Тихие тропы

Небо хмурится, солнце уплывает за горизонт, отбрасывая последние лучи над кронами многовековых деревьев. Природа начинает просыпаться после зимней спячки, радуя своими яркими красками уставших от однотонных морозных одеял людей.  Ну, людей и не людей. В целом всех, кроме меня. Наверное. Никогда не думал, что скажу это. Но всё же смог. Странно было, что никто не удивился моему заявлению об уходе, но я старался на этом не зацикливаться. Видимо, стая тоже осознала, что я выдохся. Выгорел. Подчистую. До темного огарка на канделябре.  Возможно, это было слишком эгоистично с моей стороны, но я хотел покоя. Я оставил передовую и всех своих друзей, и ушел в тень. Набираться сил, искать смысл жизни или что там ещё делают люди в депрессии.  Возвращение в Бейкон-Хиллс далось мне легче, чем я предполагал.  Я ожидал, что воспоминания заставят меня так сильно утонуть в собственном унынии, но всё оказалось с точностью, да наоборот. Я словно вновь смог дышать. И это ощущалось освобождающе. Словно с моих плеч сняли массивную цепь, каждое звено которой весило не меньше тонных. Мейсон, конечно, был против такого поворота событий. Не знаю, откуда у него берется этот юношеский талант видеть чудо в любом упавшем с дерева листке, но это так. Чего не скажешь обо мне. Я не мог идти вперед с тем же энтузиазмом, что и десять лет назад. Из меня словно выкачали все силы, выпивая их через соломинку, как коктейль. Теперь я пуст, и мне нужно чем-то заполнить эти зияющие дыры.  Я вдыхаю свежий воздух. Это успокаивает. Запах хвои и влажной земли — вот чего мне не хватало все эти годы. Городской смог порядком измотал меня. В заповеднике тихо. Почти неестественно тихо, если подумать. Десять лет назад здесь каждый второй куст шуршал чьим-то присутствием: то омега забредёт на территорию стаи, то охотники выставят ловушки, то Монро со своими приспешниками устроит засаду. Мы жили как на пороховой бочке, и фитиль поджигали с завидной регулярностью. Теперь — ничего. Только ветер, птицы и мои собственные шаги по знакомой тропе. Дитон постарался на славу. Я не знаю, что именно он сделал — никто не знает, кроме Скотта и, может быть, Малии. Но после ритуала город словно накрыли невидимым куполом. Сверхъестественные твари обходили Бейкон-Хиллс стороной, будто инстинктивно чуяли, что путь сюда под запретом. Что здесь Святая земля. Территория истинного альфы. Или что-то посильнее. Я не жаловался. Мне это было только на руку. Потому что я больше не хотел драться. Я остановился у старой ели — той самой, с раздвоенной верхушкой. Молния ударила в неё ещё когда мне было шестнадцать. Мы с Мейсоном прятались под ней от дождя, и я тогда жутко испугался, что нас убьёт током. Сейчас на стволе остался только выцветший шрам — сухая борозда, рассекающая кору сверху донизу. Десять лет. У деревьев шрамы затягиваются медленно. У людей — по-разному. Мои всё ещё кровоточили, просто я научился не замечать этого. Я потянулся к шнурку на шее, вытащил из-под футболки маленький стеклянный флакон. Внутри — почти невидимый осадок на дне: остатки дешёвого хвойного одеколона, смешанного с нейтральной основой. Дитон сказал, что зачаровал смесь на сохранение запаха, но с годами он всё равно выветривался. Оставался только шёпот аромата, намёк. Я открывал флакон только в моменты, когда становилось совсем невыносимо. Сегодня был такой момент. Я открутил крошечную пробку и поднёс горлышко к носу. Хвоя. Химия. Чуть-чуть металла — или мне просто казалось, что я помню запах его рук после того, как он часами копался в двигателе. Тео. Десять лет. Десять чёртовых лет, а я всё ещё ношу на шее его запах, как какой-то больной сталкер. Мейсон назвал бы это романтичным. Малия — тупым. Скотт ничего бы не сказал, только посмотрел бы своим понимающим взглядом, от которого хочется провалиться сквозь землю. Скотт вообще умел смотреть так, что ты чувствовал себя полным идиотом, даже если не делал ничего плохого. Наверное, это талант альфы. Я закрутил пробку и спрятал флакон обратно. Хватит. Я вернулся в Бейкон-Хиллс не для того, чтобы снова застрять в прошлом. Я вернулся, чтобы построить что-то новое. Или хотя бы попытаться. Работа в пожарной части помогала. Два месяца я тушил чужие пожары, снимал кошек с деревьев, вытаскивал пьяных подростков из разбитых машин. Это было просто. Понятно. Никаких когтей, клыков, простых пророчеств и смертельных пророчеств. Только огонь, вода и люди, которым нужна помощь. Люди. Не стая. Не сверхъестественное. Просто люди. Я никогда не думал, что это будет так... успокаивать. Солнце окончательно скрылось за деревьями, и в заповеднике резко потемнело. Пора возвращаться. Я развернулся и зашагал обратно к городу, засунув руки в карманы толстовки. Весенний воздух ещё не прогрелся как следует, и к вечеру становилось зябко. Но мне нравилось. Холод отрезвлял. Я думал о том, что надо бы купить молока, и о том, что завтра смена с восьми утра, и о том, что квартира над гаражом миссис Гринберг слишком маленькая для собаки, а я давно хотел собаку. Может, лабрадора. Или дворнягу