Б.О.К.О

— Ты умеешь убивать.

— Не людей!

— Думаешь, есть разница? — мрачно спрашивает Гейл. — Самое страшное — разницы никакой нет, нужно всего лишь забыть, что они люди.

Сьюзен Коллинз

Голодные игры

***

      Пушистик пришёл в себя в своей камере с фалом в боку. Белые стены, белый потолок, белый пол — всюду эта уже намылившая глаз пустота.       Единственный элемент имеющий цвет — фиолетовый тэт на стене.       "А ведь это похоже на покеболл."       Но на этот раз кое-что поменялось: на полу комнаты стоял небольшой куб, от которого пахло какой-то химией и... катерпи?       В этот самый момент раздался щелчок, и коробка открылась.       Небольшое зелёное тело, два здоровенных глаза, усики на лбу, что расположились среди ботвы.       Катерпи. Покемон гусеница, как он есть.       В настоящее время жук поедал листья то ли салата, то ли... лопуха? Не важно.       Важно то, что катерпи сейчас был поглощён этим счастьем настолько (или просто был оглушён светом и запахом комнаты), что вообще не обращал внимание на припавшего к земле и крадущегося Пушистика.       Ивик медленно приближался, оценивая расстояние до гусеницы. Живот чуть ли не урчал от предвкушения трапезы в виде живого мяса, а не синтетики. Нос жадно втягивал запах молодого тела.       Шаг, шаг, шаг. Аура напряжена и готова в любой момент активироваться и выкинуть приём.       Шаг.       В голове прокручивается не только опыт охоты, но и тренировки С.П.М.Л. Его тело знает что делать.       Шаг.       Тело выгибается и готовится к рывку. Глаза выцеливают место на загривке насекомого.       Катерпи что-то чувствует и резко поворачивается в его сторону.       На мгновение их взгляды встретились — пустой, блестящий, не понимающий взгляд и холодная, сосредоточенная тьма.       Рывок. Тело на огромной скорости подскакивает к катерпи и зубы вонзаются в шею покемона. Резцы с первого раза не прокусывают кожу и поэтому ивик быстро бьёт извивающегося покемона головой об пол и вгрызается в его плоть сильнее, перекусывая нервы.       Тело обмякает. До мозга доходит тёплый и склизкий вкус насекомовой крови а язык пробует на вкус тёплые и сочные комки внутренностей личинки, что тают во рту от нахлынувшей слюны.       Пушистик оттащил свою добычу к своей лежанке, и начал есть.       Мясо было мягким, нежным. Не сопротивлялось.       Он ел и чувствовал, как тело, которое уже успело забыть, какого это есть нормальную еду, благодарно принимает пищу. Что-что, а сегодня ему дали хорошую награду.       Очень скоро мясо было съедено, и Пушистик приступил к обгладыванию кожи. Спустя время катерпи напоминало только небольшое склизкое пятно на полу, ошмётки кожи и несколько металлических деталей.       Пушистик позволил себе временно расслабиться и растянуться на лежанке блинчиком, наслаждаясь приятной тяжестью в желудке, от которого разливалось тепло по всему телу.       "Как-же давно я нормально не ел..."       Какое-то время ничего не происходило.       Потом мир слегка дёрнулся — как будто он резко встал после сна и не смог сразу встать на лапы...       Мягкие листья салата хрустели в его жвалах, перетираясь затем в мягкую пасту. Он уплетал листья латука в обе щеки. Остальное его мало волновало: даже то, что он находился в запертом тёмном ящике. Тут было тепло и безопасно, так что можно было просто есть сразу после рождения.       …Салат был вкусный и отвлекаться от еды не хотелось.       Мир снова дёрнулся.       Листья исчезли.       Тепло сменилось резким холодом, будто его вытащили из-под земли. Запахи стали другими — резкими, чужими, насыщенными металлом и чем-то едким. Пространство стало слишком большим. Неправильным.       Он продолжил есть на автомате, но не стал делать лишних движений.       