Матерь Арахнидов

День семнадцатый. Утро.

Первым проснулся третий. Питер почувствовал это раньше, чем открыл глаза — шевеление у рёбер, перебирание ножек, тихий стрёкот, который из сонного стал вопросительным. Потом — настойчивым. Потом — требовательным. Есть. Есть. Есть. За третьим проснулся седьмой. За седьмым — пятый. Цепная реакция. Через минуту все одиннадцать шевелились, стрекотали, тыкались мордочками в кожу Питера. Крошечные рты открывались и закрывались. Ручки хватали воздух. Паучьи ножки скребли по рёбрам, по ключицам, по шее. Есть. Мама. Есть. Мама, есть. — Тише, тише, тише, — Питер сел, придерживая малышей, чтобы не скатились. — Сейчас. Мама сейчас. Он потянулся к ближайшему кокону у стены. Рука прилипла к паутине, дёрнула — внутри оказалась сырая рыба. Камбала. Большая. Питер посмотрел на неё. Посмотрел на детей. Как их кормить? Человеческая часть мозга сказала: нужно приготовить. Нужна термическая обработка. Бактерии. Инфекции. Они же новорождённые. Другая часть — та, что свила гнездо и охотилась по ночам — сказала: разорви. Питер разорвал. Пальцы — сильнее человеческих, всегда были сильнее — вошли в плоть рыбы легко. Он отделил кусок. Мягкий. Волокнистый. Поднёс к третьему — тот был ближе всех, тот орал громче всех. Третий вцепился. Не руками. Ртом. Зубы — Питер не успел рассмотреть, мелькнуло что-то — не совсем человеческие, чуть острее, чуть многочисленнее. Крошечные челюсти сомкнулись на куске рыбы с неожиданной силой. Стрёкот сменился чавканьем. Довольным. Сосредоточенным. Третий ел. Остальные десять заорали вдвое громче. — Сейчас, сейчас, — Питер рвал рыбу на куски, совал в протянутые ручки, в раскрытые рты. — Всем хватит. Мама принесла много. Тише. Тише, я сказал. Они не слушали. Конечно не слушали. Они были новорождёнными. Голодными новорождёнными. Одиннадцатый — тихоня — не кричал. Он всё ещё сидел на ключице Питера, вцепившись тонкими ножками, и молчал. Только смотрел. Шесть огромных глаз на крошечном лице. Питер оторвал самый мягкий, самый нежный кусочек. Поднёс к его рту. — Ешь, маленький. Надо есть. Одиннадцатый понюхал. Лизнул — язычок оказался чуть длиннее человеческого, чуть подвижнее. И взял. Аккуратно. Деликатно. Откусывая по чуть-чуть. У Питера сжалось горло. — Молодец, — прошептал он. — Вот так. Хороший. Одна камбала закончилась за четыре минуты. Питер вскрыл следующий кокон. И следующий.

День семнадцатый. Полдень.

Они съели три рыбы, два килограмма куриных бёдер и упаковку сосисок. Питер сидел посреди побоища — обрывки плоти, кости, слизь — и смотрел, как одиннадцать детёнышей расползаются по гнезду. Сытые. Довольные. Неуклюжие. Третий уже пытался лезть по стене. Его паучьи ножки скользили — коготки были ещё мягкими, не затвердевшими — и он срывался, и падал в паутину, и стрекотал возмущённо, и лез снова. Восьмая сидела в углу гнезда и сосредоточенно рассматривала собственные руки. Поворачивала их. Сжимала и разжимала пальцы. Потом подняла одну паучью ногу и рассмотрела её тоже. Сравнивала. Шесть глаз двигались независимо друг от друга — верхние смотрели на руку, нижние на ногу. Седьмой нашёл пустую оболочку своего яйца и залез внутрь. Свернулся. Уснул. — Нет, нет, — Питер осторожно вытащил его. — Не надо. Ты уже вылупился. Обратно нельзя. Седьмой стрекотнул обиженно и заполз обратно. Питер вздохнул и оставил его. Его телефон зажужжал. Он глянул. Старк: Датчики показывают повышенную биоактивность внутри здания. Что-то изменилось? Питер посмотрел на одиннадцать существ, расползающихся по его гнезду. Набрал: Они вылупились. Отправил. Тридцать секунд тишины. Потом телефон взорвался. Звонок. Питер не ответил. Ещё звонок. Сообщение. Ещё одно. Ещё. Старк: ЧТО вылупилось? Старк: Питер. Старк: ПИТЕР. Старк: Я еду. Старк: Я уже в воздухе. Питер перечитал. И почувствовал, как внутри поднимается волна — тёмная, горячая, иррациональная. Едет сюда. Чужак. Едет к гнезду. К детям. К МОИМ детям. Нет. Нет. Он набрал ответ. Пальцы дрожали. Не приближайтесь. Я серьёзно, мистер Старк. Не надо. Старк: Питер, мне нужно понять что происходит. Я вам напишу. Дайте время. Пожалуйста. Просто — дайте время. Пауза. Долгая. Старк: 24 часа. Потом я прихожу. Не обсуждается. Питер уронил телефон. Третий свалился со стены в четвёртый раз и заверещал. Не от боли — от фрустрации. Маленькие кулачки замолотили по паутине. Питер подобрал его. Усадил себе на плечо. — Я знаю, — сказал он. — Я знаю. Мир — сложная штука.

