Развращение Тай Лунга

      Лапшичная господина Пинга была наполнена паром и запахом бульона, а также странным ощущением, что время здесь течёт не по кругу, а по спирали, постоянно норовящую выпрямиться в струну.       Кай сидел за узким столом, занимая собой всё пространство. Его клинки на цепях с привычным металлическим лязгом ударялись о деревянную столешницу, оставляя глубокие борозды. Тай Лунг, сидевший напротив, выглядел подозрительно собранным. Он держал палочки с точностью хирурга, хотя его взгляд периодически фокусировался на пустом месте над головой Кая.       — Ты сегодня какой-то прямой, — заметил Кай, пытаясь подцепить лапшу клинком. — В шкафу ты был куда более... концептуальным. Мяукать перестал. Это как-то обидно, Тай. Я почти привык к твоему новому стилю общения.       Тай Лунг медленно опустил палочки.       — Шкаф был необходимостью, Кай, — его голос был ровным, лишенным той шкафной отрешенности, что мучила его раньше. — Мне нужно было пространство, чтобы переосмыслить геометрию этого мира. Но сейчас… сейчас я хочу просто поесть. Это очень естественное желание, не находишь?       Господин Пинг проплыл мимо, как галера без вёсел, и поставил перед ними две огромные миски. Он посмотрел на Кая, затем на клинки, затем тяжело вздохнул, не выражая ни малейшего удивления тому, что генерал-разрушитель душ, пусть и в прошлом, но таки обедает в его заведении.       — Лапша сегодня особенно удалась, — сказал Пинг, протирая стол тряпкой, которая была чище, чем совесть любого из присутствующих. — Я готовил её с мыслью о том, что всё в этой жизни — просто наполнитель для желудка. Согласны?       Кай громко сербанул бульоном.       — Слышал, Тай? Наполнитель! Мы — наполнители бытия! Это глубоко. Почти так же глубоко, как та трещина на стене в Нефритовом дворце. Настоящая впадина.       Тай Лунг кивнул, его уши дёрнулись, словно он услышал звук, недоступный остальным.       — Иногда мне кажется, что вся Долина Мира является декорацией для нашего обеда, — произнёс барс, глядя прямо в глаза Каю, стуча при этом палочкой по своему лбу. — Мы едим, чтобы забыть, что нас не существует. А потом мы снова начинаем существовать, чтобы оплатить счёт. Ты ведь принёс деньги?       Кай замер. Металлический звон цепей внезапно прекратился.       — Только не говори мне… — закатил глаза Тай Лунг.       — Деньги? — переспросил Кай. — Я генерал. Я захватываю души. Ну захватывал. Я не ношу с собой монеты, Тай. Это не модно. Это не авангард, как ты говорил.       В этот момент за окном пролетела птица, но она летела спиной вперед, издавая звук, подозрительно напоминающий кукование таймера мастера Шифу.       — Неважно, — отмахнулся Тай Лунг, возвращаясь к лапше с ледяным спокойствием. — Я всё равно не собирался платить. Я решил, что этот обед — часть моего нового дзена. Плата за него — это концепция, а концепции не имеют номинала.       Они сидели в тишине, поглощая лапшу. Лапшичная казалась всё более пустой, хотя снаружи доносились звуки оживленного рынка, будто пытались наполнить пищу смыслом. В какой-то момент Тай Лунг поднял голову и посмотрел на Кая так пристально, что тот даже перестал звенеть клинками.       — Слушай, Кай, — сказал Тай Лунг, и в его голосе проскользнула нотка того самого шкафного безумия. — А что, если мы сейчас просто встанем и пойдём куда-нибудь? Не в Нефритовый дворец, не к Шифу, а просто… в никуда.       Кай хихикнул. Этот звук снова напомнил скрежет металла по стеклу.       — Надеешься найти очередную мебель, в которой сможешь застрять? Давай сделаем это после того, как доедим. Терпеть не могу оставлять лапшу недоеденной. Это дурной тон. Господин Пинг может обидеться.       Они продолжили есть, не глядя друг на друга, пока господин Пинг стоял у стойки и смотрел в окно, в котором солнце застыло на полпути к закату, отказываясь завершать день.

***

      Господин Пинг подошел к столу, его движения были такими плавными, будто он скользил на невидимых коньках. Он замер в метре от них, прижимая к груди полотенце, которое выглядело как застывшая на ветру чешуя.       — Вы закончили? — спросил Пинг, глядя не на клиентов, а куда-то в сторону входной двери, которая упорно отказывалась открываться, несмотря на то что снаружи кто-то настойчиво в неё стучал. — У меня есть ощущение, что эта лапша была последней порцией во Вселенной. После неё наступает либо тишина, либо завтра.       Тай Лунг медленно отложил палочки. Он выпрямился. Его спина издала звук, похожий на сухой треск ломающейся ветки.       — Завтра — есть концепция, господин Пинг, — произнёс барс, и в его глазах на мгновение отразился пустой коридор Нефритового дворца. — Как и счёт за этот обед. Мы пришли, мы съели, мы остались теми же, кем были до этого, но с меньшим количеством лапши в мисках. Это и есть прогресс.       Кай, чьи клинки в этот момент издали самопроизвольный, пронзительный звон, поднялся на ноги. Он был похож на неуклюжую конструкцию, собранную из металла и чьих-то несбывшихся амбиций.       — Пойдём, Тай, — сказал Кай, хлопая барса по плечу с такой силой, что стол подпрыгнул, хотя миски остались стоять неподвижно, будто приклеенные. — Нам нужно найти шкаф побольше. Ну или по крайней мере, выяснить, почему мой халат до сих пор утверждает, что он, ха, цитирую: “Сделано в Китае”.       Они направились к выходу. Господин Пинг проводил их взглядом, не меняя выражения лица, которое застыло в вежливой, но абсолютно пустой маске.       — О, кстати, — окликнул их Господин Пинг, когда они уже были у порога. — Если увидите По, скажите ему, что его палочки всё ещё здесь. Но они больше не палочки. Не для еды.       Кай остановился и обернулся. Его лицо, обычно искаженное гримасой захватчика, на секунду приобрело выражение глубокой философской печали.       — А что с ними? — спросил он.       Господин Пинг развёл крыльями, его фартук внезапно стал идеально чистым, хотя секунду назад был в пятнах соуса.       — Они стали памятью о том, что когда-то были инструментами для еды. Теперь они — только геометрия. Тай Лунг поймёт.       Тай Лунг даже не обернулся. Он распахнул дверь, которая поддалась без сопротивления, будто ждала этого момента целую вечность. Снаружи рынок Долины Мира кипел своей жизнью, как суп на огне.       — Ты видишь это, Кай? — спросил Тай Лунг, делая шаг. — Это не просто рынок. Это место, где шкафы стоят не внутри домов, а дома стоят внутри шкафов. Здесь нам никто не скажет, что мы ведём себя странно.       — Ха-хи-хе-ха! — засмеялся Кай, и его смех, казалось, пошёл трещинами по воздуху. — Наконец-то. Наконец-то мы будем неразлучны. Прям как два нефритовых зуба. Кстати, покажи зубки.       Они шагнули вперед, и за ними дверь лапшичной захлопнулась с таким звуком, будто по ту сторону кто-то уронил фарфоровую статуэтку, которая, конечно, не разбилась. Господин Пинг остался стоять один, глядя на пустой стол, на котором лежали две идеально чистые миски, не содержащие ни капли бульона.       — Странные звери, — прошептал он, протирая стол тряпкой, которая начала медленно растворяться в воздухе. — Всё пытаются найти смысл в том, что даже не имеет вкуса.

***

      Кай и Тай Лунг шли по тропинке, которая изгибалась под невозможными углами, словно нарисованная рукой безумца. Деревня осталась позади, а вокруг, среди бесконечных рядов дверных косяков, торчащих прямо из земли, Кай то и дело задевал свои цепи о призрачные проенмы, создавая оглушительный перезвон, от которого небо на мгновение покрывалось рябью.       Тай Лунг шёл рядом, его движения были пугающе плавными, лишенными какой-либо суеты. Иногда он прыгал с ноги на ногу, размахивая руками.       — Ты всё ещё планируешь использовать те клинки для торта? — спросил Тай Лунг, не оборачиваясь, и его голос звучал так, будто он читал текст с невидимой таблички, висящей перед его лицом. — Тигрица говорила, что хочет взрыва эмоций. Но взрыв — это тоже концепция! Если ты разрежешь торт, он перестанет быть концепцией и станет просто грудой крошек. Понимаешь, генерал?       Кай остановился и яростно дернул за цепи, которые запутались вокруг его бедер, как связка ключей в кармане.       — Тай, это ты не понимаешь! Моя свадьба — это величайшее событие в истории кунг-фу. Если я не разрежу этот торт, весь смысл нашего “нефритового естества” рассыплется, как пельмень, забытый под солнцем. Ты ведь будешь там, верно? Ты ведь не против стоять очень близко к нам? Тигрица просила.       Тай Лунг остановился возле косяка, который парил в воздухе без всякой опоры. Он внимательно изучил трещину на дереве, которая подозрительно напоминала трещину в одной из комнат в Нефритовом дворце.       — Я буду там, Кай. Я буду стоять настолько близко, что наши тени сольются в одну. Но я не уверен, что Тигрица готова к этому. Она всё время смотрит в пустоту, будто ждёт, что из неё выйдет кто-то, кто наконец объяснит ей, зачем мы все существуем.       Кай захохотал. Этот смех привычно полоснул по ушам, как скрежет металла по стеклу.       — Она просто волнуется! Свадьба через семь дней. Это число! Семь… Ты понимаешь, что это значит? После семи идет восемь, потом девять. Это математика, Тай! Это авангард моды будущего! Нет… э… математики!       Тай Лунг медленно кивнул, словно соглашаясь с неоспоримым фактом.       — А что насчёт салфеток? — спросил барс, глядя на пустую лапу Кая. — Ты всё еще хочешь выбрать “цвет ярости, переходящий в бежевый”? Это очень конфликтный выбор. Ярость и бежевый — это как шкаф, в котором забыли, зачем в него зашли. Мяу.       