кризис ориентации в квадрате

      А потом появляется Макс.       Лукас больше не жмется к его плечу. Может, тогда Уилл недолго разделяет ненависть Мишель к другим девчонкам, но тут же чувствует вину.       Макс классная. Вообще-то они с Мишель чем-то похожи, хотя никогда не признают это.       …им не стоит знать, что за глаза Дастин однажды называет их «Эм-энд-Эм’с», и Уилл с Лукасом подхватывают.       Они не ладят. Макс — не Эл, и Мишель явно не хватает той особенной девчонки. Та не выходит на связь, хотя Мишель носит рацию в сумке ежедневно, выключая только на уроках, да и то — не всегда.       Учителя на нее жалуются, выгоняют из класса, предлагают миссис Уилер обратиться к психологу.       Мишель все реже рядом с ним, остро смотрит на Макс и злится-злится-злится.       Дастин первым говорит об этом. Что Партия рушится. Уилл хмурится, Уилл не хочет верить, ведь все совсем как раньше.       Кроме него самого.       Но, может, если с ними будет Макс, веселая, едкая, смелая Макс, что-то склеится?       Клеится.       Ничего не клеится.       Ничего-не-Уильям-клеится.       Партия-Уильям-рушится.       Уильям.       Его захлестывает чистое, ничем не замутненное зло, контроль исчезает, его тело больше ему не принадлежит.       Рушится, все рушится.       Навсегда разбивается.       Темнота поглощает, захватывает, заботливо укутывает в свои объятия.       Единственное, что тлеет — Мишель держит его ладонь в своей. Сумасшедшие вместе.       Лиана проникает ему в глотку, слезы жгут глаза, Уилл не может дышать — и беззвучно кричит.       Его захлестывает липкая, холодная темнота.

* * *

      — Тебе следует с ней поговорить, — Кэтти притирается к его плечу, мешая трубочкой клубничный коктейль. У Уилла вишневый, он цедит его уныло и совсем без удовольствия, думая о том, что его смена в кофейне начнется всего через сорок минут.       Плечо оттягивает сумка, из которой выглядывает тубус с чертовым задыхающимся кубом, пока Кэтти тянет его вдоль залитых солнцем улиц Ист-Виллидж. Здесь даже воздух другой — свободный, легкий, мягкий.       Уилл вдыхает его жадно, залпом, чувствуя, как утекает напряжение из мышц спины и плеч.       — Гомофобия — это сложно, Уилл. Это… оно слишком глубоко в голове. Мой брат, он… он старается, — Кэтти остро улыбается, быстро-быстро моргая. — Но эти предрассудки порой гораздо глубже и сильнее. Мишель дружит с тобой с детства, верно?       — Угу, — Уилл шумно отхлебывает коктейль, и в глотку льется обжигающий холод. Кожа идет колючими мурашками.       — Важно честно поговорить. Ты ведь говорил, что она… фантазировала о твоем будущем, верно? Любовь, свобода и все такое.       — Не… фантазировала, — Уилл морщится. — Это игра, «Подземелья и драконы». Мишель просто вела кампанию…       — Угу-угу, — Кэтти быстро кивает с улыбкой. — Но она желала тебе это будущее. Значит, она старается, — улыбка нежная, теплая, сочувствующая. Брови Кэтти почти что домиком, она хмурится. Уилла тошнит. Коктейль холодной жижей подкатывает к глотке. — Но… — Кэтти вдруг опускает ладонь ему на плечо. Легкую, но вес давит — прибивает и заземляет. Уилл сипло выдыхает. — Тебе нужно думать о себе, Уилл, — взгляд сверлит асфальт. — Если это тебя ранит, то…       — Нет, — твердо говорит Уилл, поднимая взгляд. Пальцы совсем теряют чувствительность — стакан сжат до предела, того гляди — лопнет. Уилл буквально чувствует, как вишневый коктейль растекается по коже, липнет, сползает к ботинкам, охватывает его целиком — холод.       Холод охватывает его целиком.       И только ладонь Мишель — острая точка касания — возвращает в реальность.       — Я не… нет. Только если Мишель сама решит, что… нам не стоит общаться.       В конце концов, это было ее решение — съехаться.       — Хорошо, — просто кивает Кэтти. Больше она не заводит речь о Мишель и провожает его до кофейни, легко чмокая в щеку на прощание.       — Ловелас, — фыркает Мэнди, его сменщица.       Уилл передразнивает ее в ответ.

