде чем из глотки Чонгука раздается ледяное, угрожающее: — Ближе подойди, мышонок, и я тебя, суку, по асфальту размажу. Вообще-то, Чимин не думал, что Чонгук так рано очнется. У него было в планах побухать, доехать до мотеля, потрахаться хотя бы. Да, конечно, идея странная, но все же. — Ты немного не в том положении, чтобы так говорить, — сощуривается Пак, а сам осматривает кипящего праведным гневом мужчину. Красивый. Наверное, это первая мысль. В более трезвом состоянии оценивать легче. Красивый. Красивый. Только побитый. С рассеченной бровью, ссадиной на скуле, в потасканной то ли куртке, то ли кофте, под которой мышцы облегает майка. И взгляд его не смягчается ни на грамм. Ну, да. Наверное, он в странном положении оказался. — Я тебя спас так-то, — Чимин упирает руки в боки, вздернув бровь. Чонгук сдувает лезущую на глаза челку, нарочито спокойно прибивая: — Я очнулся в багажнике. Со связанными конечностями. О, он явно переломает Паку руки. Лучше его не выпускать. — Я был пьян, — пытается оправдать себя Чимин, а сам, не отводя взгляд, смотрит прямиком в чужие темные глаза, залитые злобой вперемешку с недоумением. — А ты валялся избитый и без сознания посреди улицы, так что мы с девочками тебя связали, чтобы ты не брыкался, когда придешь в себя. Точнее, — моргает, пытаясь вспомнить. — Да, мы явно чем-то таким руководствовались. — И как ты назвал этот план? — выгибает Чонгук здоровую бровь и скалится криво. — Засада? — Засадьба. — Ты мне не нравишься. Другого Чимин и не ожидал. Он пытается понять, кто перед ним вообще. На китайца мало смахивает. Может, японец? Хотя тоже как-то мимо, все мимо. — Давай мы мирно пообщаемся… — начинает было Чимин, но Чонгук в своих угрозах остается непоколебимым: — Давай. Развяжи меня. И пообщаемся, — смотрит округлыми глазами, обещающими мучительную гибель, прямо в душу. — У меня в планах пообщаться с тобой, а не с твоими кулаками, — которые, к слову, разбиты. — Мы совместим. Чимин ловит взглядом, как парень разминает пальцы, пытается подвигать конечностями, которые наверняка за все это время порядком затекли. Что ж. — Как тебя зовут? — начинает Пак с малого. — Где мои вещи? О, этот мужчина в бешенстве. Не в открытом. Для открытого ему надо иметь возможность хоть что-то сделать. Чимин понимает сразу — освободи он ему либо руки, либо ноги, и он труп. Незнакомец его этими же разбитыми руками и придушит, и было в этом что-то отчасти очаровательное. Небрежно-приятное. Жаль только, что между задушить сексуально и задушить насмерть стояла преграда в виде багажника. — Это хороший вопрос. Щас, — Чимин отходит к машине, открывает дверцу, роясь в бардачке, в который он запихнул вещи незнакомца. Паспорт, кошелек, какая-то папка с документами. Малость помятые бумажки с капельками крови. Пак хватает их все, возвращается обратно и возвышается над багажником. — Начнем по порядку. — Мышонок, ты затащил избитого мужика в тачку и даже не удосужился узнать, кто он? — криво усмехается, на что Чимин отмахивается: — Мне было не до этого, — Пак открывает повидавший жизнь паспорт, откуда на него смотрит фотография паренька. — Ян Чон Чонгук. Ты наполовину кореец? — Я тебя урою, — вместо ответа. Своего рода тоже ответ. — Я сочту это за «да», — поджимает Чимин губы. Чонгук подвисает где-то в состоянии агрессии и неверия. Как, блять, вот это существо нашло в себе и физические, и моральные силы затащить кого-то к себе в чертов багажник? Какие фантики, какие обертки в этой башке блядушной копошатся, что парень осмелился на такие действия? Стоит весь из себя непосредственный, мирный, словно каждый день такое проворачивает. — Нихера себе, тебе почти тридцать один, — с легким удивлением округляет Чимин глаза, вчитываясь в дату рождения. — Скорпион. О, спорить с ним себе дороже, он ведь чтит себя вельможей, — сам себе улыбается Пак. — Может, это так и есть, но не стоит к нему лезть, — скалится Чонгук в ответ. — А теперь, сука ты ебучая, верни мне вещи, развяжи прямо сейчас, и, возможно, твою рожу я пощажу. — И вот именно поэтому, — качает Чимин указательным пальцем, — ты пока посидишь под замком. — Дай ключ. — Не дам. Пройдемся дальше по списку, — Пак плюхается прямо на грязный пол, руками опирается на согнутые колени, и теперь уже Чонгук смотрит на него чуть сверху вниз, закатывая глаза, когда парень продолжает: — Блять, — вот до него и дошло. — Ты только сегодня вышел? Причинение смерти по неосторожности, — хмурится. — И сколько ты за такую статью отсидел? — Пять лет, — короткий ответ. Чимин скашивает на него блестящие от блесток глаза, из-за которых создается ощущение, словно он плачет. Становится интересно, как бы он выглядел, если бы действительно заплакал. — Пиздец, — подытоживает Пак, поджимает пухлые губы, смотрит внимательно, словно понимает, о чем речь. И потом вдруг серьезней говорит: — Ты сел еще во времена переворотов. Знаешь, сколько бы ты сейчас за такое отсидел? Год-полтора от силы, — давит на больное, и Чонгук с раздражением толкает в щеку язык. — Насколько ты вообще осведомлен о том, что творится сейчас? — Мышка, — натягивает Чон на разбитые губы улыбку. — Выпусти меня, я тебя по-доброму прошу. — Окей, а план-то твой какой дальнейший? — червячит Чимин бровь, осматривая мужчину, которого осмелился затащить в багажник. Хочется спросить, как так вышло, что он человека непредумышленно грохнул, но тот явно не ответит. Если честно, видок Паку по нраву. Бешеный зэк, хотя по нему вообще не скажешь, связан по рукам и ногам. Мыслей в голове у Чимина много. Например, что будет, если этого бедолагу изнасиловать в таком состоянии. Прекрасное было бы зрелище. За столько лет в тюряге-то встанет насильственно. Пак бы усмехнулся своим мыслям, да пока держит их на поводке, но внутрь головы ползет кое-что темное, заигрывающее с ним. Чонгук в форме. Уже дает понять, что в тюрьме он не в потолок плевал, а развивал мускулатуру, и причины ясны. Хочешь выжить, придется нагонять страх. А страх Чон нагонять явно умеет, так что пусть пока посидит на коротком поводке. — Кому ты перешел дорогу? У тебя пустой кошелек, — в качестве подтверждения трясет бумажником, давая понять, что там ничерташеньки нет. — И тебя избили, как только ты вышел. Я надеюсь, не хуэйданам. Хотя бы не Вошинво. — Если бы я перешел им дорогу, то меня бы прикончили в первый же год заключения, — скалится Чонгук. — Власти опираются на законы, а народ — на хуэйданы, — вдруг припоминает Чимин старую цитату, и Чон с подозрением щурится. — Да не говори мне, что… — Скажу. Триады набирают еще больший оборот. Буквально все сейчас на них держится в такое время, — рассказывает Пак, и Чонгук понимает — не врет. — Я уверен, что мы повторим судьбу Бразилии, и общество расколется на правительственную часть и на преступные синдикаты. — Славно, что еще расскажешь, мышонок? — Нет, я правда серьезно. Что именно ты знаешь? У вас же есть телевизоры. — Были, — терпеливо поправляет его Чонгук, начиная чувствовать, как его позвоночник от такого положение уже болит. Ноги онемели. — Поверь, мы не сидели перед телеком днями напролет, у нас и другие развлечения были. — Какие? — усмехается Чимин, заигрывающе глядя на мужчину. — Ткать и загорать анусом под солнцем, лепя зарядки для базаров? — Делать посуду. — Управился? — Меня выгнали, потому что я хуйню им сколотил, — абсолютно серьезно говорит Чонгук. — Наорали и сказали, что лучше б я вообще ничего не делал. Чимин посмеивается. Не саркастично, его искренне веселят чужие слова. Он мысленно представляет, как эта махина колотила кастрюли, ложки и вилки. — Двадцать заключенных скооперировались и взяли в заложников смотрителей, — вдруг рассказывает Чонгук, припоминая случай год назад. — Воспользовались переворотом, нашли бреши и попытались сбежать. Их всех расстреляли. Чимин удивленным не выглядит. Он так же и не удивлен тем, что по новостям этого не показывали, не передавали. Он спокойно смотрит на Чонгука, а представляет совершенно другое. Пять лет. Это приличный срок. Говоря откровенно, попадая в тюрьму, любой срок становится приличным и невыносимым, меняющим в корне всю жизнь целиком. Жалость пробирается под кожу, но подробностей чужой жизни Чимин не знает, поэтому старается отогнать свои мысли подальше. — Я тебя обрадую — дела лучше не стали, — отвечает Пак, захватывая полностью внимание Чонгука, который читается по глазам. Глазами своими он по-прежнему пытается понять, кто перед ним сидит, кто осмелился его запихнуть в багажник и какая там планка отбитости. Он видит перед собой молоденького мальчика лет восемнадцати и по ощущениям, и по внешности, и по одежде, и по высокому мягкому голосу, и пока не может найти ни единой зацепки, которая указывала бы на настоящий возраст. — Развяжи меня, — стоит на своем Чонгук. — Нет, — прилетает ему в ответ, и ярость, немного утихнувшая, разгорается вновь. — Ты меня пришибешь, по глазам читаю. — Премию тебе за грамотность. — Времена сменились, и ты не умеешь в них жить, — ставит его перед фактом Чимин, укладывая рядом с собой справку об освобождении. — Пять лет, мой хороший, это целая эпоха. Сменился стиль, сменились законы, сменился ритм жизни, сменились технологии. Да, раньше был пиздец. Запреты на жвачки, вейпы, впаивали статью за каждую мелочь такую, что из тюрьмы можно было и не вылезать, а еще подыхали люди. — Я и без тебя в курсе, если ты еще не понял, — натянуто улыбается Чонгук. — Если что, выезд из города сейчас запрещен. Нельзя приехать, нельзя уехать, границы закрыты. Иначе весь народ разбежится и останутся бомжи, а все рухнет окончательно, — рассказывает смиренно Чимин, потому что правила всегда одни и те же — не можешь сбежать, значит, вынужден подстраиваться. — Работы нет. Цензура на все зарубежные и военные книги. Платят мало, цены на жилье бешеные, мы откатились в прошлый век, поэтому выход здесь один — либо ты преступник, либо работаешь на преступность, либо берешь взятку или в рот. Понял? — Я твое «понял» на хую попонил, родной. — Тебе надо покушать, — подводит итог Чимин, так и не добившийся ничего внятного. Чонгук давится возмущенным вздохом, чуть ли не смеясь. — Так развязывай. — Не терпится меня сожрать? — улыбается Пак в ответ. — Шашлык сделаю. — Рад, что наши предпочтения в сексе и еде так схожи, — растянув заговорщически губки, протянув высоко и плавно, Чимин поднимается на ноги, а в глазах Чонгука что-то опасно мелькает. Темнотой. Оценкой. — Давай для начала потрахаемся, может, подружимся, — усмехается Чон опасно, и парень ему в ответ нагло улыбается. — Извини, не хочу скакать на бешенстве, которое откусит мне язык. — Я не предлагал его себе в рот засовывать, — Чонгук с подозрением следит за каждым движением Чимина. Тот уходит к машине. Хлопает дверью. Чон не ждет, что парень притащит что-то выдающееся, но глаза удивленно округляются. — Ты серьезно? «Засадьба» это не сокращение от засады на свадьбе? Ты собрался меня что, ебать? В руках Чимина звенят наручники. Вполне себе настоящие. Не обвитые пушком, не для милых БДСМ игр, не для детских игрулек, а настоящие, металлические, тяжелые наручники. — Ты либо коп, либо мусоров обокрал, — утверждает Чонгук. — Я начинаю жалеть, что решил отклеить тебе рот. И мягко улыбается, поддерживая свой образ благословенного, благовонного гуру в теле разкурашенного мальчика, к которому сам Будда обращается за советами. А может, он просто хочет впечатлить своей божественной скромностью Чонгука, который — придется признать — действительно впечатлен. Пак смотрит на