Матерь Арахнидов

Питер не помнил, когда именно повесил трубку. Он помнил голос Старка — встревоженный, требовательный, задающий координаты. Помнил, как назвал адрес склада. Помнил, как рот произносил слова, а руки уже двигались — сами, без участия разума — выпуская нить за нитью, укрепляя кокон, добавляя слои. Потом телефон просто выпал из пальцев. И Питер не стал его поднимать. Были дела поважнее. Яйца остывали. Он чувствовал это. Не кожей — чем-то глубже, чем-то древним и безымянным, что сидело в основании черепа и шептало на языке, которого не существовало. Температура. Влажность. Поток воздуха из разбитого окна — слишком холодный, слишком сухой, опасный. Питер метнулся к окну. Паутина залепила проём в три движения — плотная, многослойная, непрозрачная. Он перешёл к следующему. К следующему. Дверной проём. Щели в стенах. Вентиляционная решётка. Каждое отверстие, каждая трещина, через которую мог проникнуть сквозняк — или кто-то — запечатывалась намертво. Часть Питера — та, что читала учебники по биохимии и шутила над злодеями — наблюдала за этим со стороны и тихо паниковала. Он заделывал помещение. Как паук заделывает нору. Он превращал склад в кокон. В камеру. В... В гнездо. Мысль была тёплой. Правильной. Она легла в сознание, как ключ в замок, и та часть Питера, что паниковала, стала чуть тише. Когда помещение было запечатано, он вернулся к кладке. Кокон лежал в центре паутинной колыбели — одиннадцать мягко светящихся сфер, укрытых тонким шёлком. Питер лёг рядом. Прижался к ним животом — опустевшим, но всё ещё чувствительным, всё ещё помнящим их вес. Тепло его тела потекло сквозь паутину, и яйца отозвались — лёгким шевелением, почти незаметным, как вздох. Он обнял кокон руками. Прижал ближе. И почувствовал, как что-то внутри него — что-то огромное, всепоглощающее, незнакомое — встало на место. Словно всю жизнь в его груди была пустота, которую он не замечал, и вот теперь она заполнилась. Мои. Слово пришло ниоткуда. Не словом даже — ощущением. Жаром в солнечном сплетении. Сжатием челюстей. Готовностью. Абсолютной, бескомпромиссной готовностью убить любого, кто протянет руку. Мои. Мои. Мои. Питер Паркер — отличник, сирота, дружелюбный сосед — нежно погладил кокон кончиками пальцев и оскалился в пустоту. Голод пришёл через час. Не тот голод, который он знал раньше — подростковый, ненасытный, заставляющий съедать три порции в столовой. Этот был другим. Глубинным. Биологическим. Тело требовало ресурсов — оно отдало всё на формирование кладки, и теперь каждая клетка кричала о восполнении. Но уйти было нельзя. Питер посмотрел на кокон. Посмотрел на запечатанную дверь. Снова на кокон. Нельзя. Он не мог это объяснить. Не мог рационализировать. Где-то в голове голос Питера Паркера говорил: встань, сходи за едой, ты вернёшься через десять минут, ничего не случится. Но другой голос — тот, что шептал из основания черепа, — говорил: нет. Просто — нет. Абсолютное, неоспоримое нет. Уйти от кладки означало подвергнуть её опасности. Десять минут — это десять минут без тепла. Без защиты. Без мамы. Это слово обожгло. Питер зажмурился, прижимаясь щекой к кокону. — Я не... — прошептал он. — Я не мама. Я — двадцатилетний парень из Квинса. Я не... Яйцо под его щекой шевельнулось. Легонько толкнулось в ответ на вибрацию голоса. Горло сжалось. Питер замолчал и больше не спорил. Старк прибыл через два часа. Питер услышал его задолго до того, как репульсоры загудели над крышей. Услышал даже не ушами — всем телом. Паутина, которой был оплетён склад, передавала вибрации, как телеграфные провода: шаги, движение воздуха, частоту сердцебиения. Один человек. Тяжёлый. Металл. Знакомый запах — титан, смазка, кофе, одеколон. Старк. Знакомый. Безопасный. Нет. Питер ощутил, как тело напряглось. Мышцы, израсходованные родами, каким-то образом снова налились силой. Пальцы впились в паутину. Зубы обнажились. Никто не подходит к кладке. — Питер? — голос Тони снаружи, приглушённый паутиной. — Питер, я тут. Что случилось? Открой, пацан. Ты ранен? Шаги. Ближе. Перчатка коснулась паутины на двери — Питер почувствовал это так отчётливо, словно кто-то тронул его собственную кожу. Внутри всё взревело. — НЕ ВХОДИТЕ. Его собственный голос напугал его. Низкий. Хриплый. Утробный. В нём не было ничего от Питера Паркера. Это был звук, который издаёт загнанное в угол животное, прикрывающее собой потомство. Пауза. — ...Питер? — голос Тони изменился. Осторожнее. Медленнее. Как говорят с кем-то на краю крыши. — Хорошо. Я не вхожу. Я стою здесь. Расскажи мне, что происходит. Питер открыл рот и закрыл. Открыл снова. Как рассказать? Какими словами? Мистер Старк, я только что отложил одиннадцать яиц и теперь не могу отойти от них, потому что что-то внутри меня говорит, что я должен их высиживать? — Не входите, — повторил он тише. — Пожалуйста. Просто... не входите. Ещё пауза. Длиннее. — Ладно, — сказал Тони. И Питер услышал, как он сел на землю по ту сторону стены. — Я никуда не ухожу. Буду здесь. Когда будешь готов — поговорим. Без спешки. Питер прижался к кокону. Яйца шевельнулись — все разом, словно почувствовали его тревогу. Одиннадцать крошечных движений навстречу его теплу. Он накрыл их собой. Весь — руками, животом, грудью. Каждой точкой тела, которая могла отдать тепло. Мои. В безопасности. Никто не тронет. Где-то далеко, на другом берегу сознания, Питер Паркер плакал. А здесь, в тёмном запечатанном гнезде, существо, которым он становился, мерно дышало, согревая кладку, и слушало вибрации мира сквозь паутину — готовое ко всему.