«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      «Смейся, цветок. Она тебя не спасёт»       Пролог. Та, что упала первой Гора Эбботт не была похожа на другие горы. Она возвышалась на севере королевства людей, куда редко заглядывали даже охотники, – слишком мрачной слыла её вершина, слишком плотными – туманы, окутывавшие склоны. Говорили, что на Эбботт не садятся птицы: они облетали её стороной, словно чуяли угрозу. Говорили, что в её недрах обитает древнее проклятие, замурованное там магами семьсот лет назад.        Люди обходили Эбботт за три дороги. Дети пугали друг друга страшилками о дыре, ведущей в преисподнюю. Старики крестились при виде её силуэта. Никто не знал правды. Никто, кроме принцессы. Принцессу звали Чара. В этом имени было что-то резкое, как удар ножом наотмашь прямо в грудь. Она не любила, когда его растягивали – «Ча-а-ра», с придыханием, как делали придворные, желая ей угодить. Она не любила придворных. Не любила балы, где её заставляли улыбаться. Не любила платья, которые укрывали её в объятиях кружев и шёлка. И больше всего она не любила своё отражение в зеркалах королевского дворца – слишком болезненно бледное, с глазами цвета запёкшейся крови. — В ней живёт дьявол, – шептались фрейлины за её спиной. — Она продала душу, – вторили им советники. Они не знали, что душа Чары была единственным, что она не готова была продать. Но отдать – да. Отдать она была готова. Ибо с детства носила в себе смерть, как носят тяжёлый камень за пазухой. Её называли анемией, бледной немочью, дурной кровью – но Чара знала другое слово. Проклятие. Так шептала её старая кормилица, когда думала, что девочка спит. Королевство проклято. Королева умерла от значительной потери крови во время родов, беда, которая затрагивает не только бедных, а всех, потому что медицина не так далеко ушла, а изучением женского организма стараются не заниматься, хоть оно анатомически во многом и отличается от мужского, от того и даже самые сильнейшие маги не всегда способны спасти жизнь роженицы. В конечном итоге, сама девочка была буквально вырвана из того света, что привела её к большим проблемам со здоровьем, хотя начали поговаривать, что она была поцелована самой смертью. Проклятое дитя. Её хрупкое тело не умело держать тепло, её сердце пропускало удары, и иногда, поднимаясь по лестнице, она чувствовала, как тьма ласково трогает её за плечо, напоминая: ты уже наполовину там, внизу. Осталось только упасть. В ночь, когда ей исполнилось двенадцать, Чара решила, что эта ночь будет последней. Но не так, как думали бы вы. Она ушла безлунной ночью. Подол платья она подвязала верёвкой, чтобы не мешал бежать. В кармане лежал нож для самозащиты, в случае нападения на неё какого-либо зверя. В голове – план, который созревал три года, с тех пор как она впервые услышала историю о горе Эбботт. Историю рассказывал старый канцлер, которого казнили на следующий день за распространение ереси. Но Чара запомнила каждое слово. — Под горой – целый мир. Мир монстров, которых заточили там в древности. Их король и королева ждут дня, когда соберут семь человеческих душ, чтобы разорвать барьер. Им нужна всего одна. Одна душа, Ваше Высочество. А потом они выйдут на поверхность и уничтожат нас всех. Чара не испугалась. Она улыбнулась – впервые за много месяцев. Улыбнулась той улыбкой, от которой у советников стыла кровь в жилах. — Всего одна? — переспросила она. Канцлер не понял вопроса. Его казнили на рассвете. А Чара запрятала его слова где-то глубоко в сердце, как прячут семена, чтобы посеять их на чужой земле. Она нашла отверстие в скале не сразу. Три часа она блуждала среди замшелых валунов и карликовых сосен, пока туман не сгустился настолько, что мир превратился в молоко. А потом земля ушла из-под ног... Чара не закричала. Она летела в темноту, чувствуя, как ветер треплет волосы, и впервые за долгое время она не хотела, чтобы это прекращалось. Падение длилось вечность. Достаточно долгую, чтобы принцесса успела подумать: вот она, смерть. Вот она, свобода. Но смерть не пришла. Вместо неё она почувствовала под собой что-то мягкое. Она упала на лютики. Целый золотой ковёр, покрытый жёлтыми цветами: мягкими и пахучими. Расстилалось это поле в подземной пещере, принимая её в свои объятия, как младенца. Чара лежала на спине, смотрела на светящиеся кристаллы на потолке – они мерцали, как фальшивые звёзды – и слушала, как её сердце стучит. Стучит. Значит, она жива. — Проклятие, — прошептала она в тишину. — Это не проклятие, — ответил голос. Чара медленно повернула голову. Рядом стояла женщина. Высокая, в лавандовом платье, с мехом на вороте и такими добрыми глазами, что Чаре стало больно – физически больно. Ведь обращённая к ней речь звучала так, словно сама девчушка была не чудовищем, не проклятой принцессой, а просто...