День семнадцатый. Вечер.

Они росли. Это было видно уже сейчас — через десять часов после вылупления. Не радикально, но заметно. Ножки чуть длиннее. Тельца чуть крупнее. Движения — чуть увереннее. Третий всё-таки добрался до стены на высоту в полметра и повис там, стрекоча победно. Питер наблюдал и считал запасы. При такой скорости роста. При таком аппетите. Одиннадцать ртов. Его собственный голод. У него оставалось еды на два дня. Может, на три, если экономить. Но он видел, как они ели утром — жадно, ненасытно, растущие тела требовали белка, калорий, строительного материала — и понимал, что экономить не получится. Нужно выходить. Сегодня ночью. Нельзя. Нужно. Они останутся одни. Ненадолго. ОДНИ. Питер закрыл глаза. Внутри шла война — человек против паука, разум против инстинкта. Он знал, что должен выйти. Знал, что без еды дети ослабнут. Знал, что запасы не бесконечны. Но каждая клетка тела кричала: не уходи от них. Он посмотрел на одиннадцатого. Тихоня по-прежнему сидел у него на груди. Не отцеплялся с момента вылупления — ни разу. Не ползал по гнезду, как остальные. Не исследовал мир. Просто сидел, прижавшись к маме, и смотрел шестью огромными глазами. Самый маленький. Самый тихий. Самый... зависимый. Если Питер выйдет — его придётся отцепить. — Мне нужно сходить за едой, — сказал Питер вслух. — Для вас. Понимаете? Одиннадцать пар глаз повернулись к нему. Шестьдесят шесть тёмных, блестящих глаз. Они не понимали. Конечно не понимали. Им было десять часов от роду. Но они слышали его голос. И успокаивались. — Я вернусь, — сказал Питер. — Я всегда возвращаюсь.

День восемнадцатый. Два часа ночи.