* * *

      — Уилл, Уилл, ты меня слышишь, Уилл? — пробивается тревожный голос Мишель сквозь вату. Ему едва удается пошевелить пальцами — кожу жжет, тепло, тепло, он ненавидит-Уильям-тепло.       Уильям.       — …ты сказал «да».       Уильям.       — Это был лучший день в моей жизни, Уилл, — Мишель скулит, в ее голосе звенят слезы, они, обжигающие, капают ему на колени. Веревки жгут кожу — тепло, тепло, он ненавидит тепло.       Уильям.       На мгновение сквозь дымку просвечивает ее лицо — встрепанные косички, покрасневшие глаза, пестрые веснушки, дрожащие губы. Неправильная девочка.       Уильям.       Он выбивает морзянкой ответ.

* * *

      Живот крутит, когда Уилл возвращается со смены. Он весь насквозь пропах кофе и потом, к волосам пристал джем, и ему хочется спрятаться. Может быть, исчезнуть.       Или стыдливо попроситься к Мэтту снова.       И все же звон бьет по ушам — Уилл попадает в замочную скважину не с первой попытки, чертыхается, едва не роняя ключи.       Квартира встречает его душным молчанием.       Уилл распахивает окна на кухне, прогоняя застоявшуюся сопревшую пыль, ставит кружку с водой в микроволновку с тихим недовольным писком в ответ, грузно валится на скрипучий стул, доставшийся, как и большая часть мебели, от арендодателя, имени которого он даже не знает. Обо всем договаривались родители Мишель, приехавшие вместе с ними.       Мама и Хоп были заняты суетой переезда, и Уилл не в обиде. В конце концов, еще есть Эл.       Он точно знает, что Хоппер поддерживает с ней связь и оставляет деньги на анонимном счете в банке под процент — та снимет, когда будет возможность.       Именно он и помогает ей сбежать. Не сразу, только перед самым переездом рассказывает правду.       И Мишель никак не может принять это, Уилл понимает. Она горевала почти два года, думая, что потеряла лучшую подругу. Верила в счастливый исход, но все равно в глубине души думала, что…       Уилл тосковал тоже. И все же малодушно принял, что Эл больше нет. Просто потому что отчаяние и боль привычнее, надежнее, роднее хлипкой призрачной возможности.       Никаких доказательств, одна только вера.       Все же Мишель всегда верила в самое невозможное.       Она искала его. Уилл прикрывает глаза, оседая на спинке стула рваной кляксой.       Искала его всю ту чертову неделю.       Поэтому — нет. Кэтти, может, и права, но это не та дружба.       Не те отношения.       Еще в детстве Уилл решил для себя, что Мишель в его жизни так же естественна, как дышать. И так будет всегда.       И так       было       всегда.       До определенного момента.       Он хрипло выдыхает сквозь зубы — едва не скулит.       — Привет, — перебивает его тихий голос. Уилл осторожно открывает глаза, не до конца уверенный, что ему не послышалось.       Мишель стоит в дверном проеме — кривая, ломаная линия, вся изгибы и сколы. Губы — надломом и сжаты, брови нахмурены, вся — тонкая напряженная леска.       Она прячется в рукавах свободного свитера — совершенно идиотского, надо сказать! Откуда только эта внезапная любовь к вещам точно из отцовского гардероба. На переносице сидят очки, скрывая взгляд.       — Привет, — запоздало откликается Уилл.       