«Смейся, цветок. Она тебя не спасёт.»

      «Завтра будет новый маскарад,       Рыцари, турниры, фейерверк и             танцы,       Шут наденет красочный наряд,       Будет бегать, прыгать и смеяться,       Пощекотит ножку королю,       Рассмешит принцессу безобразной       пляской,       Гаер подражает соловью,       Но скрывает ворона под маской..»

      Когда Чара только упала в Подземелье, в тронном зале уже хранилось шесть душ. Их собрал Азгор за долгие годы – души людей, которые падали в пропасть, души тех, кого монстры находили мёртвыми у подножия горы. Они находились в капсулах, мерцая разными цветами: синим, зелёным, фиолетовым, оранжевым, жёлтым и бирюзовым. Шесть душ. Одной не хватало.

      Чара видела их, когда Азриэль водил её по тронному залу. Она смотрела на них с отстранённым любопытством, но в её голове уже зрел план, который требовал, чтобы барьер пал, который требовал, чтобы души не достались Азгору. Она не знала, как именно, но она сделала так, что души исчезли. Это произошло за несколько недель до её смерти. Однажды утром капсулы оказались пустыми, свет внутри них погас, души растворились в воздухе, словно их никогда и не было. Азгор был в ярости, он искал виновных, допрашивал слуг, но никто не знал, как это случилось. Ториэль молчала, хотя подозревала правду. Азриэль ничего не сказал. Только Чара, лёжа в своей постели, улыбалась в подушку. Она знала, но не могла объяснить, как это сделала – может быть, её решимость, её любовь к Азриэлю, её желание освободить монстров без новых смертей, но она уничтожила души. Все шесть.       — Теперь он не сможет использовать их, – прошептала она в тот день. — Теперь он будет ждать, а когда я умру, Азриэль освободит всех, без крови, без новых жертв. Она не знала, что её план провалится, что Азриэль погибнет, а Азгор, обезумев от горя, решит собирать души заново, что он будет ждать, пока новые люди упадут в Подземелье. И люди падали. Прошёл год после смерти Азриэля и Чары. Подземелье изменилось, стало темнее, холоднее, словно вместе с принцем ушла последняя надежда. Кристаллы на потолке всё ещё светили, но теперь их свет казался тусклым, болезненным, как угасающий огонь в камине. Азгор правил железной рукой, сидел в тронном зале, смотрел на пустые капсулы, где когда-то хранились души, и ждал, ждал, когда упадут новые. Он поклялся, что соберёт их снова, силой, если потребуется. Он больше не верил в мир. Он верил только в месть. Ториэль жила в своей башне. Она почти не выходила, принимала лишь самых близких слуг, и целыми днями сидела у окна, глядя на кристаллы. Она знала, что делает её муж, знала, что в Подземелье будут падать люди и она не могла этого остановить. Но пока что капсулы стояли пустыми, ни одна душа ещё не заняла своё место. Азгор ждал. Ториэль молилась. И в это время, в лаборатории Альфис, происходило чудо. В ту же пору, когда Альфис работала над лютиками, в лаборатории королевского учёного произошла трагедия. Гастер давно уже не был тем весёлым, странным учёным, которого Чара помнила. После смерти Азриэля и Чары он замкнулся в себе, перестал выходить из лаборатории, перестал разговаривать с коллегами. Он работал над изобретением, машиной, которая должна была измерять решимость и душу на атомном уровне. Он хотел понять, почему душа Чары смогла уничтожить другие души. Он хотел найти способ защитить души монстров от человеческой магии.       — Если я пойму её природу, – бормотал он, склоняясь над чертежами, — я смогу спасти их всех от Азгора, людей и от смерти.       Он работал дни и ночи, его ассистент, Санс, пытался его остановить, уговаривал поесть, поспать, отдохнуть.       — Босс, вы убьёте себя, – говорил Санс. — Вы не можете работать без отдыха.       — Я не могу отдыхать, когда знаю, что они страдают, – отвечал Гастер. — Когда знаю, что Азгор убивает невинных, когда знаю, что я ничего не могу сделать.       Он закончил изобретение через месяц после того, как Азгор собрал первую новую душу. Это была машина, огромная, сложная, с тысячами кристаллов и проводов, с магическими рунами, вырезанными на металле. Она гудела, переливалась, излучала странный свет.       — Я включу её сегодня, – сказал Гастер Сансу. — Я протестирую её на себе.       — На себе? – Санс побледнел. — Босс, это безумно! Вы не знаете, что она сделает!       — Я знаю, что она должна сделать, – ответил Гастер. — Она должна расщепить душу до атомов и собрать её заново. Если это сработает, мы сможем спасти любую душу, даже ту, что уже умирает.       — А если не сработает?       Гастер посмотрел на своего ассистента, молодого, встревоженного, похожего на того мальчика, которым он был когда-то.       — Тогда я стану частью эксперимента, – сказал он. — И ты продолжишь без меня.       Он включил машину.       Сначала всё шло по плану, кристаллы засветились, руны загорелись, машина загудела низко, мощно, как живое существо. Гастер стоял в центре, окружённый потоками магии, и его тело начало светиться.       — Я чувствую... – прошептал он. — Я чувствую каждую частицу себя, каждый атом, каждую мысль.       А потом машина взорвалась и вдруг исчезло всё.       Свет был ослепительным, белым, как сверхновая звезда. Санс закрыл глаза руками, отшатнулся, упал на пол, когда он открыл их, Гастера не было. Всё исчезло... Ни тела, ни одежды, ни даже тени на полу, только мерцающие частицы, золотые, как прах Азриэля, разлетались по лаборатории, оседая на стенах, на приборах, на книгах.       — Босс, – прошептал Санс, поднимаясь на ноги. — Босс, нет...       Он подошёл к тому месту, где стоял Гастер. Ничего. Только лёгкое свечение в воздухе, которое медленно угасало, как последний вздох.       — Вы обещали, – сказал Санс, и слёзы потекли по его щекам. — Вы обещали, что не умрёте, что вы будете здесь, что вы поможете мне.       Частицы Гастера – то, что осталось от его души, от его тела, от его разума, кружились в воздухе, как бабочки, и медленно оседали на пол. Некоторые из них попали в машину, которая всё ещё гудела, издавая странные звуки, некоторые – на книги, которые он так любил. Некоторые – на стол, где лежали его чертежи.       Но Гастера больше не было.       Санс стоял в пустой лаборатории, глядя на место, где стоял его учитель, его друг, его наставник, его создатель и внутри него что-то сломалось. Не так, как у Азгора, не в гневе, а так, как ломается струна на скрипке: тихо, беззвучно, навсегда.       — Прощайте, босс, – прошептал он.       Он закрыл лабораторию и ушёл. Ему нужно было рассказать Папирусу. Ему нужно было рассказать Альфис. Ему нужно было рассказать всем, кто знал Гастера, что его больше нет.       Но он не знал, что частицы Гастера попали в машину, что они сохранились в её недрах, ожидая момента, когда их кто-то найдёт, что его душа, расщеплённая, раздробленная, но всё ещё живая, будет ждать годами. Десятилетиями. Ждать того дня, когда она сможет вернуться.       Пока Гастер умирал, Альфис работала над лютиками.       Она взяла цветы, на которые упали частицы праха Азриэля, и начала изучать их. Она видела, что они светятся, не просто так, как обычные лютики, а особенным, золотистым светом, который пульсировал, как сердцебиение.       — В них есть жизнь, – прошептала она, глядя через микроскоп. — Не просто растительная, другая, разумная.       Она начала эксперименты. Она добавляла магию решимости, которую собрала после смерти Чары. Она смешивала экстракты, накладывала заклинания, читала древние тексты. Она работала днями и ночами, забывая о еде и сне.       — Ты убьёшь себя, – сказал ей Санс, когда увидел её тёмные круги под глазами. — Как Гастер.       — Я должна, – ответила Альфис. — Я чувствую, что это важно, что я должна создать... что-то.       — Что?       — Я не знаю, но я узнаю.       И однажды, когда она добавила последний ингредиент – каплю своей собственной магии, лютики начали меняться. Они вытягивались, росли, сплетались в стебли, листья, в форму, которая постепенно приобретала человеческие очертания. Альфис смотрела с ужасом и восторгом, как из цветов рождается существо. Оно было высоким, худощавым, светлые волосы, растрёпанные, как у ребёнка, который только что проснулся, острые скулы, тонкие черты лица и глаза чёрные, как уголь, даже белки были чёрными. А зрачки – белые. Белые, как снег на вершинах гор. Когда свет кристаллов падал на них определённым образом, они переливались салатовым, голубым или жёлтым, как будто внутри него горел огонь.       Альфис застыла.       Существо лежало на столе, неподвижное. Оно дышало, едва заметно, но дышало, оно было живым.       — Кто ты? – прошептала Альфис, протягивая руку.       Она взяла катетер, маленькую иглу, чтобы взять кровь и проверить, что она создала. Она уже почти коснулась его руки, когда что-то произошло.       Из пола вырвались лианы.       Зелёные, толстые, покрытые маленькими золотыми цветами, они обвили её запястье, сжали, заставили выронить катетер. Альфис вскрикнула от боли и неожиданности, но не могла пошевелиться.       — Т-ты... ты.. — заикалась она, глядя на существо.       Оно открыло глаза.       Чёрные, бездонные, белые зрачки смотрели на неё с подозрением, с недоверием, с той осторожностью, с которой смотрят дикие звери, попавшие в клетку.       — Не двигайся, – сказал голос. Тихий, хриплый, как будто он не использовал его никогда. — Я не знаю, где я, не знаю, кто ты. Я не знаю, что ты хочешь со мной сделать.       — Я не хочу тебе ничего плохого, – сказала Альфис, стараясь говорить спокойно. — Я создала тебя. Я хочу помочь тебе.       — Создала? – существо приподнялось, и лианы, которые держали Альфис, ослабли, но не отпустили. — Зачем?       — Я... – Альфис запнулась. — Я не знала, что получится. Я просто пыталась сохранить то, что осталось. Частицы праха...тебя.       Она замолчала. Посмотрела на него, на его светлые волосы, на его худое лицо, на его руки, которые дрожали и вдруг поняла.       — Ты – Азриэль, – прошептала она. — Ты – его душа. Ты – его частицы. Ты – принц.       Существо замерло, в его чёрных глазах промелькнуло что-то – узнавание? Боль? Гнев?       — Азриэль, – повторило оно, и голос его дрогнул. — Я помню это имя. Я помню боль. Я помню... её. Чару. Я помню, как умер.       Лианы исчезли. Альфис упала на колени, растирая запястья, на которых остались красные следы.       — Ты помнишь, – сказала она. — Это хорошо, значит, ты действительно он.       — Но я не похож на него, – существо посмотрело на свои руки: длинные, тонкие, с чёрными ногтями. — Я не Азриэль. Я – что-то другое, что-то, что выросло из цветов и смерти.       Оно подняло голову, посмотрело на Альфис и в его белых зрачках вспыхнул странный свет.       — Назови меня по-другому, – сказало оно. — Я не хочу быть тем, кто умер. Я хочу быть тем, кто живёт.       Альфис задумалась, она смотрела на него, на его глаза, на его светлые волосы, на его лицо, которое было чужим, но в котором угадывалось что-то знакомое.       — Флауи, – сказала она наконец. — Я назову тебя Флауи, потому что ты вырос из цветов и потому что это имя... звучит как начало.       Существо, Флауи, улыбнулось, криво, болезненно, но искренне.       — Флауи, – повторило оно. — Мне нравится.       Оно сделало шаг вперёд, неуверенно, как новорождённый телёнок, и остановилось, глядя на Альфис.       — Ты знаешь, что я помню, – сказало оно. — Но не всё. Я помню её, Чару. Я помню, как любил её. Я помню, как она умерла. Я помню, как я умер. Но я не помню, как жить.       — Я научу тебя, – сказала Альфис, протягивая руку. — Я помогу тебе вспомнить.       Флауи посмотрел на её руку, долго, недоверчиво, но потом он взял её и в этом прикосновении было что-то от Азриэля. То самое тепло, которое когда-то согревало Чару.       — Хорошо, – сказал он. — Научи.       В тронном зале всё ещё стояли пустые капсулы: шесть прозрачных контейнеров, готовых принять души, которые однажды упадут в Подземелье, но пока они были пусты. Азгор смотрел на них каждый день, и каждый день внутри него росла ярость.       — Где они? – рычал он на слуг. — Почему никто не падает?       — Мы не знаем, ваше величество, – отвечали они, дрожа. — Люди боятся. Они обходят гору стороной.       — Тогда я пойду на поверхность сам! – кричал Азгор. — Я убью их всех!       Но он не мог. Барьер был слишком сильным. Ему нужна была седьмая душа, чтобы сломать его. А душ вообще не было.       Ториэль, сидя в своей башне, знала это. Она знала, что Азгор бессилен, что он не может причинить вред людям, пока они не упадут сами. И она молилась, каждый день, каждую ночь, чтобы они не падали, чтобы больше никто не умер. Но она знала, что это лишь вопрос времени.       Где-то на поверхности, в королевском дворце, росла девочка с янтарными глазами. И где-то под землёй, в лаборатории Альфис, просыпался цветок, который помнил всё.

