кризис ориентации в квадрате

      Уилл сомневается, что это хорошая идея. Ну, после всего.       Но Мишель выглядит едва ли осколком человека, когда тихо и отчаянно спрашивает:       — Мы могли бы… жить вместе? Нью-Йорк огромный, а общежитие… я не уверена, что…       И, разумеется, Уилл говорит:       — Конечно, — осторожно цепляя ее в хрупкие объятия.       Мишель точно фурия, когда спорит до хрипа с родителями, пуская в ход все аргументы, от «я взрослая и сама решу» до «пожалуйста». Его мама, зная правду, относится многим проще и даже помогает уболтать Карен, но так и не сдается ему, какими именно доводами. Уж точно не тем, что…       Так они с Мишель оказываются под одной крышей, и это абсолютная катастрофа.       Потому что Уилл — гей, и Мишель об этом знает.       Мишель презирает таких, как он.       Ну, так Уилл думает.

* * *

      Мишель в его жизни так же естественна, как дышать. Будучи маленькой девчонкой со смешными вьющимися хвостиками, она подобрала его в детском саду да так и тащила следом за собой всю жизнь.       Ну, почти.       Но до этого Уилл еще доберется.       Мишель заезжает за ним на своем новеньком велосипеде — тот, что достался от Нэнси, ей не по размеру, а потому она выпрашивает у родителей собственный. Ей покупают розовый, а та в ответ уговаривает Уилла разрисовать его маркерами. Они возятся с этим всю субботу, и, когда Нэнси приходит забрать Мишель на ужин, уже совсем поздний вечер.       Девчачий велик теперь крутой. Так говорит сама Мишель, измазанная цветными маркерами вкривь и вкось. Обнимает его на прощание, улыбается, сверкая неполным набором зубов, и обещает встретиться на площадке в детском саду утром понедельника. Уилл вдруг осознает, что они не увидятся целое воскресенье, а потому стискивает ее в объятиях, не желая отпускать. Мишель — его первый настоящий друг в этом огромном страшном мире.       Ее кудряшки щекочут щеки, но он не то чтобы против. Мишель совсем не такая, как другие девчонки, вся острая, вредная и едкая, но Уилл знает, что ее волосы мягкие и пахнут цветами, а розовый цвет она, на самом деле, любит, просто он не такой крутой, как синий или красный. Слишком девчачий — говорит она, фыркая.       Мишель стискивает его в ответ, сминая майку, доставшуюся по наследству от Джонатана. Сегодня дома папа, а потому именно он открывает Нэнси дверь. В его голосе сквозит усмешка, бьет откуда-то сверху:       — Ну что, значит, придется нам быть родственниками, — обращается он к той. Уилл кожей чувствует, как Нэнси неловко, ему самому тоже, потому что их с Мишель мамы шутят об этом даже слишком часто, и та каждый раз реагирует хлестко.       — Уилл — мой лучший друг, мистер Байерс! — серьезно отвечает она, отрывая щеку от его плеча и поднимая взгляд.       Уилл думает о том, что провести с Мишель всю жизнь — лучшее, что может приключиться. Он не сомневается, что так и будет. И для этого ведь необязательно жениться.       Позже папа зовет его неудачником, и кожу разъедают противные слезы.       Уиллу пять, но кого это волнует?       Может, это и есть тот самый первый сигнал.