Мишель заметно расслабляется, выдыхая, но все же жмется лопатками к дверному косяку, словно ей не позволено зайти на кухню, не позволено быть там, где Уилл.       Жалит почти физически — это расстояние в полтора ярда между ними. Почти бесконечное и совсем непреодолимое.       И дело вовсе не в расстоянии.       — Я… я хочу объяснить, — тихо выдыхает Мишель.       Уилл молча кивает, неуверенный, что способен сказать хоть слово. Сквозь занавески гуляет пыль, растревоженная его появлением, ноет поясница из-за жесткого стула, одежда неприятно липнет к коже — ее бы снять и утопиться в душе. Нервная дрожь бежит и беснуется.       Уилл не может заставить себя смотреть. У Мишель будет виноватое выражение лица, то самое, под которым он всякий раз сдается. И он готов сдаться.       Но не раньше, чем она попробует объясниться.       — Уилл, это не… нет никакой проблемы в том, что ты… тебе… — Уилл почти физически чувствует, как Мишель передергивает.       — Ты можешь сказать это вслух, — тихо отвечает он, продолжая пялиться на занавески. Их бы сдать в прачечную. У него есть корпоративная скидка в той, что на пересечении с Первой Авеню.       — Уилл… — в голосе Мишель слышится мольба.       Не выдерживая, Уилл все же смотрит. Мишель бьется и звенит точно хрусталь.       — Если ты не можешь произнести вслух, что я гей, как мы можем… как вообще… — он неопределенно взмахивает рукой, морщась. — Я правда думал, что это хорошая идея. Мы мечтали о том, чтобы переехать вместе со скольких… с десяти лет? Но, — Уилл качает головой. — Если тебе так сложно это принять, я не могу, Микки.       Глаза жжет и режет, Уилл моргает, Уилл идет дрожью, и плевать на занавески, он снова себе не принадлежит, он снова не имеет права.       Ни на что не имеет права.       — Дело в другом, — огрызается Мишель, и его тоже захлестывает злостью — сколько можно? Сколько можно делать вид, что проблема не в ориентации Уилла?       Он помнит ее взгляд. Помнит совсем вымученные, неправильные, искусственные объятия тогда, на радиостанции.       — И?       — Я… я не могу сказать, Уилл! — Мишель вся дергается, вся идет рябью и размывается — Уилл моргает, и щеки обжигает солью. Слезы стремительно закатываются за подбородок, ползут по шее и — жжет.       Он ненавидит тепло. Уилл помнит.       Ногти впиваются в кожу, лунками отпечатываясь на внутренней стороне ладоней.       — Но, — Мишель робко дергается вперед, и Уилл едва не отшатывается, и его самого тошнит от этой реакции. Ему почти физически больно — когда-то они были почти одним целым.       Мишель в его жизни так же естественна, как дышать.       Была.       Когда-то.       Мишель тоже кривится и поджимается от его реакции, но все же осторожно берет за руки — кожу жжет в точке контакта, кожу жжет, кожу жжет.       Уилл моргает. Соль ползет по шее. Кожу жжет.       — Я не… это моя проблема, Уилл, понимаешь? И я хочу… я знаю, мне нужно постараться, — Мишель пытается пересечься с ним взглядом, рябит и расплывается. Уилл идет дрожью. — Я хочу, чтобы все было как раньше. Чтобы были мы. Лучшие друзья, да?       Уилл заставляет себя заглянуть Мишель в глаза. В них, темных, плещется буря.       — Лучшие друзья.