Он зацепился за дверной косяк, стоящий в высокой траве и стал подтягиваться.       Кай на секунду замер, его глаза широко открылись.       — Конфликтный? Нет, Тай, это гармония! Мы же вместе, да? — Кай сделал щёлочку пальцами и посмотрел в эту дырочку одним глазом, ища там подтверждение своей правоты. — Мы как два нефритовых зуба. А если зубы одного цвета, это уже не кунг-фу, это стоматология.       Они двинулись дальше по полю из косяков, и за их спинами ландшафт начал медленно сворачиваться, будто старый свиток, который больше никому не нужен.       — Главное, — добавил Тай Лунг, глядя в никуда, — чтобы на свадьбе не было пельменей. По обязательно придёт. А там, где По, всегда появляется запах соевого соуса, который разрушает любую концепцию. Мы должны быть готовы. Свадьба ведь не еда, Кай. Это просто еще один шкаф, в котором нам предстоит запереться.       Кай внезапно остановился, из-за чего его цепи с клинками с громким лязгом намотались на его же лодыжки. Он прищурился, глядя на Тай Лунга, который продолжал двигаться с пугающей грацией, даже не заметив, что его друг-брат запутался в цепях.       — Тай, — начал Кай, потирая живот, — Свадьба — это хорошо. Нефритовый халат — авангард. Но как насчёт тебя? У тебя же должна быть… э… личная концепция? Есть ли кто-нибудь, кто не считает, что шкаф — это лучший дом для барса?       Тай Лунг замер так резко, что окружающий воздух, казалось, на секунду стал густым, как застывающий суп. Он медленно повернул голову к Каю, его взгляд был направлен куда-то сквозь генерала, в бесконечную череду дверных косяков, уходящих в горизонт.       — Личная жизнь, Кай? — произнёс Тай Лунг, и в его голосе прозвучала нотка, похожая на скрежет металла по стеклу. — Ты ведь её имел в виду? Это как пытаться поймать дым голыми лапами. Я пробовал. Это было... вульгарно и неуместно.       Он сделал шаг к пустому дверному проему и просунул в него лапу, но с обратной стороны ничего не оказалось. Лишь продолжение поля встало перед его очами.       — Была одна, — продолжил барс, почти шёпотом, — которая понимала, что в комнате душно и нечестно. Она знала, что пельмени — просто еда, а не смысл жизни. Но потом она посмотрела на косяк, увидела в нем честность, которой нам всем не хватает, и просто вышла из этого сценария.       Кай сочувственно кивнул, распутывая цепи.       — Жестоко, — прокомментировал он. — А ты пытался пригласить её на танец? Танец моего и друга и моей невесты. А что? Я вот покажу Тигрице, как я буду резать свадебный торт. Это будет взрыв эмоций.       Тай Лунг грустно усмехнулся, и эта улыбка была лишена всякого смысла, как и всё происходящее вокруг.       — Танец? — переспросил он. — Мы танцевали, глядя друг другу в уши. Мы кружились, пока мир вокруг не начал падать в обморок. А потом... потом она спросила, приду ли я на её свадьбу с кем-нибудь. С тем, кто не заказал халат с надписью “Сделано в Китае”.       Кай с гордостью расправил плечи, снова издав оглушительный шум клинков.       — Это дизайнерская вещь, Тай! — воскликнул генерал. — Ты просто не понимаешь моды будущего. Да все не понимают. Но не переживай. На моей свадьбе ты будешь стоять рядом. Очень близко. Может, ты там найдёшь свою концепцию.       — Мяу, — отозвался Тай Лунг, снова глядя в пустоту с выражением полного краха бытия, который был ему к лицу больше, чем любые слова. — Надеюсь, меня не заставят прыгать из торта.

***

      Тигрица стояла у кухонного стола, механически перетирая будущий ингредиент для торта — нефритовый порошок в ступке. Рядом Мей Линг с чарующей грацией расставляла тарелки, хотя на столе уже не было места.       — Свадьба — это всегда суета, дорогая, — Мей Линг поправила воображаемый локон, глядя в окно, где по двору, спотыкаясь о свои клинки, бродил Кай, явно не понимая, где он, — но ты выглядишь как зверь, который ждёт, когда на него упадёт метеорит. Это очень эффектно.       Тигрица на мгновение замерла, её уши дрогнули.       — Я просто думаю о цвете салфеток, госпожа Линг, — ответила она неестественно ровным голосом. — Кай выбрал “цвет ярости, переходящий в бежевый”. И семь дней до того, как мы станем неразлучны. Как два нефритовых зуба. Так он любит говорить.       Мей Линг рассмеялась, как хруст бьющейся вазы. Визгливый лисий смех с хрипотцой.       — О, Кай такой... эксцентричный! Кстати, о гостях. Видела сегодня По? Этот пушистый комок... Он был таким странным, когда я выпроваживала его из нашей с Шифу комнаты.       Она начала кружить вокруг Тигрицы, плавно проводя когтём по краю стола.       — Ты замечала, какой он... — Мей Линг сделала многозначительную паузу, прищурившись, — ...лакомый? У него эта непосредственность… Знаешь, есть что-то крайне интригующее в пандах, которые не умеют закрывать двери. Это делает их такими уязвимыми. Почти как спелый пирожок, который вовремя вытащили.       Мей Линг тихо охнула, прижав коленки друг к другу.       Тигрица резко повернулась, её взгляд был пустотой       — По — это По. Он не понимает концепцию шкафа или брака. Он понимает только пельмени. Бамбук. Пирожки. Да.       — Но какая мягкость в его движениях, когда он роняет еду, — прошептала Мей Линг, наклонившись вперёд. — Иногда мне кажется, что он — это грабли, на которые хочется наступать снова и снова. Очень хорошенький, не находишь? Если бы Шифу не был таким... Шифу, я бы, возможно, попробовала этот “стиль лакомой панды”.       