* * *

      Он довольно быстро обнаруживает на территории университета целое маленькое квир-сообщество. Прекрасный незнакомый ему мир, где для него есть место. На занятиях никто не смотрит на него косо, Кэтти, соседка по мольберту, дожидается его после занятий и приглашает как-нибудь провести время вместе.       — Ну, не вдвоем, — добавляет она с неловким смешком. Сверкают и искрятся брекеты. Кэтти довольно милая — сразу решает для себя Уилл. Комок неловкости, и все же — яркий. Не может не сиять. — С моими друзьями. Мы на ближайший уикенд думали выбраться куда-нибудь за город. Пленэр или что-то вроде, но с алкоголем.       Уилл не пьет, но Кэтти это нисколько не смущает. Можно просто рисовать и веселиться.       Здесь можно все. И этим Нью-Йорк так сильно отличается от Хоукинса. Этим он так сильно очаровывает.       — Мой друг очень хочет с тобой познакомиться, — заговорщицки шепчет она напоследок, и Уилл цветет алыми пятнами. Его захлестывает жаром и — восторгом.       Впервые за долгое время он может не бояться, а просто, ну, жить.       Мишель, правда, с этим спорит — на его робкое приглашение хмурится и злится, и Уилл не удивлен, ни капли.       От этого, конечно, менее больно не становится.       Мишель выглядит едва ли осколком человека, и он ранит, проникая глубоко под кожу.       Уилл рад бы понять и тоже невыносимо скучает по Эл, но знать, что она жива — уже достаточно. Уже лучшее, что он мог вообразить.       Видимо, проблема все же в нем. Неужели Мишель никогда не сможет принять его… его? Даже Лукас смог, а ведь Уилл…       Он дергает головой и твердо намеревается отправиться с Кэтти и ее друзьями, куда бы те ни собрались. С Мишель или без.       Теперь он, в целом, по жизни — с Мишель или без.

* * *

      Если это и был первый сигнал, Уилл все же склоняется к тому, что все стало однозначно куда позже.       Мишель не похожа на других девчонок, она не играет в куклы, любит лазать с ним в лесу у дома, прозванном Лихолесьем, стоит им открыть для себя вселенную «Властелина колец». Ее волосы отрастают в косички, по праздникам джинсы сменяются юбками, из-под которых стыдливо таращатся разбитые коленки, все раскрашенные синяками, как его, Уилла, рисунки фломастерами, но одно остается неизменным: Мишель Уилер — неправильная девчонка.       Уилл же — неправильный мальчишка. Он точно понимает это с момента, как к ним прибивается Лукас. Мишель — всегда на первом месте, но в новеньком что-то очаровывает так, как никогда в ней.       Лукас — тоже мальчишка. И дело не в том, что он по этой причине круче, как думает Мишель, ревнуя и выпытывая из него информацию. У Лукаса жестче голос и кожа, от него пахнет терпко и остро, его плечи чуть шире, бедра — наоборот, уже. И это очаровывает.       Лукас смеется, и у Уилла искры под кожей. Его плавит, он тает, когда все внимание — только ему, когда можно толкаться коленками, разглядывая комиксы, и плескаться под водой из шланга, которой их щедро обливает папа Лукаса.       Втроем они могут проводить дни в замке Байерсов, листать комиксы и до посинения спорить, кто из них кто среди супергероев. В конце концов, Мишель и Лукас едва не дерутся за звание Человека-Паука, пока Уилл, предпочитая не вмешиваться, усаживается в угол читать выпуск «Конана-варвара», притащенный кем-то из этих двоих.       — Ну ты и вредная, даром, что девчонка! — фыркает Лукас и валится рядом. У Уилла кожа искрит мурашками от этого соседствующего тепла. Мишель встрепанная, волосы выбиваются из хвостика, щеки горят, и она сжимает кулаки.       Уиллу становится неловко и плохо от этих разрозненных ощущений. Лукас его очаровывает, но Мишель — самая крутая из девчонок. Самая крутая из всех, кого он знает.       Втайне Уилл признает, что даже Джонатан ей уступает.       Ему не хочется, чтобы кто-либо когда-либо ее обижал. Может, это то, о чем говорил папа, — желание защитить.       Но он не прав, не потому что Мишель слабее, а потому что она — лучшее, что случалось с Уиллом.       Даже лучше Лукаса, пусть кожу и плавит от случайных касаний.       — Эй, — тихо возмущается Уилл. — Не надо так говорить. Мишель не вредная, она…       — Еще какая вредная, — вдруг перебивает та, кивая болванчиком. Фыркает недовольно. Ее щеки горят алым, и это слишком врезается в память. Раскаленный уголь, и — жалит. — И еще какая девчонка. И все равно могу надрать тебе зад!       Лукас возмущенно ахает, а Уилл думает о том, как у него болит голова и как приятно, когда к его ноге прижимается другая. Контраст слепит и бьет наотмашь.       Тогда он и понимает впервые — что-то не то. Он неправильный.       И все же Мишель хочется защитить.

* * *

      Пьянит не от алкоголя, а от смеха таких пестрых, таких разных и таких свободных людей вокруг. Из разных уголков страны — есть даже парень из Инди и девчонка из Кали, с ними Уилл обсуждает свой опыт жизни в обоих штатах, жалуется на отчаяние маленьких городов, где всегда идет дождь и принято молчать.       Единственное, в чем его никто не сможет понять, каково это — пройти через потусторонний ад и выжить. Каково это — чувствовать, что жуткая, едкая сила поет в венах. Каково это — когда твое тело тебе не принадлежит.       Когда мир стремится тебя придавить.       Друга Кэтти зовут Джошуа, и у них ничего не выходит. Уилл даже не может здраво объяснить, в чем дело.       Думать, что тот — не Лукас, совсем глупо. К концу старшей школы он пережил это окончательно.       И картинки из женских журналов, какие он стыдливо зарывает под гармошку простыней, по-прежнему будоражат. С реальным человеком все оказывается куда сложнее. Их флирт неловкий, Джошуа пьет наравне со всеми и в сотый раз предлагает Уиллу, а тот в сотый раз отказывается.       Почему-то от этого общения хочется отмыться, хотя тот не делает ничего плохого.       — Кто со мной к Катерскилл? — кричит Дик, уже прилично напившийся. Катерскилл находится примерно в получасе езды от Вудстока, и никто тут не в состоянии сесть за руль, кроме разве что Уилла, получившего права пару месяцев назад. Порисовать водопад — идея заманчивая, но едва ли ему это удастся, если даже здесь он успел сделать лишь пару набросков и рассчитывает наверстать упущенное утром, когда все будут в более-менее трезвом состоянии.       — Да ты свалишься со скалы! — смеется Джошуа рядом.       — И убьешь мою детку, — добавляет тоже ничуть не трезвый Мэтт, его «Хонда» стала одной из причин, почему эта поездка оказалась возможной. Как и «Тойота» Кэтти.       Уилл смеется и все же решает попробовать. Даже если флирт с Джошуа неловкий и ему не очень комфортно, это именно то, к чему он стремился все эти годы. Вырваться из Хоукинса и быть собой без страха быть отвергнутым.       А Джошуа смотрит на него так, будто может это дать.       И в конце поездки, когда Кэтти высаживает его на Третьей Авеню, Уилл оставляет Джошуа номер. Тот начинает звонить вечерами, забирает его с подработки в кофейне, по-джентльменски кутает в свою куртку и украдкой сталкивает мизинцы в безлюдном парке.       Внутри Уилла все крутит и переворачивает от одной только мысли — он может себе это позволить! Жить, любить и быть любимым.       А потом возвращается в квартиру, которую снимают им с Мишель родители, и видит ее кислое лицо. Тем не менее, она готовит, чередуя с ним недели, и никогда не пропускает пятничный просмотр фильмов, даже если в остальном их дружба больше тянет на перекрученную гитарную струну, которая того и гляди лопнет.       Мишель прячется, запираясь в комнате, когда Уилл болтает с Джошуа, параллельно набрасывая в блокноте окружающие предметы от скуки. В понедельник и среду она пропадает до ночи, занимаясь газетой в своем колледже, и им остаются только пятницы и выходные. Мишель жмется к его боку, вслух комментирует фильм, взятый в прокате, и на эти короткие мгновения Уиллу кажется, что все как раньше.       А потом наступает понедельник. И во вторник — звонит Джошуа и оглушительно хлопает дверь в комнату Мишель.       Однажды Уилл не выдерживает. Припирает ее к стенке — не буквально, конечно. Мишель снова не носит юбки и платья, ходит в растянутых джинсах и прячет себя за широкими свитерами. Волосы собирает в пучки и косы, и Уилл скучает по их агрессивной свободе.       Уилл скучает по Мишель. Той Мишель, какую знал большую часть своей жизни.       — Неужели это так трудно принять? — в горле встает прогорклый липкий ком, как от табачного дыма, и его никак не сглотнуть. Слизистую мгновенно начинает жечь, и Уилл моргает.       — О чем ты? — Мишель вскидывает на него беспокойный темный взгляд. Неистовая грозовая буря сквозь острые ресницы.       — Тебе настолько противно, что я гей? — через силу выталкивает Уилл то, что давно сидело внутри и просилось наружу. Может, ровно с того самого дня на радиостанции, когда он перевел взгляд и. — Зачем тогда жить вместе? Я не изменюсь, Мишель, по щелчку пальцев, я…       — Конечно, ты не изменишься! — горько выдыхает та, и осколок прознает его насквозь.       Уилл долго пытался вырвать из себя это, убить, уничтожить. Он ненавидел себя за Лукаса, ненавидел себя — за себя, а потом… потом случилась Робин, и оказалось, что не его чувства определяют его как человека, но они — его неотъемлемая часть.       Пальцы Лукаса на плечах.       Долгое объятие.       Мишель.       — Тогда зачем? Если тебе это настолько невыносимо, я мог подать заявление на место в общежитии, я мог!..       — Уилл! — Мишель жмурится. Вдруг Уилл снова видит их — кривые зигзаги, рваные потеки туши, а за ними — мелкие капли, отчаянно ползущие по щекам. Мишель распахивает глаза, смотрит прямо и ломко — буря превращается в ливень.       Может, тот самый, после которого их дружба начала безвозвратно рушиться.       — Уилл, как ты можешь!.. Я… мне не противно, не — невыносимо, я… — она жадно хватает ртом воздух, до побеления пальцами хватаясь за спинку стула, на который опирается.       И бросается в комнату, хлопая дверью.       Кажется, Уилл впервые не бежит следом за ней. Потому что — как он может? А как еще понимать ее скисшее выражение лица, нахмуренные брови, то, как она его избегает? Словно им снова четырнадцать, и Уилл по уши вмазывается в Лукаса, а Мишель едко шепчет, что ему стоит быть осмотрительнее.       Уилл действительно не понимает.       Он хватает вещи и просится остаться у Мэтта, чей сосед почти не появляется в общежитии.       — Чувак, только не вздумай попадаться кому-либо на глаза, если меня выгонят…       — Конечно, — хрипло выдыхает Уилл. Он даже не помнит, как добрался сюда. Как звонил в общежитие и тихим мертвенным голосом просил Мэтта об одолжении.       Все это время дверь в комнату Мишель оставалась наглухо захлопнутой.       Все-таки без.