ребёнком. Который упал и нуждался в том, чтобы его подняли. — Меня зовут Ториэль, – сказала женщина. — Добро пожаловать в Подземелье. Чара села. Платье было в жёлтой пыльце. Ладони – в ссадинах и грязи. Но она не чувствовала боли. — Я пришла отдать вам свою душу, – сказала она. Ториэль вздрогнула. — Дитя, ты не понимаешь, что говоришь... — Понимаю, – перебила Чара. Её голос был тихим, но в нём слышался металл. — У вас теперь есть одна душа, которую я готова отдать вам прямо сейчас. Так берите же. Тишина. Светящиеся кристаллы мерцали, как свидетели. Ториэль опустилась на колени перед девочкой. Взяла её за руки – бледные, прозрачные, с синими венами. Погладила их. — Ты не умрёшь, – сказала королева монстров. — Не сегодня. Не от моей руки. Иди к нам. Я испекла пирог. Мы вылечим тебя. А потом решим, что делать дальше. Чара хотела возразить. Хотела сказать что ей недолго осталось и она хотела принести хоть какую-то пользу в этой жизни, чтобы расквитаться за все человеческие пороки. Но Чара впервые за двенадцать лет почувствовала, что хочет остаться. И всё же, пирог пах корицей. Дворец Дриммуров возвышался перед ними — строгий, величественный, сложенный из тёмного камня, который впитывал свет кристаллов. Шпили уходили вверх, к искусственному небу подземелья, а у подножия раскинулся сад, где росли цветы, которых Чара никогда не видела на поверхности – серебристые колокольчики, черные розы с алыми прожилками, лютики. Множество лютиков... Искусственный ветерок нёс запах мёда и пыли. Чара замерла на мгновение, чувствуя, как каменные стены сжимаются вокруг неё не клеткой, объятием. И в этом объятии было что-то до боли знакомое, словно она уже была здесь когда-то. В другой жизни В за воротами большого дворца Дриммуров их встретил мальчик: белокурые волосы, миниатюрные рожки, глаза цвета янтаря. Он смотрел на Чару так, словно она была пришельцем с другой планеты – и словно он ждал этого пришельца всю жизнь. — Привет, – сказал мальчик. — Я Азриэль. А ты кто? Чара посмотрела на него. Кровб встретилась с золотом. — Я Чара, – сказала она. Мальчик улыбнулся. Не знал ещё, что эта улыбка будет стоить ему жизни. А Чара улыбнулась в ответ. Не знала ещё, что жизнь, которую она так легко собиралась отдать, больше не будет принадлежать ей. Самого короля монстров девочке ещё пока не удалось застать, возможно он был занят своими политическими делать, впрочем, как и её родной отец. Но в ту ночь, когда дом погрузился в сон, Чара вышла на балкон. Подземелье существовало — сотнями огней, сотнями голосов, сотнями надежд, которые она могла бы осуществить ценой собственной крови. Она сжала перила. Ветер – странный, искусственный ветер подземелья трепал её волосы. — Ты не спишь, — раздался голос сзади. Азриэль стоял на пороге, закутанный в плед. — Мне довольно часто не спится, — ответила Чара. — Я к этому уже привыкла, так что можешь даже не переживать. Мальчик подошёл ближе. Встал рядом. Их плечи почти касались. — Ты правда хочешь отдать нам свою душу? – спросил он тихо. — Правда. — Но тогда ты умрёшь. — Все умирают, Азриэль. Он замолчал. Смотрел на кристаллы, на багровое небо, на огни города, где жили монстры, которых он должен был защищать. А потом сказал то, что Чара запомнила навсегда – в ту самую чёрную папку памяти, где хранились имена врагов и друзей, и граница между ними уже начинала стираться. — Я не позволю тебе умереть, – сказал Азриэль. — Даже если для этого мне придётся умереть самому. Чара не засмеялась. Не сказала «не будь дураком». Она просто посмотрела на него – на мальчика с рожками, который не боялся ни её глаз, ни её проклятия, ни её правды. — Договорились, – прошептала она. И это было самое страшное обещание, которое двое детей когда-либо давали друг другу. Ибо через несколько месяцев Азриэль сдержит слово, Чара останется жить – жить в той самой смерти, которой так жаждала. Но это уже совсем другая история. История о шуте, который смеётся.