него с нежным восторгом, с фарфоровой любовью — хрупкой и деликатной. В восторге, сокрытом под стеклянными глазами и блестками, вымазанном в темных тенях, не черти, а какое-то болото. Не хватит духу у такого паренька мужика избитого в багажник запихнуть. — Это твоя машина? — сощуривается Чонгук, глядя в чужие сверкающие глаза. Наручники отбивают похоронный марш, пока Чимин расслабленно покачивает их на пальце, делая вокруг него оборот. Его персональные игрушки. — Да. — Коп? — Не-а, — тянет Пак. — Для начала давай условимся. — С тобой? — усмехается Чонгук. — Условимся? Я, нахуй, повязан… — У тебя есть все шансы развязаться до того момента, как твои трепыхания начнут меня возбуждать, поэтому… — Ты конченый, — приходит к своему выводу Чон. Этот парень просто конченый. Он даже смотрит по-конченому. Он даже выглядит так. Он так дышит, он так двигается, словно ничего странного прямо сейчас не происходит. Не обессудьте, стандарты Чонгука такие же, как и его кошелек, — они нищенские, окей? Он трезво оценивает обстановку. Быть упакованным в машину мальчишки всяко лучше расчлененки. Быть упакованным мальчишкой, который шутит про секс и мотает наручники, как брелочек, совсем слегка вызывающе. Если освободиться, повалить его и выебать, возмущений будет явно немного. Хорошая мысль, Чонгук ее запомнит. — Мир, в котором мы сейчас живем, создан сумасшедшими для сумасшедших. Все нормальные люди либо за решеткой, либо прячутся, — отзывается мирно Чимин. — Чтобы жить нормально, — тычет себе пальцем в висок, — приходится немного свихнуться. Так что план следующий — ты пересаживаешься в машину, и нет, ноги я тебе не развяжу, как-нибудь доскачешь, и там мы меняем ленту на наручники. А он серьезно настроен. Прицельно. Уверенно. Военными методами. Чонгук воспользуется любыми возможностями, чтобы перехватить инициативу, и парень это хорошо понимает. — Своеобразная у тебя забота о потерпевших, — хмыкает Чон, двигается, бьет случайно ботинками по багажнику в попытке вытащить скованные ноги. — Я по доброте душевной о тебе позаботился, а ты мне платишь вот этим, — намекает на поведение мужчины. — Тебе напомнить, кто из нас открыл глаза в багажнике? — Чонгук ставит ноги на пол, осматривая мимолетом гараж. В какое захолустье его затащили? — Откуда ты вообще взялся? — вопрос скорее риторический и в пустоту. А Чимин отвечает то ли серьезно, то ли образно: — Из бантиков, фантиков, ключиков и кассет. Видимо, это составляющая его мозга. Чонгук обреченно вздыхает, а Чимин отходит к машине, открывая дверь на заднем сиденье приглашающе, мол, вуаля, располагайтесь. Чон поднимается на ноги, удерживая равновесие, но, стоит ему принять вертикальное положение, голову ведет. У него сотрясение. Пак заинтересованности в чужих прыжках до сиденья не выражает, поднимает с пола документы с пустым кошельком и относит их обратно в бардачок, роется в нем. Достает старый потрепанный самсунг с кнопкой. — У тебя на телефоне важная информация какая-то есть? — щелкает. Не включается. Разряжен. — Контакты, — коротко отвечает Чонгук, пытаясь вприпрыжку и неваляшку добраться до сиденья. Скован он крепко. Чимин обмотал его, как дикого кабана. — Мобилку я заряжу, но потом избавимся от нее. Не хочу, чтобы по нашу с тобой душу пришли, — в неком подобии заботы оповещает Пак, доставая из захламленного бардачка поломанную и заклеенную зарядку. Спорить тут не с чем. Чонгук кое-как усаживается в тесную машину, едва умещая свою тушу. Пахнет спиртом. Пахнет хлопком. На зеркальце заднего вида болтается ароматизатор, подвесные камушки, зеленый бантик из бахромы, а на капоте машины, под стеклом, валяются засохшие розовые и белые розы. Выглядит, как переносная структура дома. Из мелких кармашков чехла на водительском кресле торчат конфеты White Rabbit. — Руки заводи назад, — просит Пак, но это, очевидно, приказ. Выбора у Чонгука мало. Он послушно поднимает руки над собой, пока парень пробирается к нему через багажник. Вот сучка предусмотрительная. Минимизирует возможность получить пизды. Он поднимает подголовник сиденья, чтобы удлинить металлические ножки, на которые он крепится. Продевает наручники между одной из этих ножек, щелкает, и они болезненно скребут по сжатым запястьям Чонгука. Пиздец. Охуенно он вышел из тюрьмы. Из одной клетки сразу в другую. Но, повторится, ему сейчас грех жаловаться. Могло быть и хуже. А сейчас очень даже ничего, за исключением жажды раскрошить мальчишке позвоночник, и вот контекст этого уже не уточняется. — А если я захочу ссать? — Чонгук слышит, как багажник захлопывается. Чимин вновь отходит к бардачку, копошится червячком, а потом встает рядом с дверью со складным ножом. — Не волнуйся, я подержу тебе член. — Или отрежешь его, — усмехается мужчина, вновь сдувая мешающую прядь с лица. — И грумминг я тебе обеспечу, — успокаивает его Чимин, глядя на отросшие волосы Яна. Наклоняется, чтобы разрезать ленту, которая рукам уже не нужна. Чонгук не спускает с парня взгляд. Вблизи он оказывается крепче, чем казался издалека. Судя по рукам, мускулатура у него в меру развита, но вместо мышц Чон скользит зрачками по мелким татуировкам. Все тот же арнамент, коротенькие надписи, где-то набито сердечко, малюсенькая кошечка с узенькими глазами. Красные штампы. Чонгук не шутит. Они раскиданы по всем рукам. Красные маленькие штампы. С цветочками, с кошечками, с иероглифами, бабочками, лотосами, будто Чимин по забегаловкам мотался и просил поставить на нем печати заведений. Такие штампы вырезают по дереву, выжигают пирографом, а Пак выскреб их на себе. Он будто вылез из девчачьего журнала. Разрезает ленту, пахнет весь от головы до ног духами с примесью алкоголя. Эпоксидная подвеска-крышка болтается на шее. — Как тебя зовут? — глухо звучит Чонгук, ловя на себе чужой взгляд. Разноцветные жидкие блестки доходят слезливой дорожкой до щек. Слизистая прокрашена черным. — Мы уже настолько близки? — растягиваются пухлые губы. На вид мягкие. Явно мягкие. Игристое шампанское. Коснешься — затрещит на языке. — Пак Чимин. — И еще у меня ты спрашивал о происхождении? — Я просто интересовался, — отодвигается парень, пряча ножик в задний карман джинсов. — Я чистокровный кореец, но в Корее никогда не рос. Даже не был, — отвечает легко Чимин и захлопывает дверь. Чонгук вновь осматривает салон, дергает оголенными руками. Рукава мешковатой куртки опущены аж до локтей. Чон, как в клетке. Он и есть в клетке. В салоне хер пошевелишься. Ноги хочется широко расставить, чтобы не упираться коленями в сиденье напротив, но так не сделаешь, поэтому он выкручивает их просто вбок. Походу, вся вместимость ушла на багажник. — И часто ты кого попало в машину свою заталкиваешь? — Чонгук поглядывает на парня, усаживающегося за руль. — Вообще-то, обычно ко мне по своей воле садятся, — заводит двигатель. — Но жизнь штука вредная — багажником я никогда не брезговал, хотя контексты явно разнятся, — беззлобно усмехается. Он тянется к солнцезащитному козырьку над пассажирским сиденьем, интересуясь: — Ты какую музыку предпочитаешь? Развлекательная индустрия рухнула и подверглась цензуре, слушать особо нечего. По радио одни передачи. Но у меня есть много дисков с разными записанными группами. — Ты к революции издревна готовился? — выгибает Чонгук бровь, а сам пытается через щелку между сиденьями взглянуть на диски. Не соврал. К козырьку целый футляр с ними прикреплен на любой вкус и цвет. — Да не сказать. Эти диски еще от родителей достались. Но на некоторые я сам записывал песни. — Короче, готовился, — усмехается криво Чонгук. — Короче, да. И оказался во всем прав. Так что включать? — У заложников мнение не спрашивают. Чимин коротко оборачивается на мужчину, окинув того странноватым взглядом. Выглядит он, конечно… И правда, как заложник. Избитый, в асфальтовой пыли измазанный, с содранной скулой, костяшками, ссадинами. Еще и руки над башкой задраны. В наручниках. Жених прямо. Мечта. А глаза горят яростью. Освобождать его еще рано. Коммуникация строится на доверии. — Будем слушать то, что я записал, — раз он вредничает, Пак сам принимает решение, доставая подписанный белый диск. Вытаскивает из магнитолы старый, меняет пластинки, и лишь тогда Чимин выбирается наружу, чтобы выключить свет и открыть гараж. На магнитоле розовым цветом горят иероглифы. 白嫁衣 一颗狼星 Они в темноте настолько яркие, что выжигают глаза. Плавная мелодия льется в уши. Чонгук понимает, что выбраться сейчас не судьба. Его даже никто не заметит, стекла затонированы. Особенно сзади. Хоть ты убей кого — ничерта видно не будет. А брыкаться с мальчишкой, у которого есть нож и наручники, занятие бестолковое. — Ну, и? Каков твой план дальше, бантик? — с долей заинтересованности кидает Чонгук, наблюдая за чужими действиями. Машина блокируется. Предусмотрительно. — Покушаем и обработаем тебе раны, идиотина, — совершенно спокойно отвечает Чимин, сдавая назад. — Как-то щедро, не находишь? — Я изначально сказал, что спас тебя от участи загреметь в ментовку, быть обкраденным и повторно избитым. Или проданным на органы. Хотя тебя так и так обокрали, — припоминает бедный пустой кошелек. — Так кому ты перешел дорогу? Вошинво? — возвращается к прежней теме, и Чонгук с раздражением хмурится. — Ты начинаешь меня бесить. — Рад стараться, — Чимин оборачивается, подмигнув парню, и выходит, чтобы закрыть гараж на ключ. За затонированными стеклами видно мало, но даже так Чонгук понимает, что они в тухлом районе с гаражами. — Так я ответа от тебя дождусь сегодня? — хлопок двери. Машина блокируется. Чон пускает смешок, цокнув и покачав головой. — Не, нихера. Славненько. — Ты как-то слишком боишься хуэйданов, будучи обычным жителем, — с долей заинтригованности проговаривает Чонгук, ненароком вслушиваясь в записанную песню. Тот факт, что у обычных жителей наручники водиться не должны, Чон услужливо упускает. — Вошинво в данный момент — это буквально все, — а Чимин на провокацию и не ведется. — Они и несколько лет назад начали пользоваться ситуацией, и если раньше они просто были одни из крупнейших триад, то сейчас они самые крупные. Законы им не писаны. Наркоторговля, казино, проституция, убийства, грабежи, кражи, оружие, подержанная техника. Под ними ходит все. Совершенно все, — выкручивает одной рукой руль, выезжая с улицы на кипящую кислотной жизнью дорогу. Чонгук пытается смотреть в лобовое, так хотя бы город виден. — Все округа под ними, — продолжает Чимин. — Их отделения действуют и в Австралии, и в сердце Китая, и в Тайланде. Они придерживаются традиций старого общества. У них коррумпированные связи везде — политика, копы, бизнесмены, они держат заведения, улицы, а жителям так-то грех жаловаться, на них сейчас многое держится, — Пак звучит вполне спокойно. — Какие изменения видишь? — кивает на город. — Кислотно, — отзывается Чонгук, которого слепят горящие неоновые вывески. Их свет не снижает даже чернота стекол. Блики разбивают темноту салона, скользя исчезающими красками по ручнику, рулю, и под свет попадает больше Чимин. Он и так светится, так теперь он светится во мраке. Блестки под его глазами сверкают наркотическими цветами. Интересное зрелище. — Раньше всего этого не было, — продолжает Чонгук, двигая руками. Наручники клацают друг о друга. — Вот и я о том же, — Чимин стучит пальчиком по рулю. Чон подмечает, что водит он плавно и резко. Не скупится на педаль газа, выкручивает руль постоянно одной рукой, и лишь изредка использует вторую. Сколько лет он водит машину? Это явно не уровень новичка. Пак Чимин, упрятанный в дешманское трепье и несущий в кулоне цветочек, ведет так, словно машину двести раз мотал по кругу в гонках. — Сколько тебе лет, мышонок? — рушит музыкальную паузу Чонгук. Он ставит ставки на двадцать. Может, меньше, но не высока вероятность. — А сколько дашь? — Не дам. И Чимин усмехается. Улыбка контрастирует с чертами лица. Весь он вьется вокруг контраста. Где-то колкий, где-то острый, где-то перьевой. Он выглядит, как подросток из мелодрамы середины девяностых. Квинтэссенция разноцветных бусин, нашивок, цветов и бантиков. Кислотный лайм, разбавленный водкой. — Восемнадцать есть? — выгибает Чонгук бровь, откидываясь назад. Душно. — Возраст согласия — четырнадцать лет. — Не с тридцатилетним мужиком, — фыркает Чон, но намек засчитывает. Чимина откровенно хочется раздавить. Без прикрас. Сжать, как цветные мелки, и раскрошить их, заставить задохнуться своей же наглостью, нацепить на него эти же самые наручники. Хочется ли ударить? Частично. Но ударить хочется иначе. Вдавить хочется не в асфальт, а в матрас. Проверить растянутость позвоночника не на словах, а на практике, раз Пак осмеливается бросаться такими пошлыми намеками, как ножами. — Мне двадцать три, — мирно отзывается Чимин, а Чонгук облегченно выдыхает. — За растление малолетних не посадят. — А за их убийство — да. — Я уже извинился за багажник, — ворчит Пак, поглядывая в зеркало заднего вида. — Во-первых, ты ни за что не извинился, — Чонгук досконально помнит его слова. — А во-вторых, бантик… — и резко дергает наручниками аж до боли, чтобы напомнить Чимину о происходящем. Они могут болтать хоть о бренности бытия, хоть о глобальном потеплении, хоть читать друг другу стихи — Чонгук по-прежнему прикован и скован. По рукам и ногам. — Прости меня, пожалуйста, за то, что я спас тебе жизнь, — чуть ли не сквозь зубы проговаривает Чимин, норовя закатить глаза. — Конечно, с удовольствием, — радушно соглашается Чонгук. — Где ключики от наручников, радость? — моментально припечатывает в разрез с прозвищем. Плавит их на языке. — В заднице. Помочь или сам достанешь? — Чем, языком? — скалится Чонгук. — Только сядь на меня, я тебе кишку этим же бантиком сверну. — Могу ленточку дать, на ней бантик свяжешь, — заигрывается Чимин, вытерпливая чужое поведение так, словно это не он завернул человека в багажник своей трухляди. — Доиграешься, — насмехательски тянет Чонгук, но угроза в его словах жирная. — Долго я у тебя на поводке сидеть не буду. — Ты хочешь поспорить? Не стоит, я не падок на азарт, — не сдается Чимин, но он понимает. Освободить мужчину и впрямь придется рано или поздно. И мужчина уже оплетается вокруг шеи удавом, стягивает незаметно. На магнитоле светится японская песенка Driving My Love, откидывая в потертый альбом «2011», и Пак тихонько подпевает, делая вид, словно молчание полукровки на заднем сиденье не заставляет его сжаться. В ожидании чего-то, что наступит. У Чимина прекрасно развит эмоциональный интеллект, он душка сам по себе, а вот по Ян Чон Чонгуку не скажешь, действительно ли он готов размозжить его голову об асфальт, или они обойдутся каким-нибудь страстным поцелуем. Главное, чтоб рот после такого цел остался. — Ты вместе со мной просрал билет в спокойную жизнь. Ты азартен по принуждению, — отзывается с заднего сиденья мужчина. — А ты спасен от участи бомжа по принуждению, — улыбается Чимин, потихоньку тормозя машину и паркуя ее на узкой улице, внутри высоких и низких домов, переключающихся между собой. Она знакома, но выглядит не так, какой ее помнит Чонгук. Она не центральная, более спокойная и переполненная молодежью в ночи. Кипит котлом. В машине продолжает играть японская песня. Чон осматривается через всевозможные окна автомобиля, поражаясь внутренне тому, как люди продолжают жить. Просто жить дальше, невзирая на происходящее. Чонгук уходил из общества в разруху, а вернулся все в ту же раздробленность, подсвеченную хищным неоном. Малиновые иероглифы «Хого» горят сквозь затонированные стекла. Синий, розовый, красный, фиолетовый, желтый смешивают своими цветами салон в кашу. Люди текут с руками, забитыми бумажными пакетами, напитками, сигаретами, которые некогда нельзя было курить где попало, гудит мотороллер, сигналят машины, пробиваясь через узкую дорогу. Кондиционеры стекают по домам, дерутся за свои места. Гонконг — национальный вымысел. Он лежит на помойке истории, лишенный независимости, как и Тайвань. Их свобода не признается ни международным правом, ни большинством стран. Никакой хуйни про независимость даже в жопе у мирового сообщества нет, кроме кучки идиотов, которые сами не знают, где у них лево, а где право. Свобода Гонконга нагрянула в тот момент, как в ней начались перевороты триад, потому что Китай в это вмешиваться не стремился. Легче отказаться от крупнейшего логистического узла Азии, создать видимость поддержки и работать с тем, что имеется, нежели протягивать руку помощи. Только в мокрых снах. Чонгук поглядывает на горящую вывеску за стеклом в момент, как фары проезжающей машины освещают салон на пару секунд. «214部首» Запах острой еды чувствуется даже сквозь металл, заставляя живот урчать. Город живет, а он, блять, в чертовых наручниках. Ни до чего не дорваться. Даже до шеи Чимина. Ни удушить, ни прихлопнуть, ни тронуть. Ни подышать в его сторону. — Подожди меня здесь, Янчик, я скоро, — Чимин глушит машину, выбираясь на улицу. Будто у Чонгука есть выбор. Стоит ему открыть дверь, как в голову сразу бьет шум. Запах мяса с тмином, сладкого теста, гудение клаксонов, какофония реклам — все спрессовано до такой плотности, что по ней можно ходить, как по застывшему льду. О, Чонгук скучал по этому. Скучал по чертовой свободе, которую у него отняли в первый же день. Хотя не то чтобы Чон был хоть когда-то в праве руководить своей жизнью полноценно. Чимин возвращается минут через пятнадцать, пока Чонгук прослеживает за проезжающим двухъярусным трамваем, пытающимся разминуться с красным такси, заехавшим на рельсы. Пак забирается на задние сиденья, из-за чего Чон окидывает его заинтересованным взглядом. Как и следит за тем, как парень резко протискивается через сиденья, вставляет гремящий подвесками ключ в машину. Заводит, дверцы блокирует. Песенки возобновляют свой ход. — Селена Гомес? — подъебливо усмехается Чонгук. — Очаровательно, мышка. — Я люблю Селену Гомес, — с оскорбленной серьезностью отвечает Чимин, готовый защищать права певицы с кулаками и средними пальцами, но у него на руках тонкие браслеты, а на глазах блестки. Обезоружен. — Я и не сомневался, — Чонгук этого и ожидал. Чувство у него такое, словно он обдолбался приторным сливочным ликером, а Пак, совершенно не противоречивый в своей заботе, усаживается рядом с ним. Темнота да сверкающие глазки. Чон рассматривает его открыто. Не стыдясь и не скрываясь. Чимин зачесывает темно-коричневые пряди волос назад, но те настырно лезут обратно, пока он копошится в пакетах. Пахнет вкусно. Чонгуку неважно, что там, он это съест, а на закуску десертом пойдет Пак. — Разброс такой: чаофань с тигровыми креветками и кальмарами, только свинина в остро-сладком соусе, потому что в забегаловке работает мой товарищ, и я уломал его не впихивать овощи, а здесь осьминоги на палочке, — демонстративно показывает прозрачную коробочку. — Из напитков два чая, чтобы ты точно обоссался. Я посчитал, что тебе, кабану, для пропитания надо много. Чонгук даже не смотрит на него. Щурится. — Я же это все сожру и не подавлюсь. — Если бы ты не сожрал, я бы в тебя это насильно затолкал. Деньги уплочены, — улыбается Чимин, пихая свою заботу в мужчину насильственно. Отрывает деревянные палочки друг от друга. — С чего начнешь? С тебя. Тебя, сучку, сожрать надо первым делом, но Чонгук лишь жмет плечами. — По порядку. Чимин ерзает в тесноте, пока открывает пластиковую коробочку с рисом. Чон себе насвистывает песенку Селены и все еще не понимает мотивов паренька. Говоря проще, его заботы. Чонгук, конечно, с разными ее видами встречался, но этот чересчур странный. Доверия к Чимину нет никакого, но есть постфактум его действий и того, как он, превратив машину средь шумных огней, в пикник, пытается развернуться. — Неудобно? А ты усаживайся на коленки, — скалится чуть по-доброму Чон в надежде оценить реакцию. Она себя ждать не заставляет. Пак с отбитым страхом. Он моментально перекидывает ногу через туловище Чонгука, коленями упирается в сиденье, вжимается в тесноту, чуть горбится из-за потолка прям в макушку, а спина его впивается в чехол позади. Горячий. Весь он горячий. Или это в салоне настолько душно и жарко. — Если хотел, чтобы я тебя оседлал, мог так и сказать, — дергает Чимин бровью, беря в руки коробочку с жареным рисом. — Я так и сказал, — не отступает Чонгук, наблюдая, как парень набирает рис палочками. Своевольный. Сидит задницей на чужом бедре, и ракурс Чону откровенно нравится. Жаль только, что сделать ничего нельзя. Запястья зудят и ноют. Столько возможностей и ни одной доступной. — Ротик открой, — миленько улыбается Чимин. За эти слова его хочется откровенно переебать. А еще он накупил Чонгуку еды, за которую тот готов убить за все годы отсутствия стритфуда, поэтому, лишенный всякого стыда и, как выяснилось, гордости, Чон послушно открывает рот. Позволяет себя кормить. Интересный у Чимина подход к домашним питомцам. Он хоть понимает, кого подобрал? Кого с руки кормит? Кого ютит у себя, что творит? Навряд ли. Чонгук горит праведным огнем, и в этом виноват мальчишка, который совершенно непосредственно душит его приторными духами, глядит внимательно, как мужчина кушает с его рук. — Что, нравится видок? — зрачки Чона нашли жертву и прицепились к ней. Он слизывает сладкий соус от креветки, пока Чимин усмехается, цепляя палочками рис. — Поза тоже ничего такая. То, что ты хочешь зажечь в других, должно гореть в тебе самом. Чонгук пока не понимает, чем полыхает Чимин, но жжется он знатно. Зато он понимает, что сейчас его все устраивает, за исключением наручников и армейской ленты на ногах. Мальчишка на его коленях, кормящий с руки вкусной едой средь гонконгского мегаполиса. Звучит, как влажная, а в дальнейшем и семейная мечта. Особенно после выхода из тюрьмы, средь гнилого мира, машина кажется уютной точкой страсти, духоты и голода абсолютно по всему, что город способен Чонгуку предоставить. Чимин же с внутренним упоением кормит мужчину, подставляя ладонь под рис, чтобы ничего не проронить и не испачкать, и думает, что вложения у него явно выгодные. Вредная язва, едва вмещающаяся в машину, сидит и мирно жрет, что дают. Такими глазами, как у Чона, на душегубов не смотрят. На дне его зрачков грохочет темнота, взрывается в ожидании свободы, которую Чимин опасается ему давать. Предчувствие скребется по позвонку. Пак наверняка еще пожалеет о содеянном, потому что глаза Чонгука ему кричат «ты точно пожалеешь, но не пугайся, ведь нет смысла жалеть о том, что уже совершено». — Ешь, — Чон вдруг резко перестает принимать еду, сглатывает ее, взглядом стрельнув в креветку с рисом. — Я не голоден, — это действительно так. Чимин явно ел давно, но у него желудок был заполнен алкоголем, поэтому… — Ешь, — не слыша Пака, припечатывает Чонгук, и парень понимает, что, хоть он и сидит на коленях у связанного мужчины, власть в его руках не до конца. Если она есть вообще. Они пересекаются взглядами, Чимин вдруг спрашивает: — Думаешь, я тебе еду отравил? — Невежливо есть, пока у другого тарелка пуста. Маскирует ли он тем самым свои