* * *

      А потом с ними начинает общаться Дастин, и в Мишель немного гаснет агрессия по отношению к Лукасу. Младшая школа оказывается совсем не такой классной, Уилл отбивается от оскорблений и насмешек, а дома больше не встречает папа.       Он слишком отличается, слишком другой.       Может, именно поэтому папа уходит.       Уилл — неправильный мальчишка. Ему нравится смотреть, как рассыпается улыбкой Лукас, и чувствовать упирающийся в плечо подбородок Мишель, когда та его обнимает.              Она начинает чаще наряжаться в юбки и иногда заплетает волосы в косы, хотя в выходные гуляет только в джинсах и со встрепанными распущенными волосами. Мишель напоминает Уиллу воинствующую деву, когда носится, цепляясь кудрями за еловые ветки. Круче Чудо-женщины и любой знакомой ему девчонки.       Она все еще остается у него с ночевкой, и — наоборот, но им больше нельзя спать в одной кровати, а дома у Уилеров — и в одной комнате. Уиллу приходится ночевать в подвале, и он скучает по теплу спальни Мишель, испещренной его рисунками.       Однажды та шепотом делится, пробираясь к нему по скрипучей лестнице:       — Папа уснул в гостиной, за шумом телевизора никто не услышит.       Уилл не понимает опасений родителей. Мишель в его жизни так же естественна, как дышать.       Мама говорит, что они растут и меняются, и Уиллу приходится это принять. Мишель и правда немного вытягивается, углы и сколы становятся мягче, но это все еще та самая неправильная девчонка, что подобрала его в детском саду.       Они болтают ни о чем и обо всем одновременно, разбивая робкий шепот о лица друг друга и кутаясь в одно на двоих одеяло. Уилла укрывает знакомым мягким теплом, и он думает, что хотел бы остаться вот так, с Мишель, навсегда.       Даже если его очаровывают другие мальчишки, даже если мурашки разбивают кожу от прикосновений Лукаса.       Это как дышать.