* * *

      Эл и правда классная! Но теперь Лукас совсем не отлипает от Макс, Мишель — от Эл, и Уиллу попросту одиноко. Даже когда Дастин возвращается из научного лагеря, Уилл — в отстающих.       Лукас и Макс смотрятся донельзя правильно. Это было очевидно, это было слишком ожидаемо, Уилл знал, что рано или поздно это произойдет, но все же внутренности заливает желчью. Он сглатывает этот кислый привкус во рту и старается улыбаться.       Макс тоже классная. С ней весело. Она относится к нему с вниманием, смеется и.       — Не моя вина, что ты не хочешь взрослеть! — кричит Мишель, волосы змейками липнут к ее щекам, а тушь, стащенная у Нэнси, стекает с ресниц.       Она не хочет всю жизнь играть в «Подземелья», у нее есть классные подруги, девчонки, с которыми можно обсуждать парней и платья, даже если они с Макс все еще морщатся при виде друг друга.       — Может, тебе тоже пора найти себе кого-нибудь! — фыркает та рассерженно, и Уилл дергается. Это не совсем в цель, но близко к тому.       Уилл — неправильный мальчишка.       Он хочет всю жизнь играть с Мишель в «Подземелья» и прижиматься к плечу Лукаса во время просмотра фильма в кинотеатре, да простит его Макс.       Уилл хочет невозможного. Сейчас, глядя на Мишель, — ее коленки давно не раскрашиваются синяками, а белеют из-под коротких девичьих шорт, — он понимает это и принимает. Внутри что-то с хрустом бьется.       Так же точно бьются фоторамки в замке Байерсов.       Внутри режет и свербит, затылок идет мурашками, дыхание сбивается слезами, перед глазами — кричащая Мишель.       Уилл задыхается.       Навсегда разбилось шестого ноября восемьдесят третьего. Его жизнь превращается в адский кошмар, бег на месте сквозь обжигающую лаву, пока его друзья взрослеют и меняются. Он — в отстающих.       Навсегда.       У Уилла в глотке ослизлые липкие лианы. Они под кожей. Всегда.       Уильям.       Навсегда.       От меня не спрячешься, Уильям.

* * *

      У них вроде получается это. Дружить. Как раньше.       Возобновляются пятничные просмотры фильмов, Мишель больше не замуровывается в комнате, когда Уилл болтает с Джошуа — теперь с куда меньшим энтузиазмом. Она даже неожиданно проявляет инициативу и хочет познакомиться с Кэтти.       Мишель старается, и Уилл это видит.       Иногда они готовят вместе ужины или засиживаются допоздна за домашкой — то в комнате одного, то в комнате другого.       Комната Уилла изначально по планировке является гостиной, поэтому вместо кровати у него старый скрипучий диван. Переезжая, они с Мишель и Карен сгрузили весь хлам с полок в коробки и запихнули куда подальше, и теперь в шкафах висит его одежда, а на полках разложены книги и комиксы. Старая фигурка Уилла Мудрого тоже тут — Мишель иногда любит взять ее, отыгрывая какую-нибудь сценку и вспоминая прошлые кампании.       И все же проблема остается проблемой. Она где-то здесь, всякий раз с ними в комнате, а их квартира и без того довольно тесная.       Уилл чувствует ее кожей — липнет, оседает пленкой. Память о прикосновениях Мишель, о том, как ее пальцы цеплялись за его запястья, живет внутри, она где-то там, всегда на подкорке.       С той ссоры они больше не касаются друг друга — намеренно. Случайно сталкиваются локтями или неловко застревают в дверных проемах, однажды Уилл едва не вламывается в душ, когда там Мишель.       Он возвращается со смены совсем сонный и измотанный и двигается на автопилоте. Ни шум воды, ни тишина в остальной квартире его не смущают.       Как только в лицо врезается жаркая взвесь пара и аромата цветов, он дергается.       — Черт, Уилл! — взвизгивает Мишель, когда холодный воздух лижет ее кожу, проникая за неплотно прикрытую шторку.       — Вот же… извини! — Уилл быстро захлопывает дверь, пришпиливаясь к ней лопатками. Сердце колотится как безумное.       Мазки бледной кожи, змейки темных волос, мелькнувшие отражением в запотевшем зеркале. Размазанный силуэт через полупрозрачную шторку.       Он с хриплым выдохом прикрывает глаза.       Может, родители Мишель были правы.       Не стоило им съезжаться.