подозрения или проявляет некую заботу — Пак не в курсе, но доверие — вещь, которую он планировал заполучить не только за красивые глазки, поэтому слушается и доедает остатки риса самостоятельно. Чонгук безотрывно следит за ним. — Хочу пить, — говорит он, когда Чимин убирает пустую коробочку в пакет. Пак спокойно вставляет в стаканчик ледяного чая трубочку и подносит к чужим губам. Вода, облепляющая пластик, холодит руки. — Ну-ка подвинься ко мне, — улыбается Чонгук, слизывая с губ травяную прохладу. — Зачем? — Боишься? — усмешка. Вообще-то, да, боится. Чимин смотрит на него и понимает — опасен. — Не хочу получить по ебалу, — честно признается Пак. Капли со стаканчика стекают с рук. Жарко и душно. — Не получишь. Доверие за доверие, — просто отвечает Чонгук, предлагая некое подобие сделки. Проверяет без спешки, что за существо его кормит с рук. Что ж. Ладно. Чимин осторожно приближает к нему свое лицо, дает просканировать глазами близость, и Чон выдыхает: — Ближе, ну же, бантик, представь, словно целуешь меня. Что-то внутри Пака противно дергается. Вскипает. Духота в машине без кондиционера и открытых окон. — А я как-то не горю желанием тебя целовать, — улыбается Чимин. — Зато я горю, так что доверяй, — неоднозначно тянет Чонгук, и в момент, как Пак свободно, но с внутренней скованностью приближается ближе, то Чон подается вперед насколько это возможно. Расстояние, на котором даже спичку между ними не впихнуть. Язык его, по-странному шершавый, скользкий, проскальзывает по уголку чужой губы, вбирая в себя остатки соуса. И Чимин тут же отодвигается, натягивает на себя маску фривольности. Усмехается, чтобы перекрыть дрожь в руках. — И как, вкусно, романтик? — тянется за коробочкой со свининой. — Как объебаться сливочной клубникой и закинуться мандариновой коркой. — Думаю, терияки не такой на вкус, — возвышается над ним Чимин. — Я про твою кожу. Уголок губ, мокрый от чужой слюны, тянется в улыбке. Пак погружается в темень на глазах. Он скользит кончиком языка по облизанному уголку, а потом вмиг переключается на еду. Подносит кусочек свинины ко рту Чонгука, который ест с хорошим аппетитом и охотой. По ощущениям, сожрал бы он сейчас не только еду. Иногда коты любят играться с добычей перед тем, как ее забить. — Тебе точно двадцать три? — вдруг с набитым ртом говорит Чонгук. — И меня точно зовут Пак Чимин, — усмехается парень. — Или мне тебе паспорт показать? — засовывает кусочек мягкой свинины в соусе себе в рот под все тем же привязанным к себе взглядом. — Даже если бы был мошенником, правдоподобно втирающимся к тебе в доверие, мне нечего с тебя брать, у тебя даже денег нет. — Это входит в топ фраз, не внушающих доверия, — Чонгук сам тянется к палочкам, сдавливающим мясо. — Может, через недельку-другую ко мне прискачет полиция с ордером на арест по статье о совращении малолетних, потому что ты выкатил на меня заявку. В тюрьме не сладко, мышонок. — Не ссы, я в курсе, — отмахивается Чимин. Тогда-то Чонгук смотрит уже скептически. — И за что тебя припекли? За распитие алкоголя в парке? — Неаккуратно спиздил брелок на базаре в шестнадцать и меня за это завернули, — правду в его словах тяжело отличить ото лжи. Чон не знает, но уверен, что парень преподносит оба вида информации с одинаковой окраской. — Веришь или нет, просидел полгода. За брелок. На пиздеж не смахивает. Чимин выглядит оскорбленным. — Ужас, какой бунтарь. И к чему тебя жизнь привела? — откровенно насмехается над горем Пака. — К разбитой фаре опеля, взрослой жизни со взрослыми увлечениями и взрослой работой, которую мне еще исполнять невыспавшимся и иссушенным, как финансовая мумия из финансовой пирамиды, — пропевает Чимин. — У тебя не обычная работа, — утверждает Чонгук. В этом он уверен стопроцентно. — М-м, — показательно задумывается Пак. — Да, — и продолжает мужчину кормить. — И доктор каких ты околовсяческих наук? — Околовсяческих, — Чимин издевается, юлит, не спешит раскрывать карты, на что Чонгук усмехается, но пока не допытывается. Они кружат вокруг друг друга. Пак оставляет пустую коробочку в сторону, дает Чону попить, и открывает осьминога на палочке. — Они съедобные вообще? Выглядят чутка сырыми, — разглядывает щупальца в соусе. Мужчина его привередливости не разделяет. — Жрать можно? Можно, хоть бузина марсианская, — и кивает на еду, мол, давай, корми птенчика. Мне же ничего не остается, кроме как с разинутым ртом перед тобой сидеть. — Ты бешеный, знаешь? — Чимин наблюдает за тем, как губы Чонгука, аккуратные, с ровными сгибами, будто сложенное оригами, смыкаются на щупальце. — Я отсидел пять лет. Ты ожидал увидеть в багажнике лапочку? — бубнит с набитым ртом. Аппетит у него хороший. Ссадина в губе кровоточит, но Чон слизывает с нее кровь вместе с разъедающим рану соусом. Чимин откидывается на чехол сиденья, попивая чай, с которого стекает вода. — Я ничего не ожидал. Со мной были две проститутки, они прониклись к тебе жалостью, — вдруг заявляет, припоминая, как брюнетка с блондинкой в ужасе смотрели на лежащего на земле Чонгука. В тот момент, пьяные, на каблучках, они прониклись идеей Чимина поиграть в благодетелей. — А отыскать секс за бесплатно такая уж гигантская проблема? Пак играется с ним, резко отодвигая палочку с осьминогом в тот момент, как Чонгук тянется за ней зубами. Стреляет темным взглядом в Чимина, который говорит, заглушая тональности очередной песни на фоне: — Так уж вышло, что легче снять за дешево проституток, нежели тратить свое время впустую. Общество потребления. И торговли телом. Девочки меня любят, — улыбается по-доброму. Глядя на него, сразу думаешь, что кого-кого, а такого мальчика девочки и правда любят. — Я с ними хорошо обращаюсь, мне положена скидка. — Ты себя рекламируешь? — усмехается Чонгук криво-косо. Было в этой его усмешке, подкрепленной темными глазами, что-то действительно жгучее. Либо горячий костер, в котором трескается смолистая древесина, либо что-то плавкое, похожее на липкий зефир, капающий на шипящие угли. Желание ответить едко на его вопрос распаляется в животе перегретым аккумулятором — натужно пыхтящим от избытка электричества, которое надо переварить, потому что искрит. — Я не рекламирую, а показываю. С тобой я тоже хорошо обращаюсь, — заботы в Чимине меньше, чем огня в Чонгуке, но Пак готов с ним посоревноваться. — Знаешь, я знаком с людьми, которые этим проституткам бутылки в задницу засовывали. — Я для тебя проститутка? — переключается Чон опасно. — Не заигрывайся со словами. — Боюсь, я не настолько щедр, чтобы платить тебе за секс, — нисколько не пугается Чимин, поднося осьминога к чужому рту. — Кусайся. Чонгук кусается. Определенно кусается. Пак скармливает ему еду, задабривает как может. Изначально он и правда планировал мужчину покормить, но с познанием черт его характера это стало выглядеть, как взятка. Я позабочусь, а ты в ответ не ломай мне нос. Он и так с горбинкой, ему худо по жизни пришлось. Чимин подтирает салфеткой ему губы, дает жасминовый чай уже из второго стаканчика, ерзает по бедру, скидывая мусор в пакет. Темные окна автомобиля слегка потеют, туманят неоновые вывески. — Для тебя машина — это перевалочный пункт? — Чонгук наблюдает за тем, как Пак достает из чехла на водительском сиденье пластиковую коробочку, роется в ней. — Мой второй дом — это машины. Иногда в них и спать приходится, — вытирает руки влажной салфеткой, смачивает их антисептиком, а потом обильно льет его на ссадину на скуле, побитую бровь и губу, промакивая раны сухой салфеткой. Чонгук молчит. Никак его действия не комментирует. Сидит и наблюдает. Позволяет колдовать над собой, оттирать мягкими движениями кровь. Выглядит Чимин так, словно хочет на раны подуть. Чтоб щипало поменьше. Когда избавляет от остатков крови, то открывает маленькую баночку с ранозаживляющим порошком, и Чонгук прикрывает веки, чтобы в глаза не попало. — И зачем ты все это делаешь? — спокойно интересуется. — Я же сказал, что помог тебе, — повторяет Чимин одно и то же. — Не двигай руками, — просит, проделывая все то же самое с костяшками мужчины. Кровь, антисептик, салфетки, порошок. Миниатюрная скорая помощь. — А ты мне не веришь. Да, я облажался с багажником, но вредить тебе не собираюсь, ты мне нравишься. Непосредственностью Чимина можно обеспечивать цирковые представления. Смешно становится с одной его интонации. — Влюбился в избитого мужика? — предпринимает попытку усмехнуться. — Цыц, — шлепает легонько Чонгука по плечу. — Я только порошок нанес, не дери губы. Раз уж я тебе помог изначально, то несу за свою помощь ответственность. — Или пытаешься уговорить не закапывать тебя поверх чужих могил. — Ты меня бесишь, — открыто заявляет Чимин. Чон с прищуром глядит, как скрепка в мочке его уха переворачивается от движений. — Но ты мне нравишься. — И как я должен воспринимать твое признание, бантик? — Чонгук глядит на камушки, крепко оплетающие чужую шею. Можно податься вперед и зубами выгрызть вену. Надавить на нее языком. Болезненно приласкать. — Ну ты прикольный. Я тебе поэтому и помогаю. Видимо, его признание абсолютно прямое. «Ты мне нравишься» — вне контекстов. Они собраны, как мелочь, с каждого угла. «Ты мне нравишься», но подумай о смысле сам. — Или нравится держать меня на коротком поводке. — Укрощение строптивого, — Чимин оставляет костяшки Чонгука в покое, закрывая крышечку с порошком. Эта машина — бедствие. И водит ее какая-то несуразная бестия. — Там строптивого на цепь не сажали. — А стоило бы. Чонгук задумчиво помалкивает. Глядит на изворачивающегося на нем Чимина, который весом оказывает давление на бедро, и Чон долго молчал, прежде чем сказать: — Перенеси свой вес на меня полностью, ты мне уже ногу отдавил. Пак фыркает. Копошится, устраивается удобно, словно им еще есть чем заняться, и вдруг действительно расслабляется. Полностью усаживается на вывернутые куда-то в сторону ляжки всем своим весом, разглядывает ссадины на лице Чонгука. А тот позволяет осторожно отодвинуть прядь челки, чтобы не лезла на кровавую бровь. Позволяет, потому что он зубами мог оставить шрам на чужом тонком запястье. Мог прокусить так, что сломает. Прокусить аж до бешенства. Но заместо он говорит: — Я так и влюбиться смогу — будь бдительным. Чонгук игриво ведет бровью, а Чимин думает, как бы ее сбрить уже к черту. Настолько часто мужчина ее червячит. — Рано, — отрезает Пак и сводит тему: — Покушали, подлатались, теперь тебя надо подстричь и одеть. А то ты на человека еле смахиваешь. И Чонгук смеется. Громко, заливисто. Разгоняет мурашки по телу, передает вибрацию Чимину, сквозь смех выпаливая: — Я прямо-таки твоя куколка, мышонок. Как под присягу меня по улицам поведешь? — Нет, я тебя отпущу, — серьезно отвечает Чимин. Чон с готовностью кивает, давя смех. — Давай, отпускай. — Ты опять мне угрожаешь, — сощуривается парень подозрительно. Мужчина издевается над ним, и поэтому Пак решает воспользоваться другим методом — серьезностью. Он дожидается, когда Чонгук подуспокоится. Острая улыбка с него не спадает, но Чимин все равно ей противостоит. — Давай подумаем логически. — Давай, — издевается. — У тебя есть хоть какие-то деньги? — Не-а, — издевается. — Жилье? — Срок сдачи аренды квартиры закончился ровно пять лет назад, — посмеивается, но Чимин чувствует нутром — говорит правду. — Родители, родственники? Чонгук качает головой, толкает в щеку язык, забавляясь серьезности Пака на своих коленях, который говорит так, будто собирается Чона завербовать. Затащить в свою пестрящую секту под