Он отцепил одиннадцатого последним. Малыш не кричал. Не стрекотал. Просто вцепился — ручками в кожу, ножками в рёбра — и держался. Молча. Упорно. Когда Питер осторожно отодрал одну ножку, остальные сжались сильнее. Когда отцепил ручку — вторая впилась до белых костяшек. — Маленький, — Питер задыхался. Горло сдавило. — Маленький, мне надо. Я вернусь. Обещаю. Мама обещает. Он уложил одиннадцатого в центр гнезда. Рядом с остальными. Рядом с восьмой, которая — умница — тут же придвинулась и обняла его паучьими ножками. Кучка. Клубок. Тёплый, шевелящийся, стрекочущий. Питер отступил. Одиннадцатый смотрел на него. Молча. Шесть глаз — не мигая. Ручки протянуты в воздух. Питер отвернулся. Быстро. Если он не отвернётся сейчас — не отвернётся никогда. Потолочный люк. Паутина. Ночь. Он вырвался в город, как пуля из ствола, — и тело уже кричало. С первой секунды. Вернись. Вернись. Дети одни. Вернись. Питер стиснул зубы. Охотиться. Он был быстрее, чем раньше. Эффективнее. Беспощаднее. Рыбный рынок в Чайнатауне — закрытый, тёмный, ставни опущены. Питер вскрыл замок одним движением. Внутри — холодильные витрины. Лосось, тунец, креветки, кальмары. Десятки килограммов. Он оплетал паутиной, вязал в тюки, цеплял к себе. Двигался бесшумно, безошибочно, не оставляя следов. Воровство, сказал голос Питера Паркера. Тихий. Виноватый. Дети голодные, ответил другой голос. И первый замолчал. Мясная лавка. Склад при ресторане. Ещё один рынок. Питер метался по ночному городу, увешанный коконами с добычей, — нелепый, страшный, прекрасный. Человек-паук. Кормящий. Охотящийся для выводка. Сорок минут. Дольше, чем он планировал. Каждая лишняя минута рвала что-то внутри. К тридцатой минуте руки начали дрожать. К тридцать пятой — зрение поплыло. Тело включило аварийный режим: вернись или умри. Питер нёсся над крышами, волоча за собой паутинную сеть с провизией, и думал только одно: одиннадцатый. Маленький. Его глаза. Протянутые ручки. Он ввалился в гнездо через потолочный люк, запечатал за собой — и рухнул. Стрёкот. Оглушительный. Одиннадцать голосов — разом. Не голодный стрёкот. Другой. Высокий, вибрирующий, отчаянный. Мама. Мама. Мама вернулась. Мама. Они ползли к нему. Все. Со всех сторон. Третий — быстрее всех, конечно. Восьмая — сосредоточенно, деловито. Седьмой — проснулся, выполз из оболочки яйца, в которую снова забрался. Одиннадцатый... Одиннадцатый не полз. Он сидел в центре гнезда. Там, где Питер его оставил. Ровно там. Не двигался. Ручки прижаты к груди. Ножки поджаты. Все шесть глаз — широко открыты. Мокрые. Он плакал? Пауки не плачут. Люди — плачут. Полулюди — полупауки... Питер дотянулся до него за долю секунды. Схватил. Прижал к груди. Одиннадцатый вцепился — с силой, которой в нём не должно было быть — и издал звук. Не стрёкот. Скулёж. Тихий, тонкий, надрывный. Как щенок, которого оставили на обочине. Как ребёнок, который думал, что мама не вернётся. — Я здесь, — Питер целовал его в макушку. Крошечную, пушистую. — Я здесь, я вернулся, я никуда... я здесь. Тише. Тише, маленький. Мама здесь. Мама больше не уйдёт. Мама принесла еды. Много еды. Мама... Он захлебнулся. Вокруг него — остальные десять, облепившие его ноги, спину, бока. На нём — одиннадцатый, вжавшийся в грудь так, словно хотел забраться обратно внутрь. Питер сидел на полу гнезда, обвешанный детьми и тюками с рыбой, и смеялся. Или плакал. Или то и другое одновременно — он уже не различал.

День восемнадцатый. Рассвет.

Кормление прошло лучше, чем в первый раз. Питер научился. Рвал рыбу мельче. Давал по очереди — сначала самым крикливым, чтобы успокоить, потом остальным. Одиннадцатого кормил с рук — тот по-прежнему не отцеплялся, ел только из маминых пальцев. Маленькие кусочки. Аккуратные укусы. Остальные были менее деликатны. Третий выхватывал куски у соседей и получал по паучьей ноге от четвёртого. Восьмая аккуратно отбирала самые крупные части и утаскивала в угол — есть в одиночестве. Стратег. Седьмой ел мало, но пытался утащить остатки в оболочку своего яйца. Они уже разные, думал Питер. Уже — личности. Уже — характеры. Им меньше суток. После кормления наступил покой. Сытые детёныши расползлись по гнезду — каждый в своё место. За ночь они уже начали обживаться. Третий застолбил себе участок стены — высоко, насколько мог забраться. Восьмая облюбовала угол, где паутина была плотнее. Седьмой — своё яйцо. Питер лежал в центре, и те, кто ещё не нашёл себе места, дремали на нём. Телефон. Старк: 12 часов осталось. Мне нужны подробности, Питер. Хоть какие-то. Питер набрал медленно. Одной рукой. Вторая придерживала одиннадцатого. Они маленькие. Одиннадцать. Живые. Наполовину люди, наполовину пауки. Они мои. Не трогайте нас. Отправил. Долгая, долгая пауза. Старк: Питер. Я не враг. Ты это знаешь. Знаю. Но не могу это контролировать. Мистер Старк, если вы войдёте, я не знаю что сделаю. Я не хочу вам навредить. Но я не знаю. Старк: Что ты имеешь в виду? У меня инстинкт. Защита потомства. Я не контролирую это. Любой, кто приблизится — враг. Я знаю головой, что вы не враг. Но тело не знает. Тело знает только что мои дети — здесь, и кто-то — приближается. Пауза. Самая длинная. Старк: Ладно. Я отодвигаю дедлайн. Но мне нужен видеозвонок. Хотя бы. Я должен тебя видеть. Бэннер сходит с ума. Питер посмотрел на себя. Грязный. Худой. Без верха костюма. Грудь и плечи покрыты мелкими царапинами от паучьих коготков. Волосы слиплись. Глаза — он видел своё отражение в тёмных глазах одиннадцатого — покрасневшие, с расширенными зрачками. Он выглядел как безумец. Он выглядел как мать. Ладно, — набрал он. — Через час. Когда они уснут.

