Тихие тропы

Две недели — это долго. Я понял это на третий день. Сделка ещё не началась, мы только готовили почву — Сэм проверяла локации, я вёл переговоры с посредниками, всё шло по плану, — а я уже чувствовал, как что-то внутри меня скребётся и требует вернуться. Раньше такого не было. Раньше я мог неделями мотаться по стране, ночевать в дешёвых мотелях, завтракать бензином и адреналином, и это было нормально. Это была моя жизнь. Теперь у меня появилось место, куда я хотел возвращаться. И это пугало меня до чёртиков. Раньше было проще. Раньше я принадлежал только одному человеку. Но теперь вернулся тот, что смотрит на меня так, будто я чёртова Луна. Я не привык быть чьей-то Луной. Я привык быть оружием. Оружию не нужно возвращаться домой — его перевозят с одной сделки на другую, и оно не спрашивает зачем. А теперь я вдруг стал человеком, который хочет домой в сто раз сильнее, чем раньше. И это было самое неудобное, самое нелогичное, самое прекрасное чувство в моей жизни. Лиам писал мне каждое утро. Коротко, сдержанно: «Как дела?», «Как прошла встреча?», «Ты в порядке?». Я отвечал — тоже коротко, потому что не привык разливаться в сообщениях. Но я ждал этих сообщений. Проверял телефон чаще, чем следовало, и Сэм, конечно, заметила. — Ты пялишься в экран каждые пять минут, — сказала она на четвёртый день. — Это он? — Кто «он»? — Твой пожарный. — Он не мой. — Ага, конечно, — она хмыкнула. — У тебя такое лицо, будто ты считаешь минуты до возвращения. Я тебя таким никогда не видела. — Я просто проверяю почту. — Врёшь. Ты проверяешь сообщения от Лиама. Кстати, ты уже сделал то, что я советовала? — Я с ним поговорил. — Я советовала не только поговорить, Рейкен. Я отмахнулся от неё, но её слова засели в голове. Сэм была права — как обычно, раздражающе права. Я хотел большего. Я хотел всего. Но я не знал, как это взять, не разрушив то, что мы только начали строить. Можно ли вообще взять всё, не разрушив? Или за всё приходится платить? Я торговал оружием достаточно долго, чтобы знать цену вещам. Но Лиам не был вещью. Его нельзя было купить, обменять или выторговать. Его можно было только заслужить. И я не был уверен, что заслужил. В один из дней я пропал из сети. Глухая местность, переговоры в подвале заброшенного склада, никакой связи. Три дня без единого сообщения. Я знал, что Лиам будет волноваться. Я представлял, как он ходит по своей квартире, сжимая браслет на запястье, и злится на меня за молчание. А может, и не злится. Может, просто сидит у окна и ждёт — как ждал десять лет назад. От этой мысли внутри всё переворачивалось. Я помнил, как он ждал тогда. Не говорил об этом, но я знал. Знал, что он смотрел на телефон, на дверь, на горизонт. Знал, что он верил в моё возвращение дольше, чем я того заслуживал. И теперь я снова заставлял его ждать. Снова испытывал его терпение, его веру — то, что он давал мне без условий, хотя я ни разу не доказал, что достоин. Поэтому, как только появилась связь, я написал ему: «Буду вне связи три дня. Сделка в глуши. Не теряй». «Не теряй». Я перечитывал это слово и думал, что оно значит больше, чем просто «не теряй связь». Это значило: «Не теряй веру. Не теряй меня. Я всё ещё здесь. Я всё ещё твой, даже когда ты не видишь меня, даже когда я за тысячу миль, даже когда молчу». Я хотел сказать всё это, но не знал как. Поэтому сказал одно слово. Он ответил: «Понял. Береги себя». И я выдохнул. Сэм стояла рядом и смотрела на меня с выражением, которое я не мог расшифровать. — Ты влюбился, — сказала она. Это был не вопрос. Это была констатация факта. Я не стал спорить. Да и что тут спорить? Я влюбился десять лет назад, когда он впервые посмотрел на меня своими голубыми глазами. Не как на злобную тварь Ужасных Докторов. А на меня, на Тео Рейкена. На того, кто ошибался и платил за эти ошибки болью, кровью и потом. На того Тео, который снова учился жить, любить и доверять. На того, кто старался вновь открыться миру и перестать считать окружающих расходных материалом. Я бы и хотел сказать ему это всё ещё тогда, просто так и не смог найти подходящих слов. А теперь они были — но я всё ещё не решался произнести их вслух. Сделка прошла успешно — разумеется, иначе и быть не