Мей Линг схватила фарфоровую чашку и сжала её так, что по поверхности пошли тонкие трещины, но лицо её оставалось абсолютно неподвижным, как у каменной статуи.       — А ты, Тигрица? — добавила она, не меняя выражения лица. — Когда ты будешь резать торт со вкусом нефрита вместе со своим мужем, ты не будешь скучать по тому, как По ест пельмени? Или по нравоучениям Шифу!       Тигрица медленно опустила ступку на стол, издав глухой, мертвый звук.       — Не знаю, — сказала она. — Взрыв эмоций.       Они вышли из кухни, двигаясь синхронно, словно две тени, привязанные к разным концам невидимой нити. Коридор казался бесконечным, а каждый их шаг отдавался гулким эхом, которое почему-то звучало как кукольный смех.       Тигрица вошла в зал тренировок, где пыль танцевала в лучах заходящего солнца, образуя причудливые геометрические фигуры. Она начала серию ударов по манекену, но её движения были странно замедленными, будто она сражалась с густым, невидимым мёдом. Мей Линг прислонилась к колонне, её лицо выражало полное отсутствие интереса, перемешанное с глубоким любопытством.       — Твоя техника стала такой философской, — сказала Мей Линг, глядя не на Тигрицу, а на свои когти, которые она медленно полировала краем рукава. — Но скажи мне, милая, как ты планируешь носить свадебное платье, если твои когти всегда наготове, чтобы разорвать реальность на части?       Тигрица нанесла резкий удар по манекену, который вместо ответного стука издал звук вздоха.       — Платье — это просто материя, госпожа Линг. Как и шкаф. Как и пельмени По, — Тигрица замерла в стойке, глядя на свое отражение в полированном полу. — Знаете, я иногда думаю, что если я ударю достаточно сильно, этот мир просто треснет, как плохая декорация.       Мей Линг подошла ближе, её движения были настолько плавными, что казались пугающими, будто она плыла по воздуху.       — Трещина… начало красоты, — она едва заметно улыбнулась, словно переходя на ту самую интонацию, что звучала на кухне. — Кстати, о декорациях. Я видела По в саду. Он пытался съесть бамбук, но перепутал его с моей тростью для ходьбы. Ты бы видела, как он смотрел на меня... Эти его глаза, полные какой-то животной... простоты. Он такой лакомый в своей нелепости, что хочется либо ущипнуть его за щёку, либо запереть в шкафу вместе с Тай Лунгом, чтобы посмотреть, кто из них быстрее сойдёт с ума.       Тигрица резко выпрямилась, её дыхание оставалось ровным, несмотря на интенсивность тренировки.       — Вы слишком много думаете о По, Мей Линг. Вы не боитесь, что Шифу начнет подозревать, что ваш интерес к “лакомым пандам” превышает интерес к чистоте ковриков для медитации?       Мей Линг театрально охнула, прикрыв рот ладонью, хотя на её лице не дрогнул ни один мускул.       — Шифу? Шифу сейчас занят тем, что пытается понять, почему его таймер начал куковать стихами, — она рассмеялась, и этот звук заставил воздух в зале завибрировать. — Все мы здесь — актёры в театре абсурда. И если По — наш главный герой, то я хочу быть той, кто выберет ему правильный гардероб. Или просто посмотрит, как он ест.       Она сделала паузу, глядя на Тигрицу с такой серьезностью, что та невольно отступила на шаг.       — Ты выйдешь замуж за Кая, Тигрица. Но не удивляйся, если на свадебном портрете у тебя будет лицо панды, которая только что потеряла гору пельменей.       Тигрица промолчала, вернувшись к тренировке. С каждым её движением зал наполнялся звуками, которые всё меньше походили на удары, и всё больше охи и вздохи с сердитым рычанием.       Она внезапно замерла, с силой впечатав кулак в манекен. Звук получился странно глухим, как будто она ударила не по дереву, а по мешку с ватой. Она медленно опустила лапы и уставилась в одну точку на стене.       — Знаете, госпожа Линг, — произнесла она, и её голос вдруг лишился той механической бодрости, которую она поддерживала весь день. — Иногда мне кажется, что вся эта предстоящая свадьба — это просто спектакль, к которому не было репетиций.       Она медленно повернулась к лисе, глядя на неё исподлобья. — Я не люблю Кая. То есть... я думала, что люблю. Раньше это было как огонь, а теперь — как тлеющий уголёк, который жалко выбросить. Мои чувства к нему... они как приливы и отливы в комнате, где нет окон. Они приходят, когда я вижу его клинки, и уходят, когда он начинает говорить про “нефритовый вкус” торта. Это так изнурительно чувствовать что-то к тому, кто звенит, как связка ключей.       Мей Линг медленно подошла к ней, ступая бесшумно, словно призрак. Она коснулась ладони Тигрицы, и её лапа была холодной, как лёд.       — Чувства всегда были сложным механизмом, дорогая, — прошептала Мей Линг, глядя куда-то поверх головы Тигрицы. — Сегодня ты хочешь быть с ним, завтра ты хочешь шкаф, в котором сидит Тай Лунг. Это нормально. Мы же живем в мире, где даже пельмени могут стать гипотетической угрозой.       Тигрица вздрогнула, но не отодвинулась.       — И что мне делать? — спросила она, и в её глазах мелькнул тот самый экзистенциальный ужас, который был с ней с самого утра. — Выйти за Кая? Или просто стоять в дверном проёме, пока весь свет сойдёт на нет?       Мей Линг посмотрела в окно, где вдали, в саду, по-прежнему виднелась пушистая фигура По, который был занят чем-то невразумительным.       — Посмотри на него, — Мей Линг кивнула на панду. — Он просто ест. Он не страдает от того, что его чувства то приходят, то уходят. Он просто... лакомый. Возможно, тебе стоит перестать искать смысл в нефрите и просто найти свой “пельмень”. Или хотя бы признать, что твоя любовь к Каю — способ скоротать семь дней, которые отделяют нас от чего-то, что всё равно никто не может объяснить.       