из приюта. Мы бы бегали вместе по утрам, и я бы не чувствовал себя таким одиноким в четырех стенах. Глупые мысли. Но они помогали не думать о главном. Я вышел из заповедника на окраину города. Здесь начинались тихие улочки с одноэтажными домами — старые, ещё семидесятых годов постройки, с покосившимися почтовыми ящиками и неухоженными газонами. Не самый престижный район, зато спокойный. Мой дом был в пятнадцати минутах ходьбы. Я почти дошёл, когда услышал её. — Эй. Мистер Пожарный. Голос был детский. Высокий, но с какой-то неестественной для ребёнка стальной ноткой. Я остановился и обернулся. На обочине, у старого фонаря, который как раз зажёгся, стояла девчонка. На вид лет одиннадцать-двенадцать. Худая, с острыми коленками, торчащими из-под рваных джинсов, и растрёпанным хвостом на макушке. На плече — школьный рюкзак с облезлым рисунком какого-то анимешного персонажа. Она смотрела на меня с таким выражением лица, будто я должен ей денег. — Ты потерялась? — спросил я, оглядываясь. Улица была пуста. Ни родителей, ни друзей. — Нет, — она скрестила руки на груди. — Я живу здесь. А вот ты, по-моему, заблудился. Взрослые не гуляют тут после заката. Я моргнул. — Я тоже здесь живу. Через пару кварталов. — А, — она кивнула каким-то своим мыслям. — Пожарный из пятой части. Я тебя видела. Ты два раза в неделю покупаешь молоко у мистера Пателя, и ещё ты бегаешь в заповеднике по утрам, когда думаешь, что никто не видит. Я открыл рот. Закрыл. Открыл снова. — Ты... следишь за мной? — Нет, — она фыркнула. — Просто замечаю. Мой папа говорит, что я слишком наблюдательная для своего возраста. Она произнесла «папа» с какой-то особенной гордостью, словно это звание нужно было заслужить. И тут же добавила: — Это комплимент, если что. — Я понял, — я усмехнулся. — А твой папа знает, что ты гуляешь одна в темноте? — Мой папа знает, что я могу за себя постоять. Она сунула руку в карман и продемонстрировала маленький перочинный нож — тот самый, каким чистят грибы или строгают ветки. Я сдержал улыбку. Эта девчонка напоминала мне кое-кого. Кого-то с таким же острым языком и готовностью огрызаться на весь мир. — Внушительно, — признал я. — Но, может, всё-таки пойдёшь домой? Родители будут волноваться. — Папа на работе. Точнее, в командировке, — она закатила глаза, как будто я спросил очевидную глупость. — И да, мне скучно, поэтому я вышла подышать. У нас во дворе даже качелей нет. Папа говорит, что сделает, но я жду уже третий месяц. — Может, ему просто некогда? — Может, — она пожала плечами. — Он много работает. Но он хороший. Правда. Последнее было сказано с внезапной горячностью, словно она ожидала, что я начну спорить. Я не стал. — Я Лиам, — сказал я вместо этого. — Я знаю, — она улыбнулась. — У тебя на форме написано. Нашивка. Ты никогда не переодеваешься после смены. Я опустил взгляд. Чёрт. Действительно. — А ты? — спросил я. — У тебя есть имя, или мне называть тебя «мелкая сталкерша»? Она засмеялась. Коротко, сухо, но вполне по-детски. — Элли, — сказала она. — Меня зовут Элли. — Ладно, Элли, — я кивнул в сторону домов. — Давай я провожу тебя до твоего двора? Чтобы твой папа не переживал, даже если он на работе. Она смерила меня оценивающим взглядом — точно так же, как пять минут назад, когда решала, стою ли я вообще её внимания. — Ладно, — наконец сказала она. — Только не думай, что я боюсь темноты. — Я и не думаю. — Просто с тобой идти быстрее. Ты высокий. Я спрятал улыбку и зашагал рядом с ней. Элли шла чуть впереди, пинала камешек и болтала без умолку. О школе, о вредной учительнице по математике, о том, что папа обещал купить ей велосипед на день рождения, а пока приходится ходить пешком. Я слушал вполуха и думал о том, что этот город всё-таки изменился. Раньше здесь не было детей. Не было нормальных семей. Только стая, охотники и бесконечная война. Теперь — обычная девчонка с острым языком, перочинным ножом в кармане и отцом, который обещает качели. Может, это и есть мир, за который мы боролись. — Вот здесь, — она остановилась у невысокого забора старого, но крепкого дома. — Дальше я сама. — Хорошо, — я кивнул. — Было приятно познакомиться, Элли. — Ага, — она улыбнулась, и впервые за весь вечер её улыбка была не саркастичной, а по-настоящему детской. — Ты странный, Лиам. Но хороший. Правда. Она повернулась и побежала к дому. Я смотрел ей вслед, пока она не скрылась за дверью. И только когда я развернулся и пошёл к своей квартире, что-то кольнуло меня в груди. Запах. Очень слабый, почти неразличимый — он доносился от крыльца её дома. Хвоя. Химия. Чуть-чуть металла. Я замер на месте. Сердце пропустило удар. Нет. Бред. Мой мозг просто играет со мной. Флакон на шее, вечерняя прогулка, воспоминания — всё смешалось в одну галлюцинацию. Я зашагал дальше, стиснув руки в карманах. Браслет на запястье едва заметно похолодел, напоминая о том, что контроль — это всё, что у меня есть. Завтра смена в восемь. Надо купить молока. И, наверное, перестать нюхать чужие заборы, как параноик. Но спал я в ту ночь плохо. И запах хвои мне приснился.