Сознание дернулось, как если бы кто-то резко потянул его вверх за голову, выворачивая наизнанку. И только сейчас до него полностью дошло.       Что-то не так.       Перед глазами — белые стены. Фиолетовый знак. Куб. Лежанка.       И — он сам. Нет. Тело.       Большое. Серое. Лохматое. С сияющими глазами. Слишком близко.       Он хотел отпрянуть, но тело не слушалось. Хотел закричать — но изо рта вырвался лишь слабый влажный звук. Хотел свернуться, спрятать шею, — но не успел.       Иви рванулся вперёд.       Зубы!       Боль вспыхнула не сразу — сначала было удивление. Странное, тягучее осознание того, что что-то необратимо сломалось. Потом пришла боль. Яркая, всепоглощающая, разрывающая.       Он понял, куда вонзились зубы.       Он знал, что значит этот укус.       Нервы оборвались, и тело перестало слушаться. Паника взорвалась внутри, но выхода для неё не было. Всё, что оставалось — чувствовать.       Чувствовать, как его бьют о пол.       Как рвётся плоть.       Как чужой язык пробует его изнутри.       Как он умирает.       Смерть была не мгновенной. Она растянулась. Сознание не гасло — наоборот, становилось слишком ясным. В этом была особая, нечеловеческая жестокость.       "Я не хочу!!!"       "Я не хочу!!!"       "Я не хоч..."       Мысль оборвалась.       Пушистик выгнулся на лежанке, резко втянув воздух, которого внезапно стало слишком много. Живот сжался, и его едва не вырвало. Комната закружилась. В горле стоял вкус — тёплый, сладковатый, до ужаса знакомый.       "Это... Это был я? Какого...?"       Мысли путались, накладывались друг на друга, скользили, как мокрые внутренности по полу. Он помнил, как ел. И одновременно — как его ели.       Помнил удовлетворение.       И ужас.       Сытость.       И агонию.       "Что... Что это сейчас нахрен было?!"       И мозг в эту секунду внезапно выдал мысль, которая была не чем иным, как порывом вдохновения... Точнее, узнавания.       Ему ввели ауромемагент катерпи, которого он сейчас сожрал. Точнее воспоминание катерпи о том, как Пушистик его убивал и ел.       "Так вот, что чувствует добы..."       Думать так оказалось ошибкой. Вмиг на Пушистика нахлынули воспоминания о только что случившейся охоте, но на этот раз он видел катерпи по другому.       Не кусок еды, которую можно было съесть, а живое, чувствующее и дрожащее существо, чью жизнь он отнял...       Эмпатия, до этого проявляемая только к его виду, вцепилась в него, как когти. Не абстрактная. Не «я понимаю». А я чувствую.       Желудок сжался судорогой. Глаза вспыхнули.       Но он знал — даже если его вырвет, это ничего не изменит.       Пушистик беспомощно свернулся калачиком на лежанке.       Он... Он...       Он убил, он съел добычу ... всё было, как прежде...       Слёзы начали подступать к глазам.       "Тогда почему так больно..."       На секунду ему показалось, что он больше не знает, кто сейчас лежит на его месте.       — Ты всё сделал правильно, — раздался спокойный, отстранённый голос из динамиков.       Он дёрнулся.       — Ты устранил носителя неправильного мышления. Его форма не имеет значения. Вид не имеет значения. Имеет значение только содержание разума.       Слова ложились поверх пережитого, как стерильная плёнка на открытую рану. Они не убирали боль — но пытались придать ей форму. Смысл. И из-за этого делали и лучше и хуже одновременно.       — То, что ты чувствуешь сейчас, — побочный эффект. Он пройдёт. А то, что ты получил, — ценно. Ты стал сильнее.       Пушистик дрожал.       Он знал, что голос ждёт реакции. Принятия. Хоть какого-то сигнала. Но сейчас он мог только одно: ощущать, как в его глаз слетел какой-то фильтр, что позволял видеть в добыче лишь куски мяса.       И не факт, что ему хватит сил повесить его обратно.