Тигрица посмотрела на свои когти, затем снова на По, который в этот момент совершил особенно неуклюжее движение, зацепившись за куст. — “Стиль лакомой панды”, — горько усмехнулась Тигрица, — звучит как название для худшего урока в моей жизни. Но, возможно, это лучше, чем свадьба, на которой жених пытается съесть торт из камней.       Тигрица сжала кулаки так сильно, что костяшки под мехом побелели, а в воздухе повисло напряжение, будто кто-то натянул невидимую струну.       — Знаете, в чём проблема? — глухо произнесла она, глядя в пол, где тени от колонн сплетались в странные узоры. — Каю нужны были души, и я не знаю чего он хочет сейчас, а мне... Мне всегда хотелось чего-то более... осязаемого. Тай Лунг… он не просто зверь, который умеет застревать в шкафах. В нём есть эта ярость, эта... честность, которой нет у других. Мне нравится Тай Лунг. Он понимает, что в комнате душно и потно, и он не пытается надеть на это нефритовый халат "Сделано в Китае".       Мей Линг замерла, её хвост едва заметно дернулся, словно она пыталась поймать мысль, ускользающую из реальности. Она медленно подошла к Тигрице, и её лицо на мгновение стало почти кукольным в своей понимающей гримасе.       — О, милая, я понимаю, — прошептала лиса, глядя куда-то сквозь стены дворца. — Тай Лунг — это как огонь, который забыли потушить. Это опасно, это разрушительно, и это гораздо честнее, чем вся эта свадебная суета. Ты ищешь искру там, где Кай видит только бытность вещей.       Мей Линг внезапно перевела взгляд на окно, и её голос стал вкрадчивым, почти мурлыкающим, при этом оставаясь неестественно ровным.       — Но если мы говорим о том, что действительно... будоражит... — она облизнула губы, и в её глазах мелькнула странная искра, — …По. Ты видела, как он жевал тот пельмень? В этом было что-то... первобытное. Он такой милый, такой... мягкий в своей нелепости. Знаешь, если бы он не был такой ошибкой в сценарии, если бы он чуть меньше думал о еде и чуть больше... понимал намеки... — она сделала паузу, драматично приложив ладонь к груди. — Я бы, наверное, забыла о статусе жены мастера. Вот если бы он позволил себя увлечь, без этих своих вечных поисков палочек, я бы показала ему такой “стиль”, о котором не написано ни в одном свитке.       Она замолчала, глядя на пустую тренировочную площадку с таким выражением, будто видела там невидимый шедевр без одной недостающей детали.       — Это глупо, я знаю, — добавила она, снова принимая свой холодный, отрешённый вид. — Но порой мне кажется, что вся наша жизнь — это просто ожидание того, когда этот пушистый комок наконец поймёт, что он — самое интересное, что есть в этом дворце.       Тигрица медленно опустила лапы, перестав вглядываться в пустоту, и повернулась к лисе, слегка склонив голову набок.       — Если он такой “лакомый” и всё в нём так вас будоражит, — произнесла Тигрица, и в её голосе проскользнула едва уловимая ирония, — то почему бы вам самой не сделать шаг навстречу? Почему вы просто стоите и наблюдаете за ним, как за экзотическим насекомым в банке?       Мей Линг застыла, её лицо на секунду исказилось, будто она пыталась настроить фокус на объекте, который постоянно исчезает. Она медленно провела лапой по воздуху, словно отгоняя невидимую муху.       — О, дорогая, — её голос прозвучал с театральной горечью, — ты же знаешь, как устроены эти сценарии. Жена мастера должна быть как фарфоровая ваза: безупречной, холодной и стоящей на видном месте. Если я сделаю шаг к этой... пушистой ошибке природы, боюсь, стены дворца просто рухнут от такой концентрации абсурда. И потом, разве мы не актрисы в этой странной драме? Актрисы не делают шагов — они ждут, пока их подтолкнет невидимый сценарист.       Мей Линг резко обернулась к Тигрице, её глаза, до этого смотревшие в никуда, внезапно сфокусировались на собеседнице с пронзительной, почти пугающей остротой.       — Но давай будем честны, Тигрица, — парировала она, слегка прищурившись. — Раз уж мы перешли на откровенность... Раз уж ты так страдаешь по Тай Лунгу, раз уж он для тебя — “честный огонь” в мире бежевых салфеток, — почему ты всё ещё здесь отбиваешь манекен? Если он так тебе нужен, почему бы тебе не подойти к нему и не сказать ему об этом прямо сейчас, пока он не решил, что концепция шкафа — это единственная истина в его жизни?       Тигрица на мгновение сконфузилась в лице, и в тишине зала отчетливо послышалось, как где-то вдалеке снова начал куковать таймер мастера Шифу.       — Это... это требует слов, — ответила Тигрица взволнованно, глядя на свои когти так, будто видела их впервые. — А слова — это то, что мы здесь почти разучились произносить без того, чтобы это не звучало как диалог между собутыльниками.       Тигрица сделала шаг вперед, и её когти со скрежетом вонзились в деревянный пол, оставляя глубокие борозды. — Кстати... По — ошибка природы? — спросила она, и в её голосе зазвенела сталь, перекрывая звук кукующего вдали таймера. — По, конечно, неуклюж, он вечно роняет всё, к чему прикасается, и пахнет соевым соусом, но называть его “ошибка природы”? Это звучит даже для вас как перебор, Мей Линг. Он единственный здесь, кто не пытается играть роль в этой нелепой пьесе.       Мей Линг резко выпрямилась, её грация сменилась резкой, почти дерганой походкой, характерной для сломанного механизма. Она вскинула лапу, прерывая Тигрицу, и её лицо на мгновение приобрело выражение, близкое к искреннему раздражению.       — Ты меня не так поняла, “тигрица в сияющих доспехах”. Я не называла его самого ошибкой. Ошибкой является сама ситуация. Вся эта реальность, где панда с аппетитом пельменей вдруг оказывается центром событий, вокруг которого все мы кружимся, как мотыльки вокруг яркой лампы. Разве это не абсурд? Разве не абсурдно, что мы, будучи мастерами, спорим о том, кто из нас выглядит более “лакомо” в глазах того, кто даже не понимает, что такое личные границы?       Мей Линг подошла к Тигрице вплотную, и их взгляды столкнулись: один — полный экзистенциального ужаса, другой — пугающей холодности.       — Ситуация — это и есть ошибка, — прошипела Мей Линг, прикусывая губу. — Мы все заперты в этом шкафу бытия, Тигрица. И пока ты думаешь о Тай Лунге, а я о том, что По слишком хорошенький для этого мира, мы просто продолжаем танцевать этот дурацкий танец, который Шифу называет жизнью. Разве ты не чувствуешь? Мы не живём, мы просто... тикаем, как тот самый проклятый таймер в руках моего мужа!       Тигрица на мгновение замолчала, тяжело дыша. Её ярость схлынула, уступив место той же пустоте, в которую она смотрела весь день.       — Вы хотите сказать, — медленно произнесла она, — что мы даже не имеем права на настоящие чувства, потому что всё вокруг — сплошная ошибка?       Мей Линг внезапно сорвалась на крик, хотя её лицо оставалось пугающе неподвижным:       — Да, хорошо! Ты хочешь правды?! — выкрикнула она, швырнув в стену декоративную веерную подставку, которая отскочила от манекена с глухим звуком, словно резиновый мяч. — Мне нравится По! Мне нравится этот его идиотский смех, его вечно набитый рот и то, как он смотрит на мир, будто тот состоит исключительно из еды! Это сводит меня с ума, потому что в этом мире, где всё — ошибка, он — единственная, самая нелепая, самая настоящая ошибка!       Она тяжело дышала, её плечи мелко дрожали, а взгляд метался по залу, словно лиса искала выход из собственного монолога.       Тигрица, стоявшая до этого в напряженной боевой стойке, вдруг обмякла. Сначала из её груди вырвался короткий сухой звук, а затем она начала смеяться, но без того привычного рычания, который сопровождал все её эмоции. Она опустилась прямо на пыльный пол, прислонившись спиной к колонне, и закрыла глаза лапами, продолжая сотрясаться от смеха.       — Госпожа... вы серьезно? — выдавила сквозь смех Тигрица. — Жена мастера Шифу, королева порядка и домашних обязанностей, признаётся, что запала на панду, чей единственный талант — падать с лестницы и жевать пельмени? Это даже более абсурдно, чем моя свадьба с Каем.       — Не смей смеяться! — Мей Линг сделала шаг к ней, её глаза сузились до узких щелочек. — Это не смешно! Это трагедия! Он такой... такой пушистый и... и абсолютно недосягаемый в своей нелепости. А я здесь, запертая в этих стенах, должна обсуждать с тобой “стиль ярости, переходящий в бежевый”!       Тигрица подняла голову, вытирая выступившую слезу, и посмотрела на Мей Линг с внезапным, почти сестринским участием.       — О, Мей Линг, — прошептала она, всё еще хихикая. — Вы правы. Мы обе узницы этого плохого сценария. Но знаете, что? Если уж мы обе сошли с ума, то, может, нам стоит просто пойти и, например, украсть у По всю партию пельменей? Чтобы он хотя бы на секунду перестал жевать и посмотрел на нас не как на пустое место?       Мей Линг замерла. Её лицо постепенно начало возвращаться к привычной маске спокойствия, хотя уголок рта всё еще нервно дергался.       — Украсть пельмени? — переспросила она, и в её глазах мелькнула тень азарта. — Это было бы... очень нелогично. Очень неправильно. Очень странно. Давай сделаем это.

***

      По сидел на полу своей комнаты над лапшичной, окруженный горой пустых мисок, которые громоздились вокруг него, как неровная, холмистообразная защитная стена. Воздух был густым от аромата специй, но панда выглядел не как довольный жизнью герой, а как мыслитель, застигнутый врасплох глубоким кризисом души. Он задумчиво вертел в лапах одну-единственную палочку для еды, глядя на неё так, будто это был философский трактат, написанный на очень несъедобном бамбуке.       — Почему они все так странно на меня смотрят? — пробормотал По в пустоту, и эхо его голоса отразилось от потолка, который, казалось, стал ниже. — Мей Линг вела себя как лиса, которая собирается съесть не пельмень, а само небо... А мастер Шифу... он всё время трясёт этот таймер, как будто надеется вытрясти из него ответы на вопросы, которые я даже не задавал.       В комнате было тихо, если не считать приглушенного шума с улицы и ритмичного стука лап господина Пинга о деревянный пол этажом ниже. По отложил палочку и тяжело вздохнул. Его живот издал звук, напоминающий отдаленный рокот грозы, что в этой тишине прозвучало почти как оскорбление.       — Может, дело в моих штанах? — По оглядел свой наряд с глубоким подозрением. — Или я действительно пахну как пельмень, который забыли под солнцем, как сказал Тай Лунг?       Он попытался встать, но зацепился пяткой за край миски, и вся башня из пустой посуды с оглушительным звоном повалилась на пол, разлетаясь по комнате, как осколки чьих-то (лисьих!) разбитых надежд. По замер, глядя на этот хаос, и в его глазах, обычно полных простоты, на мгновение промелькнула искра понимания того, что он — главный герой в чьём-то очень странном и нелогичном сценарии.       — Ну вот, — сделал он заключение, не двигаясь с места. — Теперь у меня даже нет тарелки, чтобы съесть ещё один пельмень. Жизнь — это просто череда событий, которые заканчиваются беспорядком.       