***

      Пока в Подземелье рождался Флауи, на поверхности росла Фриск.       Она росла в королевском дворце, в таком же холодном и чужом, каким он был для Чары, но на этот раз у неё было кое-что, чего не было у Чары.       Её звали Джулия.       Джулия была дочерью одной из фрейлин, маленькая девочка с белокурыми локонами и серыми глазами, которые смотрели на мир с таким любопытством, что казалось, она видит его впервые. Она была старше Фриск на год, но уже тогда их судьбы сплелись в одну нить.       — Ты будешь моей подругой, – сказала Фриск, когда ей было четыре года, она стояла перед Джулией, маленькая, серьёзная, с янтарными глазами, в которых светилась решимость.       — Я буду твоей фрейлиной, – ответила Джулия, опуская глаза. — Моя мама сказала, что я должна служить тебе.       — Я не хочу, чтобы ты служила, – сказала Фриск. — Я хочу, чтобы ты была рядом, чтобы мы вместе играли, чтобы мы вместе росли и чтобы мы вместе увидели мир.       Джулия подняла глаза, у её серых глазах зажглось что-то – удивление, радость, надежда.       — Хорошо, – сказала она. — Я буду рядом.       Они выросли вместе. Фриск и Джулия неразлучные, как тень и свет. Они играли в саду, читали книги в библиотеке, убегали от гувернанток и прятались в старых башнях. Они делили сладости и секреты, слёзы и смех.       — Ты странная, – сказала однажды Джулия, глядя, как Фриск смотрит в окно на гору Эбботт. — Ты смотришь туда, будто ждёшь чего-то.       — Я жду, – ответила Фриск. — Я не знаю чего, но я жду.       — Чего-то хорошего?       — Я не знаю, может быть, плохого, но я знаю, что это важно.       Джулия не поняла, но не стала спрашивать. Она просто взяла Фриск за руку и стояла рядом, глядя на гору вместе с ней.       — Если ты упадёшь, – сказала Джулия, — я упаду с тобой.       — Не говори так, – ответила Фриск. — Ты должна жить, даже если меня не будет.       — Я не хочу жить без тебя.       Фриск повернулась к ней. В её янтарных глазах, глазах Чары, которые смотрели на мир через новую призму, блеснула старая боль.       — Ты будешь, – сказала она. — И ты будешь счастлива. Я обещаю.       Они обнялись. Маленькие девочки, которые ещё не знали, что их судьбы уже решены. А где-то под землёй Флауи впервые открыл глаза и увидел мир, который должен был стать его новым домом. И в тронном зале стояли пустые капсулы, ожидающие душ, которых ещё не было.