***

Штиль, ветер молчит, Упал белой чайкой на дно, Штиль, наш корабль забыт, Один, в мире, скованном сном. Между всех времён, без имён и лиц, Мы уже не ждём, что проснётся бриз.

Ария. Штиль

***

      Сильный голод редко ощущается, как просто более сильное желание поесть. Нет, вовсе нет... Ведь при сильном голоде у тебя не просто пустой желудок - у тебя умирающее тело.       Вначале Пушистик забыл про еду, ведь поесть означало... Потом его постепенно начало подташнивать, не резко — исподволь, и возникло чувство лёгкой лихорадки. Его одновременно и слегка жарило, и слегка морозило. И когда он бежал, или атаковал, то это чувство мешало.       На следующий цикл лапы начали наливаться тяжёлой водой и во время напряжения иногда подрагивали сами по себе. Голова наполнялась шерстью и любая мысль резала, как яркая вспышка в гудящей пустоте. Очень неприятно. Особенно, когда тебя каждый день гоняют до тех пор, пока не затрещат кости.       Пушистик стал отвлекаться, был более рассеянным, иногда его голову наполняли навязчивые мысли об еде - той самой, которую ему давали в первые... дни?... первое время заключения. Или об ягодах и корнях. И если раньше ему удавалось худо бедно держать безумный темп, то теперь...       Теперь он лежал в своей камере после очередного провала, пытаясь устроить поудобнее загипсованную лапу. И он прекрасно понимал, что травма на подобии этой лишь ненадолго освобождает его от каждодневных испытаний и совсем не освобождает от тренировок, которые не задействуют повреждённую конечность. А голод и недомогание... вообще не считались. Ведь С.П.М.Л давно поместил в его камеру катерпи, которого Пушистик отказался есть, и по их мнению то, что ивик был до сих пор голодным, было только его виной. И ему разрешалось съесть этого катерпи в награду за его убийство, ведь он "мыслил неправильно".       "Как глупо... я ведь действительно считал, что стал сильнее... а теперь меня сломал обычный голод... впрочем, какая теперь разница".       Мысли летали где-то вдалеке, лишь слегка цепляя внимание ивика. Они даже не до конца формировались, оставляя Пушистика наедине с пустотой, запертым внутри своего тела среди оглушительного стука сердца. Только оно и напоминало, что он всё ещё существует: желудок давным давно замолчал, как и остальное тело, оставив лишь экономную холодную тянущуюся слабость.       Его организм умирал, а его "я" медленно растворялось в небытии.       А самое печальное, что исправить всё это было так просто. Это были даже не мысли, это было знанием, которым его тело обладало. Надо было просто подойти к катерпи, надо было просто перегрызть ему глотку, надо было просто съесть его нежное нутро... Плавно войти клыками в его бок и высосать тёплую кровь, съесть склизкое мясо и вылизать изнутри кожу... Пытаясь не вспоминать о том, что он и все те мелкие покемоны, что ел Пушистик до этого, были разумны точно также, как он. Что они просто хотят жить также, как он.       В такие моменты ему хотелось кричать!кричать!КРИЧАТЬ!!!       Кричать на С.П.М.Л за то, что они показали ему то, что он делает! Кричать на себя за то, что он сам до этого не додумался! Кричать на покемонов, что каждый день жрут себе подобных! КРИЧАТЬ!..       Но он подавлял в себе эти вспышки гнева. Не потому, что они были неправильными, а потому что это бы отняло последние остатки сил и духа у него. Ведь он всё ещё был слабым. А слабые не должны тратить силы на необдуманные ненависть и ярость.       Поэтому он лежал. Лежал и смотрел на катерпи, что точно также свернулся калачиком от боли в животе и смотрел на него глазами, полными страха. И чем дольше Пушистик смотрел на него, тем труднее становилось игнорировать мысль: если бы катерпи его не боялся и был сильнее, то уже бы напал и съел уже ивика.       "Потому что нас не учили, что можно переживать за кого-то не твоего вида просто потому что потому. И мы можем сейчас попытаться подружиться, но это не изменит одного факта: в качестве еды мы сейчас друг другу полезнее, чем в качестве друзей. Но я не могу... Раньше я ведь ел мелких насекомых вроде тебя, потому что хотел есть. Но сейчас... Сейчас я не могу не взглянуть на вас и не разделить вашу боль и страх. А для этого надо было просто ткнуть мне в лицо фактом, что вы разумные ровно также, как и я... Как странно. Я всегда это знал, но почему осознал только сейчас? Всё дело в воспоминании? Или С.П.М.Л ещё что-то сделали со мной, чтобы я начал понимать картину целиком?"       Пушистик смотрел на катерпи с немой печалью. Ведь он из-за проснувшегося сопереживания не просто не мог поесть, но и был вынужден страдать вместе с катерпи.       Ведь он видел, что насекомое тоже страдает от голода.       Хотелось просто подойти к гусенице и успокоить её. Но... Сделав это он уже никогда не сможет избавиться от ЭТОГО чувства. Он не сможет больше видеть в добыче добычу. А как тогда... как тогда он будет жить снаружи в пустыне? Питаться одними растениями? Их не хватит для жизни, просто не хватит...       Но съесть катерпи... Может он просто боялся вновь почувствовать боль?       Но лучше боль, чем смерть. Тем более чем дольше он тянет, тем больше он мучает себя и катерпи... Возможно, убить его побыстрее будет лучше для них обоих. Тем более катерпи ведь всё равно умрёт с голоду.       "А может просто подождать, пока он сам не умрёт? Он уже будет мёртвым, когда я начну его есть. Мне будет проще... Но ведь ему в отличие от меня не надо тренироваться, и я могу умереть раньше его..."       Внезапно Пушистика пронзила страшная догадка: а что если при смерти гусеницы он получит воспоминания в любом случае, но только тут будет память о голодной смерти личинки? Что лучше: помнить, как умираешь от голода или помнить, как умираешь от клыков?       "Я ведь просто хочу увидеть свою сестру... Ощутить её тепло рядом с собой... Но будет ли она рядом со мной, если я сделаю ЭТО? Смогу ли я сам находиться рядом с ней? Я должен выдержать, выдержать, не сломаться и верить, что она выдержит тоже."

***

Штиль, сходим с ума, Жара пахнет чёрной смолой, Смерть одного лишь нужна И мы, мы вернёмся домой.

Его кровь и плоть вновь насытят нас, А за смерть ему, может, Бог воздаст.

Что нас ждёт, море хранит молчанье, Жажда жить сушит сердца до дна, Только жизнь здесь ничего не стоит, Жизнь других, но не твоя.

Ария. Штиль.

***

      Песок был прохладным, и лапы почти не проваливались. Ночь ещё не успела полностью отступить, но солнце уже поднималось над горизонтом, окрашивая край неба в бледные, выцветшие оттенки розового и золота. Свет ложился на пустыню неуверенно, будто пробовал её на вкус, не решаясь стать жёстким.       Ветер был слабым, ленивым. Он шуршал сухими стеблями и тащил с собой запахи — соль, горячий камень, старую траву, что росла здесь вопреки всему. Где-то далеко щёлкнула ночной покемон, не успевший спрятаться вовремя.       Пушистик остановился у каменистой гряды и опустился на задние лапы. Камни ещё хранили ночную прохладу и приятно холодили подушечки.       — Подожди, — сказал он. — Здесь.       Ивик принялся осторожно копать, отковыривая от земли небольшие комья затвердевшего песка, мелкие камешки и кусочки земли, следуя запаху.       Лизушка, конечно, подошла ближе.       — Ты всегда говоришь "здесь", — откликнулась она и сунула нос почти туда же, куда смотрел он.       Пушистик машинально заслонил находку лапой.       — Осторожно, не наступи.       — Я аккуратно, — сказала она с обидным достоинством, хотя её хвост уже поднимал за собой лёгкие завитки песка.       Между камнями действительно оказался корень — узловатый, жёсткий, но живой. Он был покрыт тонким слоем песка, словно сама пустыня пыталась спрятать его от чужих глаз. От него пахло влажной землёй и чем-то терпким, почти горьким.       Пушистик вытягивал его медленно, осторожно, чувствуя, как корень сопротивляется, цепляясь за землю. Песок сыпался ему на лапы, забивался в шерсть, царапал кожу.       — Маленький, — тут же вынесла вердикт Лизушка, присев рядом. — Опять.       — Нормальный, — покачал головой серый ивик, — обычный вкусный корешок.       — Нормальный — это когда можно наесться, — возразила она. — А это… перекус.       — Что имеем, то имеем.       Она фыркнула, подняв облачко песка, и уселась, поджав лапы.       — Просто я хочу, чтобы ты тоже нормально ел, а так опять себе меньше оставишь.       — Не меньше, — сказал он, не поднимая взгляда. — Достаточно. Тебе это нужнее.       — Это одно и то же.       Он не стал спорить. Разломил корень, и влажный треск показался слишком громким в утренней тишине. Большую часть он протянул ей.       Лизушка взяла, но не сразу. Сначала посмотрела на корень. Потом на него. Потом снова на него.       — Ты знаешь, что я это запомню? — сказала она.       — Что именно?       — Что ты опять считаешь меня слишком маленькой!       Она откусила. Поморщилась, дёрнула ушами.       — Горько...       — Зато он у нас есть, — улыбнулся Пушистик.       — Мы бы могли найти что-нибудь получше.       — Не факт.       