обещанием «долго и счастливо». — Друзья? — Закончились в момент, как я сел, и не прислали даже пачки сигарет, — говорит Чонгук достаточно нерадостные вещи, а Чимин на его слова округляет глаза в каком-то предвкушении, выпаливая: — Так это здорово. И Чон вновь ржет, как гнида последняя. Чимин с интересом рассматривает его, не понимая, что в его словах так мужчину веселит, но его смех заразителен, опасен. Пак его поглощает, им питается. Наглеет и лезет с юношеской настырностью, стараясь убедить Чонгука в том, что у него работает мозг. — Ты буквально бомж, — продолжает Пак без единого злого умысла. — Я привожу тебя в порядок и к себе домой, даю работу. Хороший расклад? Господи, он ведь и впрямь серьезно. Чонгук ярко улыбается, с хрипом выдавливая сквозь смех: — Бантик, я в душе даже не ебу, что ты… — Я люблю ягоды со сливками, а сами ягоды мне вообще не принципиальны; очень чистоплотный и держу квартиру в порядке; умею плюс-минус сносно готовить, но однажды спалил кастрюлю и сжег тофу до угольков; я живу ночью, у меня аллергия на орехи и помидоры, долгов нет, люблю выпить, поболтать ни о чем, участвовать в уличных гонках по приколу. Я спонтанный, но живу стабильно. В астрологию не верю, по гороскопу лев. Бисексуальный универсал… — Это точно рассказ о себе, а не сватовство? — …Я тесно связан с криминалом, но работу ты себе за нормальные деньги здесь не найдешь, поэтому предлагаю работать со мной, потому что мне очень, — делает акцент на этом слове, — очень, очень скучно. Чимин замолкает, выпалив на духу самого себя. Балансирует в своих слова так, будто собирается податься в центристскую партию: «Я не против одноразовых акций, но готов рассмотреть и возможность долгосрочного сотрудничества», что в переводе на чонгуков язык «умоляю, не разбивай мне нос, а погладь по головке и останься со мной». И звучало настолько душевно, что даже отнюдь не душевное нутро Чона пребывает в смешанном восторге. Чимин и впрямь полевые цветы на голове потерял. — Я пиздец упертый, — сквозь смех проговаривает Чонгук, по привычке скользнув языком по губам и почувствовав неприятный вкус антисептика. — Упертый, как баран, постоянно стою на своем, — видит, как Чимин уже хочет его перебить, и продолжает: — но совершенно непривередливый в еде. Убираться ненавижу, мне насрать на грязь, но сам чистоплотный. Сплю чутко, просыпаюсь от любого постороннего шума, книги терпеть не могу, потому что в тюрьме их начитался; люблю все блестящее и быстро раздражаюсь. А еще твои слова звучат, как идеально подогнанное описание, чтобы угодить любому и заманить как можно больше лохов. И, во-вторых, люди так не выглядят. Чимин слегка хмурится, превращаясь в кляксу негодования. Блесточки сверкают, словно он готов расплакаться, но это все иллюзия. Он — иллюзия. — Как не выглядят? — Как подростковый журнал двух тысячи четвертого. — Это хорошо или плохо? — не понимает Чимин, ерзая на чужих ногах. Чонгук терпит боль в бедре, на которое пришелся удар, не ведет и глазом, когда говорит: — Это не внушает доверия. — Так поверь мне. Чонгук посмеивается, заглядываясь на камушки на шее. Эта непосредственность вымораживает, но определенно вызывает зависимость. Все равно что терпеть бесячего тупого кота. — Все у тебя как по нотам: до, ре, ми, фасоль с горохом. Чимин раздражается сильнее. Потому что Чонгук продолжает ерничать, совершенно не воспринимая всерьез его слова, продолжает откручиваться, отвинчиваться куда-то в сторону, и неясно, что в этой отбитой башке творится. Особенно, когда он говорит: — Может, я маньяк. Или психопат. — Педофил-растлитель, — закатывает Чимин глаза. — Еще бы. Доверишься мне, а проснешься утром голым, трахнутым и без ноги. — В тюрьме не натрахался? — сощуривается Пак, цепляясь за возможность выпытать подробности о чужой ориентации. — У тебя там столько раздолья было, — ставит свои ставки. Проиграет или нет. — Я, конечно, был в отчаянии, но я не животное. Что-то Чимину подсказывает, что он… — Врешь. — Разумеется, я вру. Несколько месяцев в клетке — и тебе станет поебать абсолютно на все, — жмет Чонгук плечами, поджав губы, а подозрения не уходят из Чимина. У него очень, очень хорошая интуиция. — Опять врешь. — Да конечно, мышонок, — закатывает Чон глаза. — Я хочу жить, а не подхватить ЗППП, и копаться в дерьме в прямом и переносном смыслах. Все бы ничего, но на зоне ты резинки не достанешь, а если и достанешь, то к тебе возникнет крайне много нелицеприятных вопросов от мужиков, чья ориентация, представь себе, не скашивает глаза на точно таких же мужиков, — раскладывает все по полочкам, и тем самым подтверждает догадки Чимина, который пытается не показывать свою улыбку. — Поэтому да, я был в отчаянии, но я не животное, чтобы без резинки зажимать редких мальчиков-с-пальчиков, и это еще опуская такие природные факторы как… — Да… — тянет понимающе Пак, перед глазами которого уже проносится эта картина. — Представляю, экспириенс неприятный. И как тебе пять лет воздержания? — Нормально, — поджимает губы. — Я уже не понимаю, шутишь ты или нет. — Я никогда не шучу, — с отличительной серьезностью говорит Чонгук. — Это редкое заболевание. У меня вырезана зона, отвечающая за чувство юмора. Все, что я говорю, я говорю серьезно. Чимин долго смотрит в его темнющие глаза. Они оба скачут друг по другу зрачками. Пак подытоживает: — Короче, тебе было хуево. — Дрочил каждый день, — подытоживает и Чонгук. И тишина. Время переваливает за час ночи. А город не утихает, кишит ночными заведениями, рабочим транспортом. Окна запотели от духоты. Жарко. И Чонгуку в своей куртке жарко до ужаса, а Чимин еще и придавливает его своим телом, не отрывая глаз. Он ищет в них ответ, и становится любопытно, что будет, если он окажется не таким? Если Чон скажет ему «пошел-ка ты, малыш, нахер со своей помощью»? Пусть эта ночь останется забытой ночью. Может быть, мы пересечемся еще раз и поздороваемся. Проблема только в том, что Чонгук не солгал. Он понял, что представляет собой город, а к прежней жизни ему вернуться не позволено. У него пять лет отсидки за убийство, шансы найти обычную работу закатаны ковровой дорожкой назад, но перед ним сидит какой-то чумной ученый, накормивший и обработавший раны. Доверия к нему нет. Он очаровывает, но не вынуждает слепо за собой следовать. Чимин подходит лишь для того, чтобы его хорошенько оттрахали, запихнули в рот конфетку и погладили по головке за свои старания. Нет ни единого фактора, убедившего бы Чонгука протянуть ему руку, вложить в них ключ и сказать «открой меня». Ни за что. Чонгук выкрутится из любой ситуации. Он рожден, чтобы создавать хитросплетения и вылезать из дыр. Он все пережует и выплюнет. — Освобождай меня, — твердо припечатывает Чон, когда молчание между ними уже готово лопнуть. Он рожден в выживании из себя и из других. Он знает, что работу найдет, что найдет жилье, и неважно как, но на улице не останется. А Чимин знает, что за головой Чонгука ходят вышибалы, требующие денег. Чимин ничерташеньки о нем не знает, и все равно осмеливается в это лезть. Он либо тупой на всю голову, либо и правда больной. Или наркоман. Алкоголик хотя бы. — Список твоих предложений? — спрашивает Чонгук, и в глазах его не мелькает ничего задорного. Чимин напрягается, понимая, — серьезен. Неверный шаг, и что-то ему и правда сломают. — Я даю тебе все: работу, жилье, деньги. Ты сможешь расплатиться. Не думаю, что ты задолжал миллионы, ведь иначе бы тебя не побили, а что-то отрубили, — послушно говорит Чимин, но волнует Чонгука другое: — Твоя выгода с этого? — Ты мне не поверишь, — сразу говорит. Ни мускула не дергается. — Заставь меня это сделать. Чимин верит. Заставить придется. По Ян Чонгуку видно сразу — он распознает сейчас ложь. И стоит ей просочиться, как она вернется Чимину обратно в наихудшем виде. Пак его связал, запихнул в багажник и заковал в наручники, он не жилец. — Я не собирался тебе ничего предлагать. Я собирался с тобой просто поговорить, как ты очнешься, все объяснить, накормить и сказать «удачи тебе, больше не влезай в неприятности», но мне понравился твой характер, — прямо объясняет значение своих слов. — Хотя проблемы от тебя могут быть. — И какой мой характер? — продолжает Чонгук проверку. Тут главное не облажаться. — Я считаю, что ты ответственный. Если говоришь, то делаешь. Не будешь делать — не говоришь. У тебя развита мускулатура, ты явно не херней в тюрьме страдал, — осматривает лицо Чона, попадая в точку. — Раны неприятные, у тебя явно отбито тело, но ты даже не поморщился, ни разу не пожаловался. Строгий. Готов выслушать чужую точку зрения и подавить агрессию, — и подводит итог следующий: — У тебя ничего нет, тебя ничего не держит, а мне нужен напарник на работе, потому что мой нынешний… — кусает изнутри губу. — Поймешь, в чем проблема. Если согласишься. Чонгук думает. Мысли крутятся. А Чимин слишком хорошо все разложил. Он делает вид, словно ничего не замечает, но, как оказалось, с проницательностью у него все прекрасно. Поспорить с ним хочется, да не удастся. Лишь нервы вытреплет. — Наркотики, торговля людьми, убийства — отметаю сразу, — ставит Чон перед фактом. — Ничего из этого. Интересная, конечно, ситуация. Чимин понимает, что моральные качества у Чонгука определенно присутствуют, но, раз он не зарекся больше о других сферах преступности, значит, их он уже может допустить. Поэтому Пак просто ждет вердикта мужчины, явно не собирающегося вслепую соглашаться на предложение. Он взвесит все «за» и «против» тысячу раз, и не факт, что в итоге «за» победит. Чон смотрит прямо в нутро Чимина, который ощущает себя перед ним абсолютно голым, но и не таких людей терпели, чтобы писаться от страха. — Ты меня, сучка, освобождаешь, — начинает Чонгук с утверждения без права выбора. — Приводишь меня в порядок или что ты там себе напридумывал, и у тебя есть ровно сутки, начиная с этого момента, чтобы убедить меня работать с тобой, — делает небольшую паузу, которую Чимин не рушит в ожидании заключения. — Я не трону тебя. Но если ты меня не убедишь, клянусь, смерти тебе не ждать, но отправишься ты в больницу с переломами. — Знаешь, главная форма общения власти с искусством — хамство. А то, чем я занимаюсь, это искусство. У Чимина своя правда. — Я проверю, — а Чонгук дает ей право на жизнь. Пак сползает с чужих коленей, отпихивает ногой пакет с мусором и тянется через всю машину к бардачку. Нож и долгожданный ключик. Лишь в этот момент Чон ощущает, как сильно затекли у него руки. Запястья горят в ожидании свободы. Может, Чонгук погорячился с обещанием. Чем дольше ждешь, тем сильнее желание. Не факт, что он не распустит руки. Чимин вновь садится ему на ляжки, придавливает собой со всех сторон, сжимает коленями, одним легким движением вытаскивая складной ножик. Маленький, острый. Чонгук готов этот нож расцеловать. — Шустрее, — подгоняет его Чон. — Нетерпеливый, — цокает Чимин, растягивая свои действия. — Знаешь, я тоже тебе не доверяю. — Ты останешься в сохранности, — повторяет терпеливо Чонгук, с упоением наблюдая за тем, как парень наклоняется вбок, и нож разрезает с треском армейскую ленту. Хватает ровно секунды на получение свободы, Чон даже не дожидается, когда Чимин закончит, и резко раздвигает ноги в стороны, рвет ленту с концами. Пак с легким испугом дергается, схватившись рукой за подголовник, к которому прикованы чужие руки, потому что Чонгук резко подмахивает бедрами, подкидывает тем самым Чимина выше, к себе, усаживая чуть ли не на пах. Облегченно выдыхает: — Сука, как