* * *

      Лукас с письмами присылает ему фотографии. У Уилла свербит кожа от желания к себе прикоснуться, а внутренности сжирает едкое чувство вины. Мишель больше ему не пишет — Эл говорит, что у нее появляются новые друзья и она без ума от какого-то старшеклассника по имени Эдди.       От Дастина Уилл узнает об Эдди поподробнее и ужасается. Что, если тот ей навредит?       От Мишель для него ни одного письма. Эл постоянно с ней сплетничает, наматывая телефонный провод на палец.       Уилл ненавидит себя за то, что ей завидует, ровным счетом так же, как и за то, что от писем Лукаса у него бабочки в животе. Калифорния плавит жаром, сводит с ума и тревожит.       Возможно, он ненавидит Ленору-Хиллз.       И все же тут — липкий глоток свободы. Мир шире и ярче, чем он себе представлял.       Здесь гул рассеивается, а холод отступает.       Уиллу удается коротко болтать в школьных коридорах с одноклассниками, даже попасть на вечеринку. Он тащит с собой Эл, та для него тихая и незнакомая.       Она клеит наклейки на дверь комнаты, а блестки — на щеки, неловко подсаживается к нему, когда по телевизору крутят «Джеопарди», и с энтузиазмом участвует в викторинах, перебивая и споря.       В ней тоже есть какой-то излом, ее тоже жгут лианы, Эл тоже неправильная.       Может, Уилл чуть лучше понимает, почему Мишель ей так очарована.       На вечеринке они не пьют ничего крепче пива, да и то — пару глотков, потому что перед глазами встает образ пьяного отца и к горлу подкатывает тошнота. Эл вообще не стоит пить, поскольку у нее внутри слишком много, слишком много всего — она проживает горе, она тоскует, она боится.       Уилл полагает, что алкоголь едва ли хороший попутчик в этом дерьмовом путешествии.       И все же те горькие, урывками стащенные глотки пива пьянят, кружат, рассеивают. Свет кажется мягким и расслабленным, а Кали — дружелюбной.       Их забирает Джонатан, сам слегка окутанный наркотическим дурманом.       Уиллу мерещатся звезды, яркие и пестрые. Хотя увидеть их тут, в Леноре, куда сложнее, чем в Хоукинсе.       И все же они ему подмигивают.       Уилл улыбается.       Эл хватает его за руку и тащит к себе в комнату, завлекая в мир наклеек и девчачьих журналов. В углу громоздятся стопкой письма от Мишель, на мятых тетрадных листках — россыпь алых сердечек, и где-то внутри от этого колет. Быстро и тонко.       — Ты знал, что… ты представляешь! — глаза Эл сверкают в темноте пьяным восторгом, когда она, уже умытая и переодетая в пижаму, жмется к его плечу. Ее отросшие волосы щекочут лицо, и Уилл фыркает от смеха. — Девочки могут целоваться!       — Ну… да? — Уилл недоуменно хмурится. Звезды подмигивают. — Макс же… и Лукас.       — Да нет же, — Эл взбудораженно взмахивает рукой. — Друг с другом!       — Мм? — Уиллу точно это кажется и слышится, в нем говорит пиво, те самые урывками стащенные глотки, оно еще не выветрилось, и вот ему кажется. Ему кажется.       — Я видела! Мишель говорила, что это неправильно и ненормально, но я видела!       — Погоди, Мишель тебе говорила?..       — Да-да, — отмахивается Эл и хватает его за запястья. — Я видела! Значит, так можно?       — Я… я… — Уилл жадно хватает губами влажный теплый воздух. Ему мерещится. — Не знаю. Ты… хотела бы… поцеловать девушку?       Внутри все зудит и искрит в ожидании ответа. Уилл подается вперед, едва не сталкиваясь с Эл носами, Уилл хочет отскочить как можно дальше — желательно, спрятаться. Может, куда-нибудь в шкаф, крепко захлопнув дверцу.       — Ну конечно! — Эл смеется, ярко улыбается и сияет, совершенно точно сияет. Звезды подмигивают. Уилла тошнит. — А кто бы не хотел?       И — действительно.       — Вообще-то… думаю, я. Я бы не хотел, — он неловко и нервно улыбается, но Эл так безрассудна и наивна, она так счастлива своему открытию, что ему кажется, что он может. Может ей довериться. — Я думаю, что… я бы хотел целовать не девушек. Понимаешь?       Эл вдруг вся подбирается и затихает. Вес ее ладоней давит на запястья. Она смотрит серьезно и — молча кивает.       — Но… Мишель права, это неправильно, и… не говори никому, хорошо? Ни в коем случае!       Эл снова кивает. Осторожно улыбается.       — Ты тоже не говори. На всякий случай. Это будет наш секрет?       Уилл с облегчением выдыхает и тихо угукает.       Может, Ленора-Хиллз не так уж и плоха.