могло. Покупатели оказались теми ещё уродами, как я и предполагал, но Сэм держала их на прицеле, а я держал их на крючке своего языка, и в итоге мы получили то, за чем приехали. Деньги. Оружие. Контроль. Но всё это время я был напряжён — двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю, без выходных и передышек. Я не мог расслабиться. Не мог позволить себе отключиться. В таком режиме я жил годами, но теперь он давался мне тяжелее. Потому что теперь у меня было ради кого возвращаться. И каждая минута этого напряжения была минутой, украденной у них. У Элли. У Лиама. У нашей общей жизни, которая только начиналась. Когда я понял, что хочу поцеловать Лиама, это застало меня врасплох. Нет, не так. Я всегда хотел его поцеловать. С первой нашей встречи, наверное. С того момента, как он посмотрел на меня своими голубыми глазами и сказал что-то дерзкое, я почувствовал это притяжение. Но десять лет я давил его в себе, хоронил под слоями сарказма, иронии и притворного безразличия. Я убедил себя, что это пройдёт. Что это просто химия, просто инстинкты химеры, просто что-то неважное. Это не прошло. Где-то на восьмой день командировки, лёжа в очередном мотеле и глядя в потолок, я признался себе окончательно. Я хочу Лиама. Всего. Без остатка. Я хочу просыпаться рядом с ним, готовить ему завтраки, слушать его рассказы про Древний Рим, хочу видеть, как он возится с Элли, хочу, чтобы он смотрел на меня тем самым взглядом. Я хочу запереть его где-нибудь, где он будет в безопасности, где никто не посмеет его тронуть, где он будет только моим. Здоровые мысли. Совершенно здоровые. Сэм бы сказала, что мне нужен психолог. Или отпуск. Или и то и другое. Я лежал в темноте и думал: а что, если он не захочет? Что, если я всё неправильно понял? Что, если «пока что» — это просто шутка, а «ты мне нужен» — дружеская поддержка? Я перебирал в голове каждую нашу встречу, каждое слово, каждый жест, искал подтверждения и находил их. Лиам смотрел на меня так, как никто никогда не смотрел. Лиам сказал: «У тебя всегда был шанс». Лиам обнял меня перед отъездом и попросил вернуться. Я боялся. Впервые за много лет я по-настоящему боялся. Не за жизнь, не за сделку, не за Элли. А за то, что сделаю шаг — и потеряю его. Но я знал, что всё равно сделаю этот шаг. Потому что не сделать его было бы ещё страшнее. Я позвонил Крису на следующий день. Сначала мы обсудили дела — стандартный отчёт, цифры, планы на следующие поставки. А потом я сказал: — Крис, мне нужно поговорить. — Я слушаю. — Я хочу уменьшить поток заданий. На какое-то время. Или перераспределить их. Может, поручить что-то Маркусу и Сэм, пусть берут больше на себя. Мне нужно... — я помолчал. — Мне нужно быть дома. В трубке повисла пауза. Потом Крис спросил: — Это из-за Лиама? Я не спрашивал, откуда он знает. Крис Арджент всегда всё знал. Но на секунду я почувствовал укол чего-то похожего на уязвимость — как будто меня застали за чем-то, что я хотел сохранить в тайне. Глупо. От Криса ничего не утаишь. — Да. — Хорошо, — сказал он. — Ты заслужил передышку. Если хочешь — бери отпуск. Полгода. Год. Сколько нужно. — Я не хочу уходить совсем, — уточнил я. — Просто... сбавить обороты. — Сбавим, — я слышал, как он улыбается в трубке. — Ты счастлив, Тео? Я задумался. Счастлив ли я? Я не знал, как это — быть счастливым. Счастье было для других людей. Для обычных людей, которые не торгуют оружием, не носят в себе койота, не просыпаются в холодном поту от воспоминаний о лаборатории. Но, кажется, я был к этому близок. Кажется, впервые в жизни я стоял на пороге чего-то, что можно было бы назвать счастьем. — Кажется, да, — ответил я. — Тогда не упусти это. Я не собирался. Остаток командировки тянулся бесконечно. Я считал часы до самолёта, до возвращения, до момента, когда увижу его снова. Когда я наконец увидел табличку «Добро пожаловать в Бейкон-Хиллс», внутри всё было натянуто как струна. Я не знал, что скажу. Не знал, как он встретит меня. Не знал, имею ли я право на то, что собирался сделать. А потом я открыл дверь и увидел его. Он стоял в гостиной, засунув руки в карманы, пытаясь выглядеть спокойным. Но его химсигналы кричали на весь дом: волнение, ожидание, надежда, страх. Я