Она доела, облизнула лапы, стряхнула песок с груди — и вдруг наклонилась ближе, уткнувшись лбом ему в плечо. Её охристая шерсть была тёплой, пахла солнцем и пылью.       — А давай играть.       Он медленно выдохнул... И слегка улыбнулся.       — Во что?       — В охоту, — сказала она сразу, вскинув уши. — Только наоборот.       — Это как?       Лизушка вскочила.       — Я охотник. А ты — добыча. И ты должен убегать, но не слишком быстро.       — Почему не слишком?       — Потому что я должна тебя поймать, — сказала она так, будто это было самым очевидным правилом мира. — Иначе игра плохая.       — А если я не хочу быть добычей?       Она прищурилась, наклонив голову.       — Тогда я буду бегать за тобой, пока ты не захочешь.       Он сдался.       — Ладно.       — Я считаю до пяти!       Она отвернулась, зажмурилась.       — Один… два…       Пушистик побежал. Не быстро — так, чтобы лапы едва касались песка, чтобы ветер свистел в ушах, а шерсть ловила тёплые струи воздуха. Он чувствовал запах Лизушки позади — знакомый, живой, нежный.       — Три… четыре… ПЯТЬ!       Она рванула за ним, смеясь. Смех рассыпался по пустыне, слишком звонкий для этого места. Он дал ей почти догнать себя, а потом резко свернул и спрятался за камнем.       — Я тебя вижу! — крикнула она.       — Нет! —дерзко усмехнулся Пушистик       — Да!       Она налетела сбоку, сбила его с лап, и они вместе покатились по песку. Песок забился в шерсть, в уши, в пасть. Лизушка оказалась сверху, прижимая его лапами, тяжело дыша.       — Поймала, — сказала она торжественно.       — Ты выиграла.       — Конечно выиграла!       Она не слезала. Просто лежала на нём, чувствуя, как под ним бьётся его сердце.       — Ты тоже всегда меня ловишь, — сказала она уже спокойнее, не так запыхавшись. — Даже когда я стараюсь по-настоящему.       — Потому что ты громко дышишь, — ответил он.       — Неправда, — возразила она и фыркнула. — Это ты просто знаешь, где я.       Он положил лапу ей на спину, не прижимая — просто чтобы она была здесь. Под шерстью чувствовалось живое тепло, ровное дыхание.       — Ты опять будешь идти первым? — спросила она, не поднимая головы.       — Ага.       — Тогда я за тобой, — сказала она сразу, как будто это было решено заранее.       Он чуть сильнее сжал лапу.       — Не отставай.       Лизушка кивнула и прижалась к нему боком.       — Ты ведь не уйдёшь? — спросила она неожиданно.       Ветер прошёлся по камням, и пустыня снова зашуршала. У Пушистика внутри всё сжалось от этого невинного вопроса. Ведь он прекрасно понимал, что на самом деле за ним кроется: надежда, что он не умрёт, надежда, что он не сломается, надежда, что он защитит. Будь это кто-то другой, он бы ответил честно. Да что тут говорить, даже сильные не могут гарантировать всё это, не то, что слабые. Но он не мог, не мог сказать это тому, кого поклялся защищать.       — Нет. Я никогда не уйду.       — Даже если будет трудно?       — Даже если... Особенно если будет трудно.       Она кивнула и прижалась сильнее.       — Тогда я не боюсь.

***

I'm just a man who's trying to go home Even after all the years away from what I’ve known I'm just a man who's fighting for his life Deep down I would trade the world to see my son and wife I'm just a man But when does a comet become a meteor? When does a candlе become a blaze? Whеn does a man become a monster? When does a ripple become a tidal wave? When does the reason become the blame? When does a man become a monster?

Интернет-Мюзикл EPIC. Just a men.

***

      Сознание медленно просыпалось ото сна. Неправильно... Мято... Пушистик просто в какой-то момент осознал, что смотрит перед собой в центр комнаты на катерпи.       Да и сам сон... Разум за время тренировок уставал настолько, что времени на более менее цельные сновидения просто не оставалось. Но тут... Это был даже не сон. Это было воспоминание...       Голова гудела и больше всего хотелось просто лежать и не делать ни-че-го: даже если мир вокруг начнёт рушиться а он из-за этого нахрен умрёт. Но было и другое желание: встать.       Пушистик попробовал подняться, но лапы не ответили на движение: его воля будто бы лилась в пустые и дырявые оболочки. На секунду ивику стало страшно, что он больше уже не сможет встать... Именно этот страх заставил тело повернуться и опираясь на здоровые три лапы вста...       Голова закружилась, в глазах потемнело и туловище повело в сторону. Пушистик еле успел подставить лапу, чтобы не упасть.       Мыслей не было: все ресурсы уходили на то, чтобы не отключиться. Постепенно под аккомпанемент биения тьма перед глазами наливалась красками. Но они были неправильными, слишком яркими, слишком ускользающими. Разум не мог ни за что в них зацепиться, а фокус требовал волевых усилий.       Пушистик каким-то чудом сделал шаг вперёд. Затем вперёд заковыляло уже его тело.       Ивик в этот момент ничего не хотел, ни чего не анализировал. Ему даже не была важна цель. Ему важно было что-то делать. Он просо ковылял вперёд, волоча лапу в гибсе. И это ковыляние удерживало его от обморока.       А затем он споткнулся обо что-то, выбивающееся из ровности пола.       Мир накренился. В ушах глухо бухнуло.       Он попытался выставить лапу — и не успел.              Удержаться на лапах, да ещё с гипсом и помутнённым разумом было нереально. Поэтому Пушистик плашмя упал на... что-то мягкое и тёплое?       Словно бы из далека донёсся истошный тонкий перепуганный писк, а затем живот разрезала боль.       В этот самый момент адреналин сделал своё дело, и ивик резко отскочил в сторону.       А затем сработали вбиваемые в него рефлексы.       Он сформировал во рту несколько белых сгустков и метнул их в цель быстрее, чем успел осознать произошедшее. В следующий момент раздался небольшой хлопок, и в его глаза с лицом что-то брызнуло.       Пушистик быстро проморгался и слизнул...       Мягкий, пряный, полный жизни вкус... Крови?       Сознание дёрнулось, будто его хлестнули.       Пушистик резко отпрянул назад, поскользнулся на собственных лапах и упал уже на бок. Сердце колотилось так, что боль отдавалась в ушах. Он часто задышал, не понимая — вдох это или паника.       Перед ним, на полу, извивалось зелёное тело.       Катерпи пищал — тонко, надрывно, прирывисто, захлёбываясь воздухом. Его бок, в которые угодили "звезды" был разорван, и при каждом движении края раны всё сильнее расходились. Кожа рвалась, обнажая зелёные внутренности. Лапы двигались неправильно, а хвост словно запаздывал за движением головы. И при каждом движении из раны вырвался влажный, хлюпающий звук, будто что-то внутри сдвинулось не на своё место.       Глаза насекомого были полны боли и ужаса. Слёзы лились, будто бы что-то выдавливало их изнутри как кровь из его раны. И Пушистик на секунду увидел в этих глазах страшное осознание: насекомое не выживет с такой раной.       "Я… не…"       Лапы дрожали. Живот свело так, что в глазах снова потемнело.       И тут пришло другое чувство.       Тяга.       