До конца строки

Они проходили через Европу как буря — быстро, точно и без сожалений. Базы Гидры в маленьких городках и в старых складах поочерёдно превращались в пепел, карты менялись, а смысл оставался один: вырвать у врага каждую нитку возможностей, каждую лабораторию, каждую дверь, за которой прячется зло. Операции были разными. Где‑то — тихие рейды ночных ножей: два человека у ворот, один отвлекает, второй кладёт помеху, затем взлом, быстрый штурм и вынос документов. Где‑то — взрывные залпы и дым, когда нужно было получить образцы. Были секретные лаборатории, спрятанные в скалах и под фальшивыми фермерскими постройками: там — морозильные камеры с пробирками, столы с чертежами, инкубаторы, в которых мерцали чужие имена. Их брали поочерёдно: одна база — коридоры, другая — сети коммуникаций, третья — экспериментальные камеры. Один из бойцов из «Ревущей команды» — молодой, резвый, с ухмылкой, которую нельзя было не заметить — любил прикалываться и подкатывать к Брук. Он появлялся в неожиданные моменты у её палатки с заученными фразами, подшучивал над её серьёзностью, подсовывал записки и делал ерундовые, но тёплые жесты: чашку горячего чая, шоколадка, которую он неизвестно где отыскал. Это было как маленький свет в общем мраке — и ребята в команде хихикали, глядя на их перепалки. Он говорил ей смешно и дерзко, подталкивал локтем, называл «леди Ходжез» и отпускал шуточные комплименты про хватку ножа и про то, как «сильные руки нуждаются в рукоделии». Барнс видел это с нарастающим дискомфортом. Он не любил слово «ревность», но в груди его билось колкое ощущение, похожее на тупую боль: когда тот парень пододвигался слишком близко, когда его глаза смотрели на Брук дольше, чем положено. Баки пытался быть братом, другом, бойцом для неё — он знал цену команде, она была выше собственной прихоти. Но когда тот шутливый прикоснулся к её руке, когда её смех отозвался в ночи, что‑то внутри него дернулось. Он ловил себя на том, что смотрит на неё иначе: не просто как на ту, с кем делил боевые позиции или кашу в детстве, а на ту, чья улыбка могла согреть в холодную ночь, чьи ладони могли лечить — и это ощущение было и сладким, и оттого страшным. Он хотел вмешаться, сказать что‑то колкое, но чаще молчал. Иногда сжимал кулак в кармане, иногда — притягивал себя к делу, чтобы отвлечься. И всё же на поле боя он был тем, кто прикрывал её так, как никто другой. Врываясь в очередную лабораторию в Португалии, он шел по правому флангу, закрывая углы, заслоняя её корпусом при выстрелах, скользя, будто сросшись с тенью. Он чувствовал каждое её движение, слышал дыхание и знал, когда можно сделать шаг вперед, а когда отступить. Это была его правда: он мог не произносить слов, но его действия говорили громче любого признания — «я рядом», «я прикрою». И каждый раз, когда одна из тех шутливых попыток флирта Мартина заканчивалась её смехом, у него внутри было горькое облегчение и одновременно — страх. Страх, что однажды это смех уберут вовсе, и вместо него останется тишина, где когда‑то были голоса. После серии удачных рейдов они, уставшие, с папками и докладами, садились в старые грузовики Старка — рык мотора, запах дизеля, чёрные тени деревьев. Они ехали молча, но звук мотора был музыкой. Каждый знал: следующая точка уже близко. Участки дорог менялись — от гор Франции до мостов Чехословакии, от прибрежных шоссе Дании до зимних дорог России. Грузовик, как хребет, держал их всех вместе, и в этом шатком домике на колёсах они успевали рассказать друг другу мелочи: кто заснул, кто видел дурной сон, кто смеялся над тем, как Брук смастерила временный щит из кусков рельсового металла.