* * *

      Когда Мишель выныривает из ванной, быстро сбегая в комнату, Уиллу ничего не остается кроме как наконец принять душ. Комната еще липкая и влажная от пара, цветочная взвесь оседает на потной уставшей коже. Он с усиливает выползает из рубашки и джинсов, со вздохом плещет в лицо холодной водой, чтобы хотя бы ненадолго прийти в себя. Кожу жжет, она идет алыми пятнами, перед глазами смазанный бледный силуэт. Уилл моргает.       Вода ползет по коже ленивыми струйками, он крутит кран и — в грудную клетку ударяют почти острые струи. Перед глазами — плотная завеса пара, Уилл ныряет в нее с головой, прикрывая глаза. Наощупь тянется за флаконом, снова попадая на гель для душа, принадлежащий Мишель. Цветочный аромат удваивается, равновесие теряется и — так легко представить, как уже острый и голый силуэт прижимается к его коже.       Дышит в шею, и мурашки стелются вдоль затылка.       Как в детстве.       По коже призраком проскальзывают кудри Мишель, голое тело — не мужское — изгибы и сколы, вплетается в него, вплавляется.       Мишель — довольно высокая для девушки, а потому чуть ссутуливается, разбивая дыхание о его губы.       Под кожей прокатывается обжигающая волна, затопляя под собой. Сердце колотится где-то в глотке, Уилл хнычет и — распахивает глаза.       Вокруг белесая пелена липкого жаркого пара, прямо напротив — та самая полупрозрачная шторка.       Какого…

* * *

      Уиллу бы очень хотелось сказать, что вживую Лукас выглядит намного лучше, чем на фотографиях. Он ненавидит себя за то, что завидовал Макс. Еще в Леноре, узнав о том, что эти двое расстались, он испытал облегчение. Даже проблемы в коммуникации с Мишель и душная поездка в фургоне, в котором Уилл пытался сказать ей о том, как она важна, как всегда давала ощущение правильности, несмотря на то, что он — неправильный мальчишка, вылившаяся в вагон лжи, не помешали этому чувству.       Уилл ехал в Хоукинс, ерзая на сидении от нетерпения и переглядываясь с Джонатаном через зеркало заднего вида. Правда, он ни на что особо не рассчитывал, но даже самый призрачный шанс пьянил.       Но Хоукинс встретил привычно. Хоукинс-Уильям-умирал, утягивая его за собой.       Рой-мурашек-Уильям-по-коже.       Уильям.       Макс?..       Ее бледное хрупкое тело на больничной койке — точно не повод для зависти.       «Эм-энд-Эм’с» остается без одной «Эм», Лукас проводит дни и ночи в мемориальной больнице Хоукинса, и это до безумия напоминает ему его тринадцать. Кожу бьет дрожью. Уилл неловко отворачивается при каждом посещении по двум причинам: из-под завитых черных ресниц Мишель его бьет все тот же острый кофейный взгляд, а рядом маячит сломленная фигура Лукаса. Вторая «Эм» вся зареванная, и нет рядом Эл, чтобы хватать ее в объятия за хрупкие плечи.       Уиллу это больше не позволено. Он не уверен.       Мишель теряет Макс и Эдди почти одномоментно, Эл снова прячется, и Уилл остается один на один с ней такой — взрослой, разбитой и теперь совсем незнакомой. Лукас же едва замечает кого-то вокруг, Дастин — тоже скорбит.       Так, одним днем, Уилл лишается друзей, дома и какой угодно опоры. Может, теперь он чуть лучше понимает насквозь пропахшего травкой старшего брата.       Мишель находит его сама, сама же и рыдает, прижимаясь в ломких-колких объятиях. Уиллу больно за нее, хоть он и не знал Эдди. Он не терял любимого человека, пусть и в какой-то степени… Лукас едва замечает кого-то вокруг, а Уилл неловко отворачивается от больничной койки. Он так и не смог это пережить. То, что мягкая сверкающая улыбка делает каждый его день лучше, а дружеские подколки скребутся мурашками под кожей.       Лукас постоянно ему писал и звонил в Ленора-Хиллз, соревнуясь с Дастином по количеству внимания.       А Макс оставляет прощальное письмо и — она знает. Все самое страшное, что Уилл только мог вообразить. Она не злится и его любит.       Она — бледное хрупкое тело на больничной койке.       Мишель жмется к его плечу, пачкая рубашку слезами, а перед глазами стоит пестрое лицо Макс. Ее яркая улыбка — даже тогда, когда она знала. О нем, о Лукасе — для него.       Уильям.       Уилл стискивает зубы, напрягая челюсть.       Уильям.       Уилл отвоюет ее у Векны, чего бы оно ни стоило. Ее и себя, свое право на нормальную жизнь, в которой однажды он тоже будет нормальным.       В своем собственном понимании нормальности.       Когда Робин прижимает его к больничной двери, а сознание мертвой хваткой цепляет картинка того, как ее губы сминают чужие — такие же девичьи, покрытые блеском, Уиллу удается спросить только одно:       — Как… как от этого избавиться? — если это не взаимно.       Что, впрочем, было очевидно, Уилл не дурак. Лукас не мог смотреть на него иначе, чем на друга, когда в одном помещении, в одном городе, в одной вселенной с ними есть Макс. Даже на больничной койке.       И он хочет избавиться от этих чувств, но впервые — не потому что они неправильные, не потому что Уилл — ошибка, а ради себя, Лукаса и Макс.       Он любит их обоих.       Он хочет жить.       Он имеет на это полное право.       — Должно пройти время, — Робин мягко ему улыбается в полумраке мемориальной больницы. — Не знаю, сколько… нет четких сроков, Уилл.       И она рассказывает о Тэмми — это имя легко ложится на язык, да там и застревает, и Уилл, не задумываясь, произносит именно его на радиостанции, открывая свой самый страшный секрет.       Может, в нем что-то одновременно расцветает и разбивается, когда Лукас смотрит на него нежно-горько и понимающе, обнимает первым после мамы и Джонатана и не отпускает еще какое-то время. Плечи Уилла дрожат, сердце бьется, и он хочет жить.       Он хочет победить чертова Генри Крила.       Посмотреть в лицо своему самому главному страху.       А потом он переводит взгляд на Мишель, и его сердце разбивается во второй раз. Все периоды отдаления, радиомолчание в Леноре, странное дерганое поведение, когда Уилл жил у Уилеров в подвале вместе с Джонатаном, не шли ни в какой расчет по сравнению с тем, как она поджимает губы и отводит взгляд в тот момент.       Все это были естественные этапы взросления — так говорила мама, и он ей верил. Девочки не всегда хотят общаться с мальчиками, и это нормально. У Мишель появлялись подруги, и Уиллу не стоило ей мешать, она познавала свою природу, росла.       В конце концов, он не сомневался, что они проведут бок о бок всю жизнь, как когда-то шутили их мамы. Не в том смысле, конечно, и по множеству причин, но Уилл не сомневался — Мишель в его жизни так же естественна, как дышать.       Но теперь он видит ее по-настоящему.       Мишель его ненавидит. Таких, как он.