сладко двигаться. — Как сладок мед, что оттого он горек. Избыток вкуса убивает вкус, — бурчит Пак тихо, пока Чонгук под ним елозит, наплевав на боль. — Да ты поэт, батюшка, — скалится Чон, придавленный чужим телом. — Это Шекспир, — недовольствует Чимин, продолжая веселить мужчину. — Крашен на весь мир, ага, давай, ты еще не закончил, — дергает сцепленными руками. Пак явно не торопится. Опасается. Это он не зря. И, тем не менее, за расплетающейся уверенностью Чимина наблюдать не менее сладко. — Или ты решил, что ошибся в своих доводах касаемо меня? — Хотелось бы верить, что нет, — Пак не двигается. Внимательно следит за чужими действиями. — Не попробуешь, не узнаешь, — плавит во рту звуки, размазывает их по губам. Ни Чонгук, ни Чимин друг другу не верят, но кроме слепого доверия, к несчастью, у них ничего и нет. — Резче, мышонок, — и вдруг резко подается вбок, оставляя короткий поцелуй крови и медикаментов на оголенной руке Чимина, прямо на татуировке с завитушкой. Пак застывает. Даже не дергается. Опасливо напоминает: — Не касаться меня, понял? Я тебя освобождаю, мы дружно сохраняем дистанцию, а я не шураюсь каждого твоего выпада. Глаза в глаза. Улыбка против ее отсутствия. Тяжкая у них судьба. — Встречное предложение: я тебя просто ебу в первой же примерочной, и, если мне понравится, я соглашусь с тобой работать без испытательного срока. — Мне нужен партнер без приставки «секс», поэтому, м-м, нет, ты по-прежнему меня не трогаешь, — склоняет заигрывающе голову вбок, и Чонгук пародирует удивление: — Вау, какая неприступность. — Лишь легкая преступность. Чон дует на место татуировки, где теперь жжется его касание, и дергает бровью, пока Чимин перебарывает желание не проехаться в отместку задницей по его паху. Проверить стойкость пятилетнего целибата. Чонгук сорвется, сто процентов. — Я не смогу тебя касаться вообще? — уточняет Чон, будто они составляют пакт. — Сейчас ты меня касаешься, бантик. — Это издевательски-вынужденные меры, — сохраняет маску непоколебимости Чимин, проскальзывая языком по губам, и да, на секунду, но взгляд мужчины скашивается на розовый язык. Это даже льстит, если бы не факт того, сколько он банально не трахался. Он бы явно сейчас хоть козу выебал. — Но да, ты меня не касаешься вообще, только если я сам не предложу. — А если я захочу любовно подержать тебя за ручку? — издевается, придурок. — Нельзя, — отрезает Чимин уже чисто из вредности. — А если за мизинец? — Нет. — Подышать в твою сторону? — Нет. Со мной дипломатия не канает, только авторитарный режим, — уверяет его Чимин, но руку по-прежнему с подголовника не убирает, согнувшись над мужчиной в несколько собственных будущих погибель. — Тоталитарный, — поправляет его Чонгук. Вдруг замолкает, кажется, продумывая какие-то новые методы, и заговорщически плетет: — Не найдется ли у Вас минутка раскаяться, взять меня за руку да поговорить о Господе нашем… — Я тебя сейчас отпускаю, ты не двигаешься ни на миллиметр, я сползаю с тебя, и мы идем делать тебе грумминг, — улыбается Чимин натянуто, завершая их перепалку, и Чонгук жмет плечами. — Договорились. — Клево. Чимин отрезает себя от бодрого голоса — распалившегося, танцующего жаркими язычками, одним конкретным жарким язы… Нет. Туда мыслям скатываться не стоит. Пожалуй, Пак торопится со своей фантазией, учитывая, какие условия он поставил. Ему нужно чужое доверие, а не член в заднице, хоть он бы с превеликим удоволь… Бля. Чимин убирает ножик в карман джинсов, смотрит на бедный ключик в руках, и медленно вставляет его в проем. Чонгук не дергается. Пялится прямо на него. Его взгляд материальный и живой: горячее пламя, разлитый в аварийном столкновении бензин, когда двести пятьдесят по встречке и нет права на ошибку. Пак поворачивает ключ, щелчок стынет в ушах… И Чонгук остается на своем месте. Этот мужчина точно Чимина еще доконает. Свобода вещь такая. Непредсказуемая. И в данный момент она пахнет жареной едой, антисептиком, духотой, наэлектризованным напряжением, горячими касаниями под одеждой, а выглядит, как жалкая разбитая машина с песнями. Чимин знает это ощущение. Тишина обретает голос. Усталость и боль отходят на второй план, а сердце перестает прятаться в коробке ребер. Пак без понятия, что сейчас творится внутри Чонгука, но тот даже не дергается, демонстрируя свою выдержку. Чимин осторожно снимает с него наручники, пальцы вместе с ними стекают подальше от Чона. Тот первым делом крутит запястьями. Кости хрустят. — Я бы очень хотел опустить руки, но, боюсь, они удобно устроятся на твоих бедрах, — улыбается Чонгук, уже открывая рот, чтобы слова свои разжевать, но Чимин отрезает: — Намек понятен, Янчик. — Я не намекаю, а следую правилам, — легко изворачивается, сдавив челюсть, когда Пак поднимается на него, лишает тяжести, падая на сиденье рядом, и Чонгук чуть ли не со стоном вытягивает руки, раскручивая их. Он действительно сдерживает обещание. Может, все-таки не одному Чимину нужно чужое доверие. На их уговоре завязано сейчас все. Это не вопрос желаний, это исключительно вопрос выдержки, уважения, условностей. Чонгук, наконец, стягивает с себя задрипанную куртку, в которой скоро удушится, и без стеснения закидывает ее назад. Одежда валится в багажник. Чимин совершенно нечестно осматривает чужое телосложение, обтянутое майкой, и делает сразу несколько заметок: тренировался он в тюряге своей явно, чтоб морды бить, а не защищаться; он правда крупный, на него еды дохера уйдет; его локти некритично содраны; его хочется коснуться; на него хочется сесть обратно и под него лечь, сука, тоже хоче… — В тюрьме тебя явно не обижали, — заместо всех своих мыслей рубит Чимин, и чтобы не глазеть так открыто, тянется вперед, к бардачку. Наручники с ключом в общий хлам. Ножик, пожалуй, при себе. Мало ли. — В тюрьме драться приходится так, чтобы не увеличить себе срок и не улететь в карцер, — разминает Чонгук плечи, растягивает руки, чтобы мышцы хоть немного ожили. — Я в твоей гребаной тачке весь зад себе отсидел. — Кстати, ее в ремонт отогнать надо. Я же фару разъебал, — вспоминает Чимин, глупо хлопая ресницами. Чонгук скептически смотрит на него. — Так вот, что это были за звуки и толчки. Во что ты вписался? — В копов. И эта двадцатитрехлетняя херня с бантиком на зеркальце и блестками под глазами его скрутила в багажник и предлагала работу? Пока что Чимин себе балловых монеток в копилку не бросает. Пока что Чонгук уславливается мысленно исключительно на том, что он сначала его выебет, а потом уж сломает ногу, например. Или левую руку. Из жалости. Чтобы выебывался пиздюк поменьше. Так позорно по гордости Чона еще не топтались, и вымораживает это знатно. Если Чимин не начнет хоть как-то себя оправдывать, то терпения Чонгука и на сутки не хватит. — Короче, опель надо отремонтировать, — подытоживает. Пак перелезает на водительское сиденье, бьется случайно башкой об потолок, и Чонгук ждет, что с него посыпятся конфетти, как из пиньяты. До чего неловкое создание. Чимин запихивает кошелек себе в карман, проверяет их на наличие жизненно важных вещей, и лишь тогда глушит машину. — Пошли. Чонгук разгибается, вылетая из автомобиля. Шум атакует со всех сторон. Голоса громче, цвета ярче, и у Чона в глазах слетают все настройки, привыкшие к относительной темноте автомобиля. Жизнь оказывается куда более насыщенной. Он тут же вспоминает этот запах чеснока, тофу, соевого соуса, выхлопов скутеров. Вся улица переполнена черт пойми чем. Какая-то ларьковая бухта. Кристальными огнями над головами висят вывески, открыты ларьки два на два с журналами, газетами, хламом, кто-то продает мягкие вафли, на которые стекаются люди, как мухи. Пасет сигаретами. И бензином. В Чонгука чуть не влетает девушка на высоченных каблуках, но тот вовремя успевает отступить к машине. Никто не обращает внимания на его избитое лицо. Сдается ему, этим хер удивишь. — Который вообще час? — Чонгук обходит серую тачку стороной, чтобы взглянуть ради интереса на ущерб. Господи, как же ноют мышцы. — Где-то за час ночи, — отзывается Чимин, наблюдая за мужчиной, который окружен и сжат всей улицей, громкой музыкой. По нему видно. Он пытается игнорировать, но его голова уже оккупирована. Видно по заторможенной реакции. — Тачку ты свою не пожалел, — Чонгук отходит от разбитой фары, вливаясь за Чимином в людской поток, и теперь-то Чон понимает, что среди них двоих не вписывается ни во что только он. — Это вообще долгая история, опель меня отъебал, — фыркает Пак, оборачиваясь с улыбкой на Чонгука. — Он постоянно ломался. Я ему буквально все поменял: и двигатель, и амортизацию, и ему посрать вообще. Меня уламывали продать его, но я спустил на него денег больше, чем его изначальная цена. В его ремонте столько нулей, что на них я мог бы купить еще три таких машины. Общими усилиями мы узнали, что в прошлом эта машина перевернулась, а ее починили и продали, — рассказывает Чимин, продолжая огибать компании людей. Чонгук задерживает внимание на гигантской витрине, за которой горят пузатые телевизоры, стоя друг на друге. Новостные программы, спортивные, о погоде… — И решил, что пришло ее время. — Явно пришло. — Почему в ночи все работает? — Чонгук не стесняется задавать вопросы. Трамваи по-прежнему режут рельсы. Мужчина пинает валяющуюся банку газировки под ногами, и та катится к компании курящих у бара людей. Выглядят, как рокеры. Или эмо. Или черт пойми вообще, по внешности людей совершенно не разберешь, к кому они себя относят. Чонгук вот относится к уголовникам. Такое у него новое резюме. — Потому что днем здесь никому ничего не нужно. Люди впахивают днем до посинения, и ни у кого времени на жизнь нет. Если бы все работало днем, никакие заведения бы не окупались. Обычно все работает часов с двух-трех дня и до следующего утра. Магазины круглосуточные. Короче, под палящим солнцем ты мало кого увидишь, — округляет информацию Чимин. Они идут буквально минуты две от силы, прежде чем Пак останавливается у горящей надписи «HairOnAir». — Нам сюда. — Ты что, обитаешь на этой улице? — становится рядом с ним Чонгук, задирая голову ввысь. Вывеска слепит розово-зеленями пятнами так, что, будь у Чона эпилепсия, он бы свалился с припадком. — Доверия не внушает. — Здесь ничего доверия не внушает. Ты либо доверяешь и рискуешь, либо нет, — пожимает Чимин плечами. — Но да, улицу эту ты не в последний раз видишь. Стеклянная дверь парихмахерской распахнута настежь. Из нее даже отсюда прет лосьонами и табаком. Внутри — того хуже — срань Господня. Чонгук не жалуется, не ему вообще после тюрьмы выебываться. Для него сейчас все хоромами царскими покажется. Но правду он просто преподносит, какая она есть. Четыре продавленных кресла с содранной кожей, мужской пропитый смех вперемешку с женским, и, походу, бреют здесь волосы не машинками, а вибрацией улиц. Потолок коптит люминесцентная лампа. А играет попса года так двухтысячного. Чимин не пошутил про цензуру песен. — Ой, мой хорошенький, кого принесло! — к Паку подлетает тут же молоденькая девушка, звонко чмокая парня в щеку. Короткие волосы растерзаны так, словно она не мыла их год, брови выкрашены в цвет кожи, из-за чего их не видно, вместо карих радужек — светло-голубые линзы, гигантские кольца в ушах, а с плеч свисает леопардовая, закатанная до локтей, кофта. Глаза подведены черными стрелками. — Привет, зайка, — очаровательно улыбается ей Чимин. — Ты решил покраситься? Стричься тебе явно рано, — она свободно касается его волос, но Пак кивает на Чонгука со словами: — Не, его голову в порядок привести надо. — Он сказал, что приведет меня на грумминг, — в свою защиту говорит Чонгук, на что девушка, даже не здороваясь, отмахивается. — Ой, за деньги я любую собаку подстригу, — ее каблуки на массивной платформе отбивают стук в сторону Чона, который удерживает на губах дежурную улыбку, позволяя парикмахерше оценить его. — Что с твоим лицом, зайчик? — Любит на кулаки напарываться. Это его хобби. Чонгук мальчишку пришибет. — Ой, ну как всегда, — она вздыхает, кружит вокруг Чонгука, вдруг цапнув накладными ноготочками его за мускулы предплечья. — Хорошенький. — Мы разве не мою шевелюру оцениваем? — выгибает Чон бровь. Он как продукт на продажу. — Чего ты хочешь, сладкий? — она становится прямо перед ним. — Можешь довериться мне или сделаем, как сам захочешь, — улыбается, и пирсинг в ее губе натягивается. — Подстричь коротко, небрежно, — указывает на уровень глаз. — Вот по сюда. — Оставь ему малет, — вмешивается Чимин. — Небольшой. — Без проблем, десять минут, — показывает пальцы. — Усаживайся, — кивает мужчине на кожаное кресло. Пак же плюхается на скрипучий диванчик, наблюдая за этим представлением. Чонгук словно в зоопарке. Интересно, как он жил до тюрьмы? Какой был его ритм? Он ведет себя явно свободно, словно сталкивается с такой обстановкой не впервые, хотя раньше, пять лет назад, все действительно было иначе. Люди еще придерживались цивилизованности, но сейчас она канула в лету. — Ты чего-нибудь хочешь, дорогой? — девушка цепляет на Чонгука защитную накидку. — Поссать здесь есть где? Блять. Вот и вся цивилизованность. — Ага. До конца стрижки дотерпишь? — Да. Чимин пытается не заржать, глядя на все это. Скука его непременно убивается, глядя на то, как Чонгук косится на стойку с зеркалом. На скомканных журналах стоят баночки с краской и радиоприменик. Из него-то музыка и играет. Хрипит, если быть точнее, на последнем издыхании, но работу свою выполняет. Какой-то мужик курит прямо во время стрижки, обсуждая белеберду с женщиной в соседнем кресле, и в их диалог включен даже парикмахер. На полу ковер из отстриженных волос. — Я тебя здесь раньше не видела, где тебя Чимин откопал? — интересуется девушка, мягко поворачивая голову Чонгука в сторону зеркала и вооружаясь машинкой. — Из-под асфальта. И запихнул в багажник. — Романтичненько, — отвечает девушка, глянув на Пака, который тянется к стеклянной плошке с конфетами. Выбирает себе леденец с арбузом. — Ты теперь людей так вербуешь? — У меня был насыщенный вечер, — тянет Чимин улыбку. — Я такой не первый, да? — Чонгук дотошный. — Без понятия, — качает девушка головой, остригая с головы лишние волосы машинкой. — Ой, у тебя сережки были, — замечает шрамы от них в мочках ушей. Чонгук коротко угукает. Чимин же слегка взъедается. Он их не заметил. — А почему снял? Много же было. — Расхотелось как-то. Все хотелки на тюрьме и закончились. Чимин катает во рту маленький леденец с арбузом, разглядывая Чонгука с содранной скулой. Даже так красивым остается, чертила. Пак глазами рисует его профиль, каждый изгиб, и вдруг Чонгук скашивает на него взгляд. Усмехается. Точно чертила. Но зато какой… Чимин себе не врет, мужчина привлекает. По нему можно гадать — кем был, на кого учился и учился ли вообще, кем работал, из какой семьи вылез. Что он всецело из себя представляет. И как влез в долг, за который его отмудохали в первый же день выхода. Стрижка надолго не затягивается. Девушка свое дело знает, поэтому-то Чимин тащит сюда свою тушу и всех своих знакомых в том числе, добавляя мелочь ей в карман. Ему за постоянство и помощь утопающему бизнесу пожизненная скидка. Он вытаскивает кошелек.. — Тебе сколько? — интересуется у девушки. Та проходится феном по уложенным волосам Чонгука, встряхивая их и сдувая все лишние волосы. — А сколько дашь? — подмигивает ему. Чимин достает купюру, зажимая ее между пальцами и поднимая у своей головы. — Ой, сладкий, я тебя расцелую. Это значит более, чем достаточно. Вот и славненько. Он поднимается с дивана, сунув бумажку ей в карман рабочего, заляпанного краской, фартучка, а сам глядит в зеркало на Чонгука. Они пересекаются взглядами. Парикмахерша сдирает с него накидку. — Хоть на человека похож, — Чимин раскусывает арбузный леденец во рту. — Твое счастье, что ты пока неприкосновенен, — тянет улыбку на лицо, и неважно, что от этого страдает ранка на губе. Чонгук уже слизал весь порошок с кровью. Он трепет пятерней волосы, вставая с кресла и замирая в нескольких сантиметрах от Чимина. — Что дальше, мышонок? — Так уж и быть, я позволю тебе выбрать одежду самостоятельно, — делает ему одолжение, не разрывая зрительного контакта. Темнота в них ползет волной. Чимину определенно потребуется выкрутить все свои способности на максимум, чтобы не оказаться через двадцать четыре часа со сломанными конечностями. Судя по тому, как чуть сдвигается челюсть Чонгука в сдерживаемом раздражении, он хочет Пака придушить. — Очень рад, Ваше непревзойденное Величество, что Вы предоставили своему покорному слуге право решать, в каких трениках ходить, — он делает короткий реверанс, а потом тут же переключается: — Где поссать-то можно? — В каморке, — девушка кивает на маленький проем с розовой шторкой. — Прикольно. Обходит Чимина стороной и не задевает даже плечом. Оставляет после себя лишь шлейф ветерка, спрея для волос. Стоит ему скрыться с глаз, как девушка тут же хватается за плечо Пака, пугая его. — Что за мужик такой? — впивается ногтями в кожу, тараня бледными глазами. — Если б не раны, я бы ему… — А я ему хоть с ними, хоть без них, Бинбин, — шепчет Чимин парихмахерше. Та заигрывающе обмахивает себя ладонью, одними губами произнося «с е к с». Да, он с ней солидарен. Такого хоть замуж бери. Но про замужество он загнул, конечно. Чимин скорее за собаку выйдет, нежели за человека. Если уж и выходить, то исключительно за того, без кого он жить не может, а не за того, с кем жить можно. Учитывая тот факт, что Чонгук мужчина, это одновременно и плюс и печаль, ибо отношение к данному полу, с каким он сам был вынужден родиться, у него скептическое. Чон выкатывается из-за розовых штор с облегчением. — Пошли, — Чимин натягивает на себя улыбку, поманив Чонгука пальчиком в сторону выхода. Тот, не забыв о рамках приличия, коротко кланяется девушке. — Спасибо за стрижку. — Ой-ой, да не за что, конечно, жду вас снова! — Бинбин машет им вслед обеими руками, прослеживая за тем, как Чон выкатывается на шумную улицу вслед за Чимином. — Будешь? — Пак протягивает Чонгуку леденец со вкусом фейхоа, когда они вливаются в речной цветастый поток людей. — Это такой намек, чтоб я пососал? — выгибает насмехательски бровь. Видит Бог, ночью Пак ему ее сострижет. — Ты уже пососал, как только двери тюрьмы для тебя закрылись, — фыркает Чимин. — Не хочешь, не надо… — Я не сказал, что не хочу. Давай сюда. Невыносимый человек. Его ребячество настолько тесно переплетается с серьезностью, что, Чимин уверен, этот мужчина в прошлом был мошенником. Он явно ненастоящий. Идеален в мошенничестве. Идеально подбирает тактику ведения диалога, чтобы подстроиться под ритм и юмор собеседника. Удерживает интерес, выжидает. Паку начинает казаться, что, стоит ему отвернуться, он лишится кошелька, достатка, дома и денег на счету. Чимин из вредности кидает ему мелкую конфетку, и Чонгук одним легким движением ее ловит. Видите? Люди так не двигаются. Ему для перепихона нужно просто на улицу выйти, а в процессе секса он сворует сердце, девственность, оставит записку с извинениями, и подчеркнет, что унес с собой еще и телевизор. Чонгук — разводила. Как развести разводилу? Надо было соврать о своем возрасте, прикинуться шестнадцатилеткой. Чимин резко сворачивает в сторону, подрезает Чона, который тормозит настолько резко, что чуть ли не отшатывается, чтобы в Пака не впечататься, и последний мысленно хмыкает. Хорошая реакция. — «888» — это новое число Дьявола? — глядит Чонгук на неоновую красную вывеску во всю стену. — Молодец, догадливый. Дорога в Ад вымещена не лавой, а граффити и плакатами. Они обклеивают ступени, стены, закрывают потертости и дыры. Входа в аутлет нет. Под вывеской тупо лестница вниз, и Чонгук повторно пытается привыкнуть к огнями. На этот раз его не ждет никакого базового освещения. Они словно спускаются под красную подсветку в клуб. — Этот магазин держат брат и сестра Цзинь, — вдруг решает объяснить Чимин. — Они интересные ребята, если обращаться к ним по делу взломов техники, — улыбается. — Парикхмахерша тоже была связана с подпольной деятельностью? — спускается за ним Чон, катая во рту кисловатую конфету. Раз уж Пак об этом заговорил, значит, какую-то информацию доверить хочет. — Да, — но вот с какой — Чимин не уточняет. Он толкает массивную дверь, придерживает ее Чонгуку. — Добро пожаловать. И, вау. Поразительная неразбериха. Прямо-таки отличительная. Чонгук ожидал увидеть какой-то тесный магазинчик, но он оказывается настолько гигантским, настолько переполненным, что глаза скоро выкатятся от цветов. — Кого здесь обокрали? — присвистывает Чон, проходя внутрь. Дверь с грохотом закрывается. — Весь Гонконг, — Чимин отходит в сторону. — Цзинь, вам привет. Чонгук глядит в сторону. За прилавком лениво сидит красивая девушка в черном ципао, украшенным цветами. Ее длинные черные волосы сползают по плечам. Красные губы забиты пирсингом. Она щелкает пальцами по кнопочному телефону, обмахиваясь веером. Духота здесь настолько густая, что напоминает парилку. — Привет, Чим, — плавно тянет она, даже не отрываясь от мобильного. Ее брат, практически идентичный девушке, коротко машет Паку, обслуживая клиента. Народу здесь многовато. — Ты весь город в лицо знаешь? — Чонгук осматривается. — Я буквально, буквально живу рядом с этой улицей, я знаю здесь почти всех, — Чимин улетает куда-то дальше, шагает назад, развернувшись к мужчине лицом. Тот сощуривается. Проводит пальцем по переполненным вешалкам. — Кто держит эту улицу? Вот это уже грамотный вопрос. Чимин ему заинтригованно улыбается, мол, молодец, правильно двигаешься. Мальчишка, блять. Цветастый засранец. — Предположения? — играется Пак. Чонгук внимательно следит за его плавными движениями, за тем, как его водные блестки поглощают в себя искусственный свет. — Явно не Вошинво, раз ты так свободен. — Шуйфонг, — отвечает Чимин. Одна карта раскрывается. Пак состоит в Шуйфонг. Чонгук утверждать не берется, какой деятельностью группировка промышляет в нынешнее время, но раньше это была наркота, рэкет, подпольные тотализаторы. Порой грабежи. А еще они издревна воевали с Вошинво. Так что теперь становится понятно, почему Чимин опасался, что Чон перешел дорогу именно им. — Любопытненько, — тянет Чонгук. Пахнет синтетикой. Резиной. Потолки низкие, давят трубами, вентиляцией, светло-красным светом вперемешку с белым в некоторых местах, из-за чего истинные цвета вещей непонятные. Повсюду вешалки, одежда вжимается друг в друга лабиринтами. — Тут хотя бы примерочные есть? — Чонгук проводит рукой по липкой коже какой-то куртки. — Да. Занавески на цепочке, — продолжает Чимин, и Чон косо следит за тем, как мальчишка проплывает мимо вешалок, наблюдая за мужчиной безотрывно, словно водит его кругами в своей личной игре. — Никогда не поздно передумать, — стреляет в парня взглядом исподлобья, продолжая продвигаться вперед, осматривать одежду. — Я отношусь к доверию, как к золоту. А лучший способ узнать, можно ли человеку доверять, это довериться ему, — мягко произносит Пак, блестящий