чувствовал их так же ясно, как запах дома — смесь дерева, чая и чего-то ещё, что я не мог опознать, но что было родным. И я понял, что больше не могу ждать. Что все эти годы я только и делал, что ждал, сам того не зная, и теперь каждая секунда промедления была невыносима. Я поцеловал его. Просто пересёк комнату, притянул его к себе и поцеловал. Без слов, без объяснений, без страховки. Это был самый идиотский и самый правильный поступок в моей жизни. Самый страшный и самый лёгкий. Как будто я прыгнул с обрыва и впервые в жизни узнал, что у меня есть крылья. А потом я уснул. Как чёртов идиот. Я, который две недели мечтал об этом моменте, который планировал сказать ему столько всего, который хотел... я просто вырубился на диване, как старик после долгой дороги. Позор. Если бы Сэм узнала, она бы ржала до конца года. «Рейкен, — сказала бы она, — ты две недели не спал, потому что думал о нём, а когда добрался до него — уснул. Это какой-то новый уровень идиотизма». Мне снилось что-то смутное, размытое — кажется, я опять был в заповеднике, слышал вой койота, но не боялся его. А потом меня разбудил голос, который я узнал бы из тысячи. — Па-а-ап. Я приоткрыл один глаз. Надо мной стояла Элли. В школьной форме, с рюкзаком на плече, с выражением лица, которое не предвещало ничего хорошего. — Ты спишь, — констатировала она. — Ты вернулся и спишь. — Я устал. — Это заметно, — она скрестила руки на груди. — Ты даже не переоделся. И ты спишь на диване, хотя у тебя есть кровать. А ещё ты пропустил мой приход. Я специально бежала из школы. — Я рад тебя видеть, — сказал я, садясь и морщась от боли в шее. — Очень рад. Но я не спал почти сутки. — Это не оправдание, — она обняла меня. — Я скучала. Я прижал её к себе и почувствовал, как что-то разжимается внутри. Она была здесь. Живая, тёплая, ворчливая. Моя дочь. Единственное, что я сделал правильно все эти десять лет. — Я тоже, — сказал я. — Очень. — Лиам тоже скучал, — добавила она, отстраняясь. — Он сидел с тобой, пока ты дрых. И он обещал, что останется на ужин. — Кстати об ужине, — Лиам вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. — Я думал, мы приготовим что-нибудь вместе. Я поднял взгляд. Взъерошенный, немного нервный, с нелепым полотенцем в руках — и всё равно самый лучший человек, которого я когда-либо видел. Неужели это моё? Неужели мне позволено иметь это — его, Элли, этот дом, этот вечер? Неужели вселенная наконец решила, что с меня хватит расплаты за прошлое? — Готовить? Ты? — я поднял бровь. — Ты же не умеешь. — Зато я умею, — встряла Элли. — Ты не подходишь к плите, — хором сказали мы с Лиамом. Элли вздохнула. — Ладно. Тогда я буду руководить. Пап, ты отдыхай. У тебя круги под глазами, как у панды. — Спасибо за сравнение. — Пожалуйста. Лиам, пошли. Я покажу, где у нас специи. И вот так меня выгнали с собственной кухни. Я сидел на стуле у стойки и смотрел, как они готовят. Лиам нарезал овощи — немного неуклюже, но старательно. Элли стояла рядом и давала указания тоном главнокомандующего. Они переговаривались, смеялись, спорили о том, сколько соли нужно добавлять в пасту. И я чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое и опасное. Что-то, чему я раньше не позволял существовать. Наверное, это и есть счастье. Не фанфары, не фейерверки. Просто кухня. Просто ужин. Просто люди, которые тебя ждали. Я то и дело касался его. Проводил ладонью по его спине, проходя мимо. Поправлял воротник его футболки под нелепым предлогом. Сидел рядом и прижимался плечом к его плечу. Мне нужно было постоянно чувствовать, что он здесь. Что он настоящий. Что он никуда не делся. Как будто я всё ещё не верил, что поцеловал его. Как будто боялся, что это окажется сном. В какой-то момент я снова поймал себя на мысли, что хочу украсть его. Просто взять и запереть в подвале. Никаких пожаров, никаких опасностей, никаких полнолуний. Только он, я и Элли. Маленький, безопасный мир, который я построю своими руками. Я тряхнул головой. Чёрт. Может, Сэм была права, и мне действительно нужен психолог. Или хотя бы кто-то, кто объяснит мне, что нельзя запирать людей в подвалах, даже из лучших побуждений. — Ты в порядке? — Лиам покосился на меня. — Да. Просто