* * *

      Дверь в комнату Мишель остается захлопнутой и на следующий день, когда Уилл возвращается с занятий и подработки, усилием затаскивая себя под едва-едва теплую воду в душе. Его гель для душа предательски заканчивается, и с раздраженным стоном он льет тот, что стоит немного поодаль. Легкий искристый аромат цветов окутывает его, и на мгновение Уилл может представить, что Мишель стоит рядом.       Жмется к его плечу голой кожей, дышит в шею, и мурашки стелются вдоль затылка.       Когда они были совсем-совсем маленькие, мама иногда позволяла им купаться вместе, даже если Мишель была девчонкой.       Пена кутала в мягкие объятия, вода плескалась тут и там, разбрызгиваемая Мишель с подлой усмешкой.       Они были неотделимы друг от друга, пусть бы мальчик и девочка.       Неправильный мальчик и неправильная девочка.       Мишель липла к нему, ее тепло окутывало и очаровывало, и Уилл искренне верил — они, вот так, вместе, навсегда.       Уилл горько усмехается.       Мишель всегда умела его успокаивать и утешать.       Он представляет, как та липнет к нему сейчас, — кожа скользит о кожу, рассекаемая мыльной пеной, дыхание греет и заземляет, пальцы давят на напряженные плечи.       Уилл тихо выдыхает.       Дверь ни разу за вечер не открывается. Может, Мишель и вовсе нет.

* * *

      Навсегда разбивается шестого ноября восемьдесят третьего, а вместе с тем — и его жизнь. Уиллу хочется безвозвратно выбросить из памяти эту неделю, он чувствует себя потерянным, сломленным и грязным.       Почему друзья продолжают с ним общаться? Почему смотрят так, будто он — хрупкое стекло?       Лукас больше не жмется к его плечу, потому как Мишель цепляется за него вьюнком и не дает никому последовать ее примеру. Плюет на все возражения мамы и остается ночевать у него в палате до тех пор, пока Уилла не выписывают, чутко реагирует на всякую случайную дрожь, каждый выдох.       И не замолкает о крутой девчонке, с которой подружилась, когда Уилл пропал.       — Настоящая супергероиня! Как Чудо-женщина! — глаза Мишель сверкают восторгом, пока та стискивает его ладонь. — Она помогла тебя найти, представляешь? — Уилл по-прежнему думает, что супергероиня — это сама Мишель, просто совсем об этом не догадывается.       Она тянет его в мягкие объятия, гасит собой кошмары, нежно гладит по волосам, беря пример с мамы. Они обе — те, кто не отпускают его, каким бы грязным и сломленным себя Уилл ни чувствовал.       Он знает — это чудовище внутри него, всегда, навсегда. Лианы расцветают не в Изнанке — у него под кожей.       Дастин и Лукас приходят вместе. Уилл слабо смеется на каждую их шутку, то и дело случайно сталкивается с Лукасом пальцами, и воздух искрит.       Лианы жалят, и на мгновение Уилл чувствует себя живым, настоящим, принадлежащим только самому себе, так, как было до этой чертовой недели.       Уилл чувствует себя живым.       А потом снова грязным, но уже по другой причине.       Неправильный мальчишка.       Мишель прижимается к нему, счастливо улыбается и почти не умолкает. Все Эл, такая крутая девчонка, супергероиня!       Она ведь так хотела общаться с другими девчонками, и вот — вот Эл, та, кто не считает ее странной, та, кто пытался помочь и искал с ними Уилла.       Лукас хмурится и в который раз повторяет, что Элевен чокнутая и очень хорошо, что она пропала.       Мишель хмурится и алеет, вся подбирается и ершится, готовая взорваться.       Уилл улыбается, переглядываясь с Дастином, — все совсем как раньше.       Вот только никто, никто из них не знает, что Уилл — Уилл другой.       Теперь он сломленный и грязный. Еще больше, чем раньше.       От прикосновений Лукаса искрит.

* * *

      В конце концов, выходные заканчиваются. Если дверь в комнату Мишель и открывается, то Уилл не знает об этом. Он едва спит ночами, и в понедельник чуть не льет кофе мимо кружки, соскребая себя на лекцию по живописи.       Во время практики Кэтти перегибается через мольберт, жаля цветочными духами:       — У тебя все в порядке?       — Мм? — недоуменно хмурится Уилл. Глаза слипаются. Штрихи выходят слишком жирными, слишком рваными, будто тень от его куба подкрадывается из-за спины и мечтает наброситься, искромсав на куски. Каждое движение — оскал.       — Мэтт сказал, что в выходные ты ночевал у него в общаге, — Кэтти остро тыкает карандашом ему в плечо, обращая на себя внимание. Уилл шипит, и звук выходит слишком гулким и громоздким — на мгновение он пересекается взглядом с миз Робертс, стыдливо покрываясь алыми пятнами.       — Только в пятницу, — недовольно откликается Уилл, поворачиваясь. — Можешь не отвлекать? У меня куб не дышит.       — Ему тесно, — кивает Кэтти. — Тень душит, — она мягко улыбается, чуть прищуриваясь. — Ты… если будет нужно, я могу договориться с комендантом, есть временные комнаты…       — Не нужно, — Уилл резко дергает головой. — Это… временные трудности.       — Расскажешь? — Кэтти продолжает мягко улыбаться, быстро бодая его в плечо. Кожа идет мурашками и искрами в точке соприкосновения, и Уилл невольно улыбается в ответ. — Разумеется, когда куб задышит.       — Я… — Уилл делает глубокий вдох. Кэтти — первая, кто проявил к нему внимание и доброту в этом городе. Она тоже в сообществе, тоже неправильная. Здесь нет ни Лукаса, ни Макс, ни Дастина, ни Эл. А Мишель… воздух кажется сухим и тесным, и он — жалит. — Хорошо. Я… хорошо.       Кэтти ласково улыбается и наконец обращается к своему мольберту. Ее куб, вообще-то, уже летает. Слишком много воздуха — Уилл даже может предположить, с какими именно правками придет миз Робертс, угрожающе взмахивая карандашом.       Не только Мишель.       В Нью-Йорке ему тоже есть на кого положиться.

***

      — Девчонки глупые, — Мишель морщит нос, и Уилл едва замечает это в полумраке, разбавляющем ночную черноту светом настольной лампы. Ее волосы свешиваются по плечам, совсем смоляные и кудрявые, отбрасывая на пижаму причудливые тени. Ее было бы здорово нарисовать.       — Я дружу с одной, — фыркает Уилл. — И она самая-самая лучшая!       — Правда? — Мишель смотрит так, будто действительно имеет право сомневаться. — Ну, другие девчонки так не считают! — расстроено выдыхает она. — Я для них слишком странная.       В ее голос проскальзывает предательская горечь, сейчас Мишель — не ломкая и острая, не едкая и бесстрашная. Ей двенадцать, и она хочет общаться с другими девчонками ровно так же, как с ними.       Уилл понимает. Слишком хорошо понимает.       — Я тоже слишком странный, — он неловко дергает плечом и чувствует, как пижамная рубашка свешивается с плеча. Наследство Джонатана. — Я нравлюсь только тебе, Дастину и Лукасу.       — Просто все остальные — идиоты! — немедленно, ни капли не сомневаясь, отзывается Мишель. Ее глаза совсем черные в этом янтарном свете, но Уилл не сомневается — горят огнем.       Горят, но не жалят, — мягко греют.       Мишель в его жизни так же естественна, как дышать. Уилл мечтает, чтобы так оставалось как можно дольше.       Желательно, навсегда.