в красных неоновых огнях. Среди разбитых осколков манекенов, переговоров покупателей, сваленной груды пластиковых ящиков и спутавшейся одежды, Чимин выглядит самым ценным барахлом из всего имеющего ассортимента. Чонгук грубо вытаскивает майку на вешалке, ответив: — Вполне доверять нельзя даже солнцу. — Сердцу не прикажешь. Доверие всегда исходит от него, — Чимин вытягивает черную кожанку, на которой вышиты яркие маленькие цветы. — Как тебе это? — Сердце постоянно ошибается, — Чонгук придирчиво осматривает одежду, цепляет кончиками пальца украшения на стенде. — Неплохо, померяю. — Сердце никогда не ошибается. Чувства, исходящие от него, самые невинные, что существуют у человечества, — Пак осматривает майку без рукавов на вешалке, которую поднимает мужчина на оценку. — Могло быть и лучше. Принт идиотский. — Значит, меряю. — Козел, — шепчет Чимин себе под нос и скрывается за очередной линии одежды. — Как-как ты меня назвал? — Чонгук цепляет джинсы, лежащие поверх рейла, толком не глядя на них. — По-доброму. — Я читаю по губам. — Разучись, — мирно пропевает Чимин, огибая стороной парочку и хватая с вешалок несколько маек. Влетает в проход, останавливается рядом с Чонгуком, придирчиво оценив украшения, болтающиеся на его пальцах. — Хорошо, у тебя есть вкус. По всему аутлету расставлены магнитолы, из которых играют песни. Чимин проходит вперед, мимо одного из них, щелкает пальцами в ритм битов. Он доходит до примерочных, кольца со шторками мерзко ползут в сторону. Все внутри забито грудой чьей-то одежды, в ней тесно, а стены исписаны маркерами и граффити. Пак разглаживает задравшийся уголок плаката с надписью «не трахаться». — И снова добро пожаловать. — Даже при всем желании здесь вдвоем не развернуться, — хмыкает Чонгук, принимая протянутые Чимином вешалки с одеждой. — Это ты кабан, остальные как-то разворачиваются, — пожимает Пак плечами, подтверждая свои мысли, потому что, стоит мужчине оказаться внутри, как кабинка примерочной действительно сужается в размерах. Чон поворотами тела явно доломает внутри то, что еще не сломано. — Я могу проверить свои способности, бантик, — усмехается Чонгук, скидывая одежду на груду чужой. Раз не может коснуться, выбирает тактику провокации. Ничего не было сказано про то, что сам Чимин касаться не может. А Чонгук настырный. И все равно не шибко схожий с трафаретом среднестатистического мудака. Играется, но своими мыслями не юн, и, бесспорно, испорчен. — Мне от тебя не способности трахаться в примерочной нужны, — улыбается Чимин, резко задергивая шторку примерочной. — Ты забыл после «не» вставить «только», — бросает вдогонку Чонгук. И оказывается прав. Чимин прислоняется к тонкой стене рядом, вслушиваясь в чертово шуршание одежды. Может, он облажался. Может, действительно надо было потрахаться прямо в машине, чтобы разрядить напряжение между ними, а после действовать на трезвую голову. Может, теперь это напряжение придется соскабливать, соскребать с их тел, и ловить губами звуки вместо чужих губ. Может, надо было проверить, так же ли хорошо Чонгук трахается, как и пиздит, и уже на этом этапе сделать все соответствующие выводы. Знаете, это уже рассказало бы о нем многое. Увы, момент упущен. Пакт не на крови, а на словах заключен. Но это не мешает Чимину издеваться. Интересно, как далеко тянется терпение мужчины? Сорвется ли он, если вывести с концами? Если довести, но вот до чего — еще неясно. Он ощущается непокоренными вершинами, неизведанными просторами, ветром и свободой, к которой стремится. Раскрепощенность прослеживается в каждом его движении, жжет усмешкой. Слышать, как он стягивает с себя одежду, и не врываться внутрь — томная экзекуция. Привязываются ли такие люди? В тридцать лет еще умеют привязываться? Чимин не знает. Он и в двадцать три этого делать не умеет. Все, к чему привязался однажды, пришлось от себя отвязать. Ему принадлежит лишь то, что быстро ломается и истекает: сухие цветы, набор красок, конфет и дешманских поделок. Сжал — раскрошилось. — Серьезно? — Чонгук отодвигает шторку с другого конца, и из примерочной вылетает майка с надписью «bitchy». Чимин коротко улыбается, протягивая: — Тебе подходит. — Мне не идет зеленый. Может, поиграть? Может, все-таки «да», а не «нет»? — Ты умеешь водить машину? — интересуется Чимин, заинтригованно кусая губу и разглядывая мельтешащих покупателей. Он уверен, что мужчина умеет. — Разумеется. Отлично. Просто потрясающе. — Хочешь покататься? — подкрадывается потихоньку Чимин, нащупывает новые грани. — Смотря на чем. — М-м, — задумчиво мычит Пак. — Если возьмешь майку, то на тойоте супре, — поглядывает парень на бедную выброшенную ткань, которая сейчас лежит комком на рейле напротив примерочной. Тусклый красный свет меняет ей оттенок. Чонгук помалкивает. Думает. — Какого года? — Девяносто восьмого. Чонгук вдруг протягивает оголенную руку из примерочной, бросая: — Верни майку. Чимин бесшумно посмеивается, хватает с рейла хвойного цвета ткань и отдает Чонгуку. Какой-то неравноценный обмен, но и не к равноценности Пак стремится. Он задумчиво стучит кедами по липкому полу, прислушивается к каждому звуку и все же решается. Отодвигает плавно шторку, заставая Чона не в вызывающем положении, но все равно интересном. На нем косуха со вплетенными в нее цветками. Все же понравилась. Белая майка заправлена в светлые потертые джинсы, и Чонгук вдевает в петли массивный колючий ремень. Чимин проходит свободно внутрь, и Чон тут же поднимает мирно ладони, отходя на шаг назад. Послушный до поры до времени. Кожанка стучит о заляпанное зеркало, а Пак, играя в самоуверенность, тянется к пряжке ремня. Совершенно спокойно застегивает ее потуже, игнорируя чужой темный взгляд на себе. Шуршит одежда вместе с голосом Чонгука в макушку: — Никогда бы не подумал, что цифра «98» может звучать настолько сексуально. От Чимина по-прежнему пахнет остатками алкоголя, конфетками, лаймом и чем-то сладким. Немного непослушным. Короче говоря, Чонгуку нравятся запахи, в особенности вкусные. Он по ним определенно скучал. И Пак пахнет вкусно. Химозным десертом, жвачкой, окрашивающей язык. Чимин выглядит ухоженно, похож на непорочное извращение, тупость и глупость, которая режется случайно о ножи и врезается в косяки. Короче говоря, Чонгук хочет трахаться. И лишь потом что-нибудь Паку сломать. Возможно, даже психику. — От тебя пасет духотой, пылью, полиэстром, потом и ранами. На твою сексуальность я не падок, — дергает Чимин его за пряжку ремня и врет прямо в лицо. Глядит исподлобья и думает, что случится, если Чонгука укусить. Не за шею. Ее сейчас оплетает черный чокер в стиль ремню. Прямо в ранку на губе. — Думаю, от шрамов в ушах надо избавиться, — подытоживает. — Отведешь меня еще и к пирсеру? — дергает бровь. Как она у него еще не отвалилась-то? — Я сам и пирсер, и художник, и жнец, и швец, и на все руки мастер, — хвастается Чимин, отступая назад. Лишь тогда ладони Чонгука опускаются. — И тофу твое превращается в угольки. Придурок. Из молодости Чон вылез, но взял ее с собой. — Пока что ты себя только закапываешь, — тянет серьезней Чонгук, вмиг переключаясь. Хватает с крючка одежду, которая ему подошла, а старую оставляет валяться. Перешагивает через свою старую куртку. — Уже закопанное не закапывают повторно, — Чимин как ни в чем не бывало отворачивается, уходя на оплату. — Только если сначала не откопать. Что-то внутри Пака дергается. Не ощутимо, не доверием, не надежностью, не надеждой, но сердце все равно сбоит, как ржавый механизм. Без радости, как и без боли. Он чувствует, как Чонгук идет за ним, как пялится, как раздевает глазами и одновременно с этим пытается все еще понять, кто перед ним, и сможет ли он себя оправдать. — Откапывать — занятие грязное, — легко отвечает Чимин. — Пока откопаешь и лопата сломается, и в дерьме изваляешься, и одежда испортится, и из глины двести раз горшки слепишь, а в итоге и не факт, что докопаешь. — Нашел мне проблему, — Чонгук гортанно посмеивается, полностью обесценивая слова парня. — Лопата меняется, одежда покупается новая, горшки продаются, грязи я не боюсь, — и в подтверждении своих слов вдруг говорит: — В коровьем помете полазаешь пару часиков и даже восприимчивость к плохим запахам атрофируется, — Чон в несколько шагов полностью преодолевает расстояние между ними, огибается Чимина стороной, лишь легонько задевая косухой. Настолько неощутимо, что Паку кажется касание тайфуном. — Но вот выкапывать то, чего не в помине не существует, уже занятие и впрямь бестолковое, — вскользь бросает Чонгук, и Чимину не остается ничего, кроме как просто пофыркать, закатить глаза и оплатить покупку. Чонгук его даже не поблагодарил. Ни за еду, ни за стрижку, ни за вещи. Не то чтобы Чимин ждал. Чон свои права и обязанности понимает прекрасно. Раз Пак взял на себя ответственность предоставить ему «что-то» для комфортной жизнедеятельности, то на период двадцати четырех часов это его прямая обязанность — платить. Все равно что благодарить начальника за зарплату, которую выплатить он обязан, — тупо. Но хоть какое-то «спасибо» себе, а не той же парикмахерше, получить хотелось бы. Молодец, что хотя бы пакеты с одеждой тащит сам. Расслабленно идет по улице, потому что следующий пункт назначения — машина и дом, ибо дела делами, а Чонгука реально надо отдраить в ванной, впаять ему аптечку и куда-то уложить. На коврике поспит. Как хорошо, что у Чимина его нет. — Простите, молодые люди, у вас молотка нет? Чимин с Чонгуком уже на подходе к опелю глядят на мужчину, который стопорит их на улице. Выглядит потерянным. Его жена стоит у тачки, потирает устало лицо, кажется, шепча себе маты под нос. — Молотка? — уточняет Чимин. — Мы ключи в машине забыли, захлопнули ее, и она закрылась. Разбивать окно надо, — ставит руки в боки, нервно оборачиваясь на тачку с женой. — А, — роняет Пак, поглядывая на автомобиль. Обычное красное ауди. — Сейчас, — достает из кармана джинсов ключи, чтобы разблокировать опель, пока Чонгук остается стоять на месте, наблюдая за тем, как парень лезет на передние сиденья. Задницей к верху, туловищем вниз. Что ж за поза у него такая любимая? — У тебя машина не только заменяет скорую помощь, но и строительную компанию? — усмехается Чон, пока Чимин вылезает. Не вовремя разгибается и вновь бьется башкой о проем двери, издавая шипящее «блять». Чонгук прыскает. Бедолага. Но в руках у Чимина никакого молотка не видит. То, что он несет в руках, чем-то похоже на малюсенькую отвертку. Пак молча подходит к двери ауди со стороны водительского сиденья под взгляды мужика с женой. Чимин вставляет подобие отвертки в личину замка на ручке, бьет с силой по рукояти, чтобы протолкнуть металлический кончик внутрь. Небольшой поворот, и Пак выдергивает отвертку. Открывает дверь ауди, бросив будничное: — Не надо ничего бить. То, с какими округлившимися глазами смотрит на него мужик, стоило бы заснять на камеру. — Чт… А как Вы… — он хватается за голову, не понимая, благодарить или охуеть до конца. У Чонгука с реакциями все гораздо проще. Он понимает, что хочет Чимина трахнуть прямо в его раздробленном свинском опеле, средь мусора и фантиков. Он понимает это, когда Пак отмахивается от женатиков, подходит к нему, встает в метре и легко спрашивает: — Тесноту любишь? — с улыбкой. — Нет, — отвечает Чонгук, глядя в чужие глазки-бантики. — А шум? — Я чутко сплю. Нет, — отвечает Чонгук, понимая также и то, что Чимин угоняет машины. Вот его специфика. — Тогда тебе пиздецки у меня не понравится.