День восемнадцатый. Утро.

Видеозвонок. Старк появился на экране — и Питер увидел его лицо. Увидел, как Тони Старк, человек, который смотрел в лицо Таносу, побледнел. — Питер... — Тише, — Питер повернул камеру. — Они спят. На экране — клубок тел. Паутинное гнездо. Крошечные существа, свернувшиеся друг вокруг друга. Человеческие ручки. Паучьи ножки. Пушистые головки. И один — самый маленький — на груди у Питера, вцепившийся намертво. Тишина. — Господи, — сказал Тони. Его голос треснул. — Господи, Питер. Бэннер появился за его плечом. Питер видел, как расширились его глаза за стёклами очков. Как губы беззвучно произнесли что-то. Как рука потянулась к экрану — рефлекторно, бессознательно. — Это невозможно, — сказал Бэннер. — Межвидовая... трансгенная... это невозможно. — И тем не менее, — Питер повернул камеру обратно на своё лицо. — Доктор Бэннер. Они растут. Быстро. Они едят сырое мясо и рыбу. Они... привязаны ко мне. Физически. Они не отпускают меня. И я не могу... я не могу от них уйти. Даже на час. Это... — он сглотнул. — Это не я решаю. Это что-то внутри. Что-то паучье. Оно сильнее меня. — Материнский инстинкт, — тихо сказал Бэннер. — Паучий материнский инстинкт. Некоторые виды пауков — Stegodyphus, например — проявляют экстремальную заботу о потомстве. Самка не ест. Не уходит из гнезда. Защищает кладку ценой жизни. — Да, — сказал Питер. — Именно так. — Питер, — Тони подался к камере. — Тебе нужна помощь. — Мне нужно, чтобы вы не приходили. — Тебе нужен врач. Еда. Нормальные условия... — Мне нужно, — голос Питера упал. Стал тем голосом — низким, утробным, — чтобы вы. Не приходили. Одиннадцатый шевельнулся во сне. Заскулил тихонько. Питер машинально положил ладонь ему на спинку. Погладил. Малыш затих. На экране Тони Старк смотрел на это и молчал. Что-то в его лице изменилось. Что-то сломалось и собралось заново. — Ладно, — сказал он наконец. Тихо. — Ладно, Питер. Мы не придём. Но я буду присылать еду. Каждый день. Столько, сколько нужно. Скажи что нужно. Я привезу. Питер открыл рот. Закрыл. — Мясо, — сказал он. — Много. Сырое. Рыба. Белок. Всё, что... всё, что можно есть без готовки. И... — он запнулся. — Что? — Одеяла, — прошептал Питер. — Мягкие. Маленькие. Для... для них. Паутина колется. Им нужно что-то мягкое. Тони Старк — миллиардер, гений, Железный Человек — кивнул и отключился. Через три часа у запечатанной двери стояли два ящика с мясом, ящик с рыбой, коробка с протеиновыми коктейлями и стопка детских одеял. Флисовых. Мягких. Разноцветных. Питер затащил всё внутрь. Расстелил одеяло в центре гнезда — поверх паутины. Мягкое. Тёплое. Голубое. Третий подполз первым. Потрогал ручкой. Потрогал ножкой. Лёг. Покатался. Заверещал — восторженно. За ним — остальные. Один за другим. Заползали на одеяло, ложились, сворачивались. Мягко. Тепло. Незнакомо, но хорошо. Одиннадцатый не отцепился от Питера. Но протянул одну ручку вниз. Потрогал ткань кончиками пальцев. И впервые — впервые с момента вылупления — издал звук, который не был ни стрёкотом, ни скулежом. Тихий, мелодичный перезвон. Как маленький колокольчик. Довольство. Питер лёг на одеяло вместе с ними. Они облепили его — привычно, естественно, как всегда. Одиннадцать тёплых тел. Шестьдесят шесть глаз, закрывающихся один за другим. И мама. В центре. Там, где положено.