В этот момент дверь в его комнату медленно приоткрылась, скрипнув на старых петлях с таким звуком, будто само здание выражало протест против происходящего, и в проёме показался господин Пинг, держащий в крыле поднос с ещё одной порцией пельменей. Он оглядел поле битвы из разбросанных мисок, но ни один мускул на его лице не дрогнул, будто беспорядок был в порядке вещей.       — По, — мягко произнёс он, переступая через обломки с грацией птицы, идущей по тонкому льду. — Ты опять ищешь смысл в пустоте, когда ответ лежит на подносе?       По поднял взгляд, его глаза были влажными от экзистенциальной грусти, а вовсе не полны ужаса.       — Пап, я не ищу смысл. Я пытаюсь понять, почему мир вокруг стал похож на плохо переведенную инструкцию к кухонному комбайну. Все звери в Нефритовом дворце ведут себя так, будто их нити кто-то перепутал.       По кратко пересказал события во дворце и то, как вела себя Мей Линг.       Господин Пинг поставил поднос на единственный уцелевший кусок пола и задумчиво посмотрел в окно, за которым медленно плыли облака, подозрительно напоминающие по форме летающие тарелки.       — По, мир — это не инструкция. Мир — это суп. Иногда он густой, иногда пустой, а иногда ты просто забываешь положить туда соль. Вот, сынок, почему, думаешь, я выбрал лапшу?       — Потому что она вкусная? — предположил По, потянувшись к подносу.       — Нет, — отец покачал головой с философским спокойствием. — Потому что лапша длинная и запутанная, как жизнь. Она вечно норовит соскользнуть с палочек, как удача. Ты можешь сколько угодно пытаться удержать её, но в конце концов ты просто съедаешь её, и всё становится ясно.       По замер с пельменем на полпути ко рту:       — Это значит, что я должен съесть весь дворец, чтобы понять, что происходит?       Господин Пинг похлопал его по плечу своим крылом, издав звук, похожий на хлопок мокрой ткани.       — Это значит, сынок, что если тебя кто-то считает “ошибкой” или “лакомым”, значит, ты просто правильно варишься в этом супе. А насчет Мей Линг… ну, у неё всегда была страсть к странным вещам. Иногда мне кажется, что вся Долина — это просто большой шкаф, в котором Тай Лунг наконец-то совершил перестановку.       По глубоко вздохнул, и его живот отозвался одобрительным урчанием.       — Наверное, ты прав, пап. В конце концов, даже если мы все — часть чьего-то плохого сценария, пельмени всё равно остаются пельменями. Так?       Они сидели в тишине, глядя на разбросанную посуду, которая в лучах заката почему-то начала медленно менять цвет, превращаясь в некое подобие абстрактного искусства.       Господин Пинг ушёл, аккуратно перешагнув через миски, и звук его шагов стих где-то на лестнице, оставив По наедине с его полупустым подносом. Комната погрузилась в зыбкую тишину, в которой даже пылинки казались частью странного замысла.       Но едва успела хлопнуть входная дверь, как подоконник содрогнулся от неожиданного визита. В окно с неестественной, почти грациозной бесшумностью влезла Мей Линг. Она выглядела так, будто только что сошла с театральных подмостков: её движения были слишком отточенными для обычного вторжения, а в глазах застыло выражение, которое невозможно было прочитать.       — По, — профырчала она, небрежно поправляя мех и делая шаг в центр комнаты, прямо на посуду, которая под её лапами не издала ни звука. — Какой восхитительный беспорядок. Он так идёт к твоему... пушистому образу.       По, который в этот момент как раз подносил пельмень ко рту, замер с открытым ртом, чувствуя, как его логика начинает плавиться, как масло на горячей сковородке.       — Мей Линг? — пробормотал он, нервно сглатывая. — Вы... вы как здесь? И зачем? Мастер Шифу знает, что вы лазаете по окнам?       Лиса медленно подошла к нему, с такой вызывающей грацией, что даже воздух вокруг начал вибрировать от неловкости. Она наклонилась, опираясь лапами о живот По прямо возле подноса, и её лицо оказалось опасно близко к лицу панды.       — Шифу занят своим таймером, — отозвалась она с ноткой кокетства, которая звучала так, будто она читала текст инструкции к очень сложному механизму, написанный инженером с бодуна. — А я... я просто подумала, что этот ‘лакомый кусочек” нуждается в компании. По, ты ведь понимаешь, что ты — самое нелепое и притягательное, что есть в Нефритовом дворце?       Она протянула лапу и, вместо того чтобы потянуться за пельменем, осторожно коснулась кончика уха По. Панда отшатнулся, едва не повалившись на спину, но Мей Линг лишь загадочно улыбнулась, её лицо на секунду стало совершенно каменным, а затем снова озарилось неестественной, ледяной игривостью.       — Ты такой странный, когда краснеешь, — прошептала она, прикусывая губу. — Почти как спелый пирожок. Может, мы пропустим формальности и перейдем к той части, где ты рассказываешь мне, почему ты здесь, а не в Нефритовом дворце?       По смотрел на неё с полным отсутствием понимания, его глаза метались по комнате в поисках выхода. Мей Линг не замечала ничего вокруг, кроме смущенного лица панды. Она продолжала кружить вокруг По, её движения были всё такими же театрально-выверенными, словно она исполняла заученную роль.       — По, ты не находишь, что этот мир стал слишком пресным? — прошептала она, придвинувшись еще ближе, так что её дыхание едва не коснулось шерсти на его щеках. — Всё вокруг — это нефрит, кодексы и вечное ожидание свадьбы, которая пахнет этим же нефритом. А ты... в тебе есть этот хаос, этот аромат соевого соуса, который так... волнует. Если бы ты знал, как утомительно быть женой мастера в мире, где всё идет по сценарию, который забыли дописать!       