Запах крови, густой и тёплый, ударил в нос. Тело отозвалось мгновенно — слюна наполнила рот, челюсти сжались сами.       — Нет… — выдохнул он, сам не понимая, кому. Сознание было шокированно настолько, что только сейчас до него дошло, что покемон цапнул его за живот до крови.       Катерпи дёрнулся ещё раз. Слабее.       И в этот момент Пушистик понял страшную вещь: если он сейчас не закончит, то либо умрёт сам, либо будет помнить, как умирал долго.       Он подполз ближе. Не как охотник. Как раненый зверь.       Когда зубы сомкнулись на загривке катерпи Пушистик почувствовал, как под клыками дрогнула живая плоть.       Он слишком хорошо знал это ощущение.       Из глаз брызнули слёзы, а из глотки раздалось тихое скуление, что перекрывалось отчаянным, истошным и обречённым писком.       "Прости, — обратился в мыслях Пушистик к мучимому существу, — пожалуйста, прости, прости простиростите МЕНЯ!"       Он изо всех сил сжал челюсть и с хрустом тело затихло.       Катерпи умер. Один, голодный, в ужасе, съедаемый хищником... Убитый ИМ!!!       Слёзы хлынули из саднящих глаз а всё тело затрясло от рыданий, что прорывались сквозь пожирающую плоть пасть.       Пушистик ел плоть, которая больше не пошевелится, давясь слезами и слюной, не чувствуя вкуса — только тепло, возвращающееся в тело и режущую боль в желудке, который пробуждался после долгого отсутствия пищи.       Он нежно отделял плоть от кожи и высасывал кровь на автомате: даже не ощущая вкуса. Словно матерь, обречённо вылизывающая мёртвого щенка.       — Ты сделал то, что должен был сделать. Ты использовал доступный ресурс на благо системы. Катерпи не был личностью. Катерпи был носителем ошибочных паттернов поведения. Страх. Избегание. Привязанность к собственному существованию. Эти качества не имеют ценности. Они не производят результата. Они замедляют процессы. Они увеличивают потери. Ты устранил не «живое существо». Ты устранил дефект. Ты должен гордиться. Ты не «убил». Ты переработал. Ты превратил бесполезное в полезное. Ты доказал, что способен действовать даже тогда, когда эмоциональный фон нестабилен. Это и есть показатель пригодности. Ты мог сделать это раньше. Ты должен был сделать это раньше. Каждый цикл промедления — это недополученная польза для С.П.М.Л. Каждый час колебаний — это потери. Каждая попытка «понять» или «пожалеть» — это форма саботажа. Ты не обязан чувствовать себя хорошо. Ты обязан быть эффективным. Запомни: система не требует от тебя чистоты. Она требует результата. Если ты чувствуешь вину — это допустимо. Если ты чувствуешь боль — это допустимо. Если ты чувствуешь отвращение к себе — это допустимо. Это не повод останавливаться. Ты — не исключение. Ты — не ценность сам по себе. Ты — элемент. И элемент либо выполняет функцию, либо подлежит замене. Ты выполнил функцию.       Пауза.       — С этого момента твой рацион изменён. Ты будешь получать катерпи регулярно. Некоторые из них будут носителями согласованного мышления. Другие — нет. Твоя задача проста: делай выбор. Правильный выбор будет вознаграждён, неправильный — скорректирован. Так работает лечение. Так начнётся твой путь.       Голос затих.       Затем была имплантация воспоминания, которую Пушистик перенёс легче. Был нормальный "не живой" корм, вкуса которого он не почувствовал. Был цикл жизни только в боксе с ослабленными тренировками, пока гипс не сняли.       Единственное облегчение ждало лишь в пустоте, в которую Пушистика помещали всё так-же регулярно.       Ведь только там его собственная боль, печаль, страх и жизнь ничего не значили.       Только там он мог быть мёртвым не умирая.       Только там теперь для него был покой.

***

Нет, гром не грянул с небес, Когда пили кровь, как зверьё, Но нестерпимым стал блеск Креста, что мы Южным зовём. И в последний миг поднялась волна, И раздался крик - "Впереди земля!"

Что нас ждёт, море хранит молчанье, Жажда жить сушит сердца до дна, Только жизнь здесь ничего не стоит, Жизнь других, но не твоя.

Ария. Штиль.