задумался. — Ты всё время так делаешь. — Это моя работа. Он усмехнулся. Но я видел — за его улыбкой пряталось что-то ещё. Лёгкое напряжение, которое он пытался скрыть. Я не стал давить — не за ужином, не при Элли. Но я запомнил. Я всегда замечал такие вещи — привычка, выработанная годами работы, где любая деталь могла стоить жизни. И то, что Лиам пытался что-то скрыть, беспокоило меня больше, чем любые переговоры. Позже, когда мы поели и Элли ушла наверх делать уроки, я взял его за руку и отвёл в гостиную. — Рассказывай, — сказал я. — О чём? — О том, что тебя беспокоит. Ты весь вечер напряжён. Он отвёл взгляд. — Завтра полнолуние. Я моргнул. Точно. За этими бесконечными сделками я совершенно потерял счёт лунным фазам. Полнолуние. Я приехал очень удачно. Или неудачно — смотря с какой стороны посмотреть. Но для меня это точно была удача. Я не хотел, чтобы он встречал полнолуние один. — Я помогу тебе, — тут же сказал я. — Ты же знаешь. Я всегда помогал тебе в полнолуние, и сейчас помогу. — Дело не только в этом, — он замолчал, подбирая слова. — Я научился себя контролировать. Правда. Я тренировался, я использовал браслет, я... — он вздохнул. — Но в полнолуние всё равно бывают срывы. Сильные. Я никому об этом не говорил. — Что значит «никому»? — Скотту. Малии. Дитону. Никому. Я справлялся сам. — Как? — мой голос прозвучал резче, чем я хотел. Лиам поморщился. — Обычно... в полнолуние я прятался. Там, где я жил раньше были места. В Бейконе я пользовался старыми тоннелями Ужасных Докторов, когда приезжал сюда. На мгновение мне показалось, что земля уходит из-под ног. Тоннели. Те самые тоннели, где меня держали, где меня переделывали, где я провёл столько времени в холоде и темноте. Где каждый камень был пропитан болью и страхом. Где воздух был тяжёлым от воспоминаний, которые я до сих пор не мог вытравить из себя. Он спускался туда один — потому что думал, что так лучше. Потому что никто не предложил ему другого выхода. Потому что он, чёрт возьми, не хотел никого обременять. Гнев поднялся во мне стремительной волной. Не на Лиама. На Скотта, который не заметил. На Дитона, который не помог. На всю их стаю, которая, кажется, не видела дальше собственных проблем. На себя — за то, что меня не было рядом, когда он, скрученный луной, спускался в эти проклятые тоннели в одиночку. — Ты больше никогда не встретишь ни одно полнолуние один, — сказал я твёрдо. — Никогда. Ты понял? — Тео... — Нет. Ты меня слушаешь. Я не знаю, что там у вас происходило, пока меня не было. Я не знаю, почему Скотт не заметил, почему никто не заметил. Но теперь я здесь. И ты не будешь прятаться в тоннелях. Ты не будешь справляться в одиночку. Завтра полнолуние — завтра мы встретим его вместе. Я буду рядом. Всю ночь. И каждое следующее полнолуние. Я говорил слишком резко. Слишком громко. Лиам смотрел на меня широко раскрытыми глазами, и я вдруг понял, что почти кричу. Койот внутри меня скалился — не на Лиама, на тех, кто оставил его одного. На весь мир, который не сумел его защитить. — Прости, — сказал я, понижая голос. — Я не должен был... Я не злюсь на тебя. Я злюсь на то, что тебе пришлось через это пройти. Одному. — Я не хотел никого обременять, — тихо сказал он. — Я не «никто». Я твой якорь. И я свой пост больше не покину. Он долго смотрел на меня. Его голубые глаза блестели — не от слёз, нет, но от чего-то близкого. От того чувства, которое он всегда прятал за злостью и сарказмом. Я видел это чувство сейчас — обнажённое, хрупкое, настоящее. И я дал себе слово, что больше никогда не заставлю его прятаться. — Ладно, — сказал он наконец. — Завтра полнолуние. Встретим его вместе. — Вместе, — повторил я. Я крепко обнял его, пытаясь передать через это объятие всё, что не мог сказать словами. Что я вернулся. Что я не уйду. Что он больше никогда не будет один в тоннелях, в темноте, в холоде. Что я стану стеной между ним и всем, что может ему угрожать. Он уткнулся лицом в моё плечо, и его дыхание было неровным, но спокойным. Мы сидели в тишине гостиной, а где-то наверху Элли, наверное, уже заканчивала уроки. Завтра будет полнолуние. Завтра будет трудно. Но я знал, что делать. И я знал, что больше никогда не оставлю его одного. Никогда.