По, пытаясь сфокусироваться на словах лисы, нервно оглядывался по сторонам, то и дело потирая лапы. Он не видел, как в ту же секунду, когда он на мгновение отвернулся, в проёме окна возникла знакомая полосатая тень.       Тигрица, двигаясь с грацией, недоступной даже самой бесшумной тени, молниеносно схватила поднос с оставшимися пельменями. Она не издала ни звука, даже наступая на миски. И она так же бесшумно, как и появилась, исчезла в ночи.       — Ты такой... большой, — продолжала Мей Линг, не замечая исчезновения еды, которая была её первоначальной целью. — Посмотри на меня, По. Почему ты постоянно смотришь на свои пустые лапы? Разве ты не видишь, что происходит? Этот дворец, эта Долина... мы все ждём только одного, — она подалась вперёд, — когда ты перестанешь быть просто пандой и станешь чем-то большим. Для меня, По.       По наконец повернулся обратно к окну, намереваясь спросить лису, не видела ли она, куда делись его запасы еды, но замер, обнаружив, что поднос пуст. Он в полном недоумении посмотрел на Мей Линг, затем на пустой подоконник, а потом снова на лису, чьи глаза продолжали смотреть куда-то сквозь него с пугающей, отрешенной нежностью.       — Э-э... Мей Линг? — осторожно начал По, чувствуя, как внутри него нарастает новая волна абсурда. — Куда делись пельмени? И... почему вы смотрите на меня так, как будто я — это последняя порция в мире?       Тут-то лиса и не выдержала. Она обхватила По шею, потянулась вверх и игриво укусила его за ухо, лизнув место укуса.       По моргнул. Его мозг, привыкший к простоте кунг-фу и сложности рецептов, сейчас натужно скрипел, пытаясь совместить пропажу пельменей с фактом того, что только что произошло. Исчезновение еды его даже не расстроило. А в этом мире, где солнце застыло в зените, а двери вели в бесконечные поля дверных косяков, пропажа тарелки казалась событием не более значимым, чем падение пылинки.       Но укус... Это было странно. Это было влажно, остро и по-лисьему методично. Мей Линг отстранилась так же резко, как и приблизилась. Её глаза, на мгновение ставшие пронзительно осмысленными, подмигнули По с таким азартом, что панда почувствовал себя зрителем в первом ряду на представлении, которое он не заказывал. Одним грациозным, почти невозможным движением она перемахнула через подоконник и исчезла в темноте, не издав ни звука, только воздух в комнате на секунду всколыхнулся, принеся запах полевых цветов и чего-то неуловимо опасного, будоражащего нутро.       В этот момент, провожая лису взглядом, По невольно отметил, как уверенно и плавно двигались её бёдра в свете луны. В этом движении было что-то гипнотическое, какая-то скрытая геометрия, которая заставляла его самого почувствовать себя чуть менее неуклюжим. Почему он не обратил на это внимание, когда она была перед ним нагишом в комнате мастера Шифу? О, то были совершенно другие обстоятельства!       Теперь По стоял посреди своей комнаты, глядя в пустое окно, и его лапа сама собой потянулась к уху, где еще ощущалось легкое покалывание от зубов Мей Линг.       — Ну... — протянул По в пустоту, потирая затылок. — Это было... событийно.       Он сделал шаг вперёд, споткнулся о те самые миски, которые до этого не замечал, и вместо того, чтобы расстроиться, просто сел прямо на пол, среди этого бардачного безумия.       — Кажется, пельмени — это не самое важное, что случалось со мной за день, — вслух размышлял он, глядя на свои лапы. — Мей Линг вела себя так, как будто я — шкаф, который она пытается открыть без ключа. Но у меня нет дверцы, я — панда. Или я — ингредиент?       За окном, в саду, послышался приглушенный смех — скрежетащий, как железо по стеклу. Это был Кай, который, судя по звуку, снова запутался в своих цепях, пытаясь, вероятно, объяснить луне основы дизайна халатов. А где-то вдалеке, в глубине Нефритового дворца, отчетливо прозвучал звук ломающейся ветки — сухой, короткий, как голос Тай Лунга.       По вздохнул, и это был самый спокойный вздох за сегодня. Он посмотрел на то место, где стоял поднос. Пельменей не было, но появилось ощущение, что вся Долина Мира — это не декорация, а затянувшийся, бесконечно странный обед, в котором он, По, внезапно стал основным блюдом.       — Ладно, — прошептал он, улыбаясь собственным мыслям. — Если они хотят играть в концепции, я буду самым нелепым из всех концептов.       Он поднялся на ноги, отряхнул штаны и направился к двери. Ему не нужно было идти в Нефритовый дворец, но ноги сами несли его туда, где, судя по всему, как раз начинался тот самый “взрыв эмоций”, который обещала Тигрица. И если Мей Линг решила, что он — “самая большая ошибка”, то он, пожалуй, собирался стать ошибкой, которую невозможно забыть.       В коридоре было темно, и каждый его шаг отдавался глухим эхом. Проходя мимо большого напольного зеркала, По на секунду остановился. В отражении он увидел не просто панду с растрепанной шерстью, а существо, которое почему-то выглядело так, будто вот-вот совершит нечто совершенно экстравагантное.       — Эй, — сказал он своему отражению, подражая жесту Мей Линг. — Ты тоже это видел?       Отражение лишь качнулось, когда здание слегка дрогнуло, будто где-то далеко, за пределами Долины, кто-то переставил гигантский шкаф, меняя геометрию самого пространства. По усмехнулся и пошёл дальше, насвистывая мелодию, состоящую из сплошных неровных нот. Он шёл не к Шифу, не к Тигрице и даже не к Каю. Он шёл туда, где пахло концепциями, странностями и чем-то, что требовало немедленного и решительного "мяу".