***

      Флауи существовал в лаборатории Альфис уже три недели.       Он учился ходить, неуклюже, как новорождённый жеребёнок, спотыкаясь о собственные ноги и хватаясь за стены. Он учился говорить, его голос, сначала хриплый и чужой, постепенно обретал твёрдость. Он вспоминал – обрывки прошлой жизни всплывали в сознании, как мутные отражения в тёмной воде.       — Ты становишься сильнее, – сказала Альфис однажды утром, глядя, как он стоит у окна, глядя на кристаллы. — Твоё тело адаптируется.       Флауи кивнул, не оборачиваясь.       — Я вспомню всё, – сказал он тихо. — Не сразу, но всё: мою мать, моего отца, чару, как я умер, как она умерла, как мы вместе лежали на поверхности, и люди убивали меня.       Он повернулся, его глаза с белыми зрачками смотрели на Альфис с болью, которую невозможно было скрыть.       — Я помню, что хотел увидеть небо, – сказал он. — Я помню, что держал её тело в руках. Я помню, как умирал. И я помню, что после смерти не было ничего, только тьма и тишина, а потом – свет и твой голос.       Альфис подошла ближе, взяла его за руку, он вздрогнул, но не отстранился.       — Ты можешь начать заново, – сказала она. — Ты можешь стать тем, кем захочешь. Ты не обязан быть Азриэлем. Ты можешь быть просто... Флауи.       — Но я хочу быть им, – прошептал он. — Я хочу быть тем, кого любили. Я хочу вернуться к ним, к матери, к отцу. Я хочу, чтобы они узнали меня.       — Они узнают, – сказала Альфис, но в её голосе не было уверенности. — Я отведу тебя к ним, когда ты будешь готов.       — Я готов сейчас, – сказал Флауи, и в его голосе прозвучала сталь. — Я ждал слишком долго. Я хочу увидеть их. Я хочу, чтобы они знали – я вернулся.       Альфис хотела возразить, но слова застряли в горле, она видела его глаза, белые, горящие, полные надежды, которая была обречена. Она знала, что Азгор изменился. Она знала, что Ториэль заперлась в башне. Она знала, что мир, в который вернулся Флауи, был не тем миром, который он покинул. Но она не могла сказать ему правду, не могла разбить его надежду.       — Хорошо, – сказала она. — Я отведу тебя к ним сегодня же.       Они шли через замок, Альфис впереди, Флауи следом, закутанный в длинный плащ, который скрывал его лицо и руки. Слуги провожали их любопытными взглядами, но никто не осмеливался остановить.       — Ты должен быть готов, – сказала Альфис, когда они подошли к тронному залу. — Азгор... он изменился. Он стал другим. Он потерял многое.       — Я знаю, – ответил Флауи. — Но я его сын, он должен меня узнать. Он должен меня принять.       — А если он не примет?       Флауи замер, слова Альфис повисли в воздухе, тяжёлые, как стальные цепи.       — Тогда я заставлю его, – сказал он, и в его голосе прозвучала твёрдость, которой Альфис боялась. — Я не позволю ему отвернуться от меня, не снова.       Альфис открыла дверь.       Тронный зал был огромен, как и прежде, но теперь он казался пустым. Света было меньше, кристаллы тускло мерцали, отбрасывая на стены длинные тени. Азгор сидел на троне, положив голову на руку, и смотрел в пустоту. Он выглядел старым, уставшим, его белая шерсть была спутанной, рога потускнели, а глаза – темные, смотрели на мир с болью, которую никто не мог унять.       — Ваше величество, – сказала Альфис, подходя ближе. — Я привела кого-то, кого-то, кого вы должны увидеть.       Азгор поднял голову, его взгляд упал на фигуру в плаще.       — Я не хочу никого видеть, – сказал он. — Я не хочу слушать оправдания. Я не хочу слышать обещания, которые никто не сдержит.       — Ваше величество, – настаивала Альфис. — Пожалуйста, это очень важно.       Азгор медленно поднялся, его шаги были тяжёлыми, когда он спускался с трона и приближался к ним.       — Кто это? – спросил он, его голос был низким, как подземный гул.       Флауи сделал шаг вперёд, сбросил плащ. Он стоял перед своим отцом: высокий, худощавый, с растрёпанными светлыми волосами и чёрными глазами с белыми зрачками, его руки дрожали, но он не отводил взгляда.       — Отец, – сказал он, голос его был тихим, но твёрдым. — Я вернулся.       Азгор смотрел на него долго. Очень долго. Его глаза изучали лицо Флауи, его черты, его глаза, его манеру стоять, которая была так похожа на ту, которую он помнил.       — Кто ты? – спросил он наконец. Голос его был холодным, как лёд.       — Я – Азриэль, — сказал Флауи. — Я твой сын. Я вернулся. Альфис создала меня из частиц моего праха. Я помню всё. Мою мать, тебя, Чару, как я умер, как она умерла, как мы...       — Ты не мой сын, – перебил Азгор. Его голос стал громче, жёстче. — Азриэль мёртв, он умер на поверхности. Я видел, как рассыпался его прах. Я чувствовал, как его душа угасла.       — Это был я, – сказал Флауи, и в его голосе послышалось отчаяние. — Это была моя душа, моё тело, моя смерть. Я умер, держа её в руках. Я умер, чтобы...       — Ты не мой сын! – закричал Азгор, и его голос эхом разнёсся по залу. — Ты – чудовище! Ты – создание, выросшее из цветов! Ты не человек, не монстр, не принц! Ты – ничто!       Флауи отшатнулся, как от пощёчины, его чёрные глаза расширились, белые зрачки задрожали.       — Но я помню, – прошептал он. — Я помню, как ты учил меня фехтовать. Я помню, как мы играли в саду. Я помню, как ты обнимал меня, когда мне было страшно. Я – твой сын. Я – Азриэль. Ты должен узнать меня, ты должен...       — О чём ты говоришь? – Азгор шагнул вперёд, его лицо исказилось от гнева. — Нет у меня сына! Мой сын мёртв! Он умер, и его больше нет! Ты – не он! Ты – ошибка! Ты – чудовище, которое посмело принять его облик!       Он развернулся и пошёл обратно к трону, не оглядываясь.       — Убирайся, – сказал он, не оборачиваясь. — Убирайся из моего замка и никогда не приходи сюда снова. Если ты ещё раз появишься передо мной, я убью тебя, как убили моего сына, как убили мою дочь. Ты – не часть этой семьи, ты никогда ею не был.       — Но ты – мой отец, – прошептал Флауи. — Ты – единственный отец, которого я знаю. Я ждал. Я надеялся. Я думал, что ты примешь меня, что ты увидишь во мне своего сына, что ты...       — Я сказал – убирайся! – закричал Азгор, его голос был таким громким, что кристаллы на потолке задрожали. — Я не хочу тебя видеть! Ты – не Азриэль! Ты – просто ошибка. Просто цветок, который вырос на его могиле. Убирайся!       Флауи стоял, глядя на спину отца, и чувствовал, как мир рушится вокруг него, как надежда, которую он лелеял, превращается в пепел, как любовь, которую он носил в сердце, становится ножом, вонзённым в грудь. Он сделал шаг назад. Второй. Третий. Потом развернулся и побежал.       Он бежал через коридоры, не разбирая дороги, слуги шарахались в стороны, когда он проносился мимо, с растрёпанными волосами, с чёрными глазами, из которых текли слёзы, прозрачные, как вода. Он не знал, куда бежит. Он просто бежал, пытаясь убежать от слов, которые звенели в его голове.       «Ты – не мой сын. Ты – чудовище. Ты – ничто. Убирайся. Ты – ошибка. Ты – просто цветок, который вырос на его могиле».       — Нет, – шептал он, задыхаясь. — Нет, нет, нет. Это неправда. Он лжёт. Он не знает. Он просто боится. Он просто...       Он вбежал в лабораторию Альфис, схватился за стол, чтобы не упасть. Книги полетели на пол, колбы разбились, но он не замечал.       — Флауи? – Альфис вбежала следом, запыхавшись. — Флауи, что случилось? Что он сказал?       Флауи не ответил, он стоял, согнувшись, опираясь на стол, и дрожал. Его дыхание было прерывистым, как у раненого зверя.       — Ты – не он. Ты – ошибка. Ты – просто цветок. Ты – чудовище.       — Он не принял меня, – прошептал он, и голос его был таким тихим, что Альфис едва расслышала. — Он сказал, что у него нет сына. Что я – не его сын. Что я – ошибка.       — Флауи, – Альфис подошла ближе, протянула руку, чтобы коснуться его плеча. — Он не хотел...       — Он сказал, что убьёт меня! – Флауи отшатнулся, его голос сорвался на крик. — Он сказал, что я – чудовище! Что я – ничто! Что я – просто цветок, который вырос на его могиле!       Он упал на колени, закрыв лицо руками, слёзы текли сквозь пальцы, падали на пол, смешиваясь с разбитым стеклом.       — Я ждал его, – рыдал он. — Я надеялся. Я думал, что он примет меня, что он будет рад, что он обнимет меня, что он скажет: «сын мой, я люблю тебя». А он сказал – «ты не мой сын. Убирайся. Я убью тебя».       Альфис опустилась рядом с ним. Обняла его осторожно, боясь, что он сломается.       — Ты – не ошибка, – сказала она. — Ты — не чудовище. Ты – Азриэль. Ты _ его сын. Он просто не может этого принять. Он боится. Он потерял слишком много. Он не знает, как любить снова.       — Он не любит меня, – прошептал Флауи. — Он никогда не полюбит меня. Я для него – просто ошибка.       — Нет, – сказала Альфис. — Ты – не ошибка. Ты – чудо. Ты – то, что выросло из смерти и цветов. Ты – живой. Ты – настоящий. И я люблю тебя. Я люблю тебя, Флауи.       Флауи поднял голову. Его чёрные глаза смотрели на неё, полные боли и отчаяния.       — Почему? – спросил он. — Почему ты любишь меня? Я – чудовище. Я – ошибка. Я – ничто.       — Ты – всё, – сказала Альфис. — Ты – мой друг. Мой ученик. Моя надежда. Ты тот, кто помнит, что такое любовь. Ты тот, кто смог вернуться из смерти. Ты – чудо. И я не позволю никому говорить тебе иначе, даже твоему отцу.       Флауи уткнулся лицом в её плечо и заплакал громко, беззвучно, как плачут дети, которые потеряли всё. Альфис гладила его по волосам, чувствуя, как дрожит его тело, и внутри неё росла твёрдая решимость: она защитит его. Она научит его жить. Она не позволит Азгору сломать его окончательно.       — Он не примет меня, – сказал Флауи, когда слёзы иссякли. — Но я не могу жить без его любви. Я не могу просто забыть.       — Мы придумаем что-нибудь, – сказала Альфис. — Мы найдём способ. Мы заставим его увидеть тебя. Увидеть твою душу. Понять, что ты его сын.       — Как?       Альфис задумалась и вдруг её осенило.       — Мы сделаем тебя частью его мира, – сказала она. — Мы дадим тебе роль. Не как принца, он не готов к этому, но как того, кто будет рядом. Как шута.       — Шута? – Флауи поднял голову, в его глазах промелькнуло недоумение.       — Да, Азгор всегда любил шутов. В молодости при его дворе был шут, который смешил его в самые тёмные времена, если ты станешь его шутом, ты будешь рядом. Ты будешь видеть его каждый день, может быть, со временем он научится видеть в тебе не чудовище, а сына.       Флауи молчал долго, потом медленно кивнул.       — Хорошо, – сказал он. — Я стану его шутом. Я буду смешить его. Я буду делать вид, что я просто цветок. Что я – ничто. Что я – ошибка. А когда он привыкнет ко мне, когда он научится видеть меня, я покажу ему правду.       — Ты уверен? – спросила Альфис.       — Нет, – честно ответил Флауи. — Но это единственный способ быть рядом с ним. Единственный способ, который я знаю. Он поднялся, его лицо было бледным, а глаза пустыми, как у того, кто потерял надежду, но нашёл цель.       — Сделай меня его шутом, – сказал он. — И я буду ждать, столько, сколько потребуется. Я дождусь, когда он меня примет. Альфис работала над костюмом три дня. Она шила сама по ночам, пока Флауи спал, пытаясь забыть боль отвержения. Она использовала ткани, которые нашла в старых сундуках: бордовый бархат, жёлтый атлас, зелёный шёлк. Она вплетала в колпак три уха с бубенцами, которые звенели при каждом движении. Она делала воротник с углами, на концах которого висели маленькие бубенчики, напоминающие лепестки цветка.       Когда костюм был готов, она позвала Флауи.       — Примерь, – сказала она.       Флауи стоял перед ней, высокий, худой, со светлыми волосами и чёрными глазами. Он надел бордовый комзол, зелёный пояс, серые брюки, перчатки. Ботинки с острыми носами и бубенчиками на концах. Он посмотрел на себя в зеркало, на колпак с тремя ушами, на воротник с бубенцами, на жёлтые вставки, которые делали его похожим на цветок.       — Я похож на клоуна, – сказал он, и в его голосе прозвучала горькая ирония.       — Ты должен быть смешным, – сказала Альфис. — Это твоя маскировка. Когда ты смеёшься, никто не видит твоей боли.       Флауи кивнул. Он улыбнулся, впервые за несколько дней, но его улыбка была похожа на маску.       — Тогда я стану самым смешным шутом в Подземелье, – сказал он. — Я буду петь, танцевать, шутить, падать. Я буду делать всё, чтобы он улыбнулся. И, может быть, однажды, когда он увидит меня без этой маски, он узнает меня.       Альфис взяла его за руку.       — Ты не должен делать это один, – сказала она. — Я буду рядом. Я всегда буду рядом.       Флауи посмотрел на неё, в его глазах зажглась искра, слабая, но живая.       — Знаю, – сказал он. — И это единственное, что держит меня на плаву.       Он повернулся к двери, колпак звякнул бубенцами, воротник сверкнул жёлтым атласом. Он выглядел как цветок, который притворяется человеком. Как принц, который притворяется шутом.       — Пойдём, – сказал он. — Мой отец ждёт развлечений.       Флауи стоял у дверей тронного зала, сжимая в руках колпак с тремя ушами и бубенцами, сердце его билось так сильно, что казалось, вот-вот вырвется из груди, хотя он знал, что у него больше нет сердца, он был создан из цветов и праха, из магии и боли, но он всё равно чувствовал. Слишком сильно. Слишком остро.       — Ты готов? – спросила Альфис, стоя рядом. Её голос был тихим, но в нём звучала тревога.       — Нет, – честно ответил Флауи. — Но я должен сделать выбор.       Он надел колпак, бубенцы звякнули, как маленькие колокольчики, возвещающие о начале представления. Воротник с углами и жёлтыми бубенцами на концах лёг на плечи, делая его похожим на цветок, яркий, весёлый, безобидный.       Он толкнул дверь.       Тронный зал был почти пуст, только Азгор сидел на троне, положив голову на руку, и смотрел в пустоту, рядом стояли несколько слуг, готовые выполнить любое приказание, но король, казалось, не замечал их.       Флауи шагнул вперёд, бубенцы на его колпаке и воротнике звенели при каждом движении, разбивая гулкую тишину.       Азгор поднял голову, его темные глаза сузились.       — Кто ты? – спросил он, голос его был усталым, почти безразличным.       Флауи низко поклонился, так низко, что колпак едва не коснулся пола.       — Ваше величество, – сказал он, и голос его звучал легко, почти игриво, хотя внутри всё сжималось от боли. — Я – Флауи. Я пришёл просить о месте при вашем дворе. Я слышал, что ваше величество нуждается в развлечениях, в шуте, который сможет скрасить ваши дни и разогнать мрачные мысли.       Азгор нахмурился.       — Шут? – переспросил он. — Зачем мне шут?       — Чтобы смешить вас, – ответил Флауи, поднимая голову. — Чтобы вы улыбались, когда вам грустно. Чтобы вы забывали о боли, хотя бы на мгновение. Я могу петь, танцевать, жонглировать. Я могу делать глупости, падать, смешить. Я могу быть всем, чем вы захотите.       Он сделал шаг вперёд, и бубенцы зазвенели громче. Флауи улыбнулся, широко, ярко, как настоящий шут, но в его чёрных глазах с белыми зрачками таилась боль, которую он так старался скрыть.       — Мне не нужен шут, – сказал Азгор, отворачиваясь. — Мне никто не нужен. Убирайся.       Флауи не ушёл.       Он сделал ещё один шаг вперёд и внезапно сделал сальто, встав на руки. Бубенцы зазвенели, колпак упал набок, и он замер в этой нелепой позе, глядя на короля снизу вверх.       — Ваше величество, – сказал он, и голос его был весёлым, хотя внутри всё дрожало от страха. — Вы не дали мне даже шанса показать, на что я способен. Я могу быть самым смешным шутом в Подземелье. Я могу заставить вас улыбнуться. Я могу заставить вас забыть о горе хотя бы на час.       Азгор медленно повернул голову, его взгляд упал на Флауи, висящего вниз головой, с колпаком, съехавшим на глаза, и бубенцами, которые всё ещё звенели.       — Ты странный, – сказал он. — И настойчивый, это может быть опасно.       — Я не опасен, – сказал Флауи, опускаясь на ноги и поправляя колпак. — Я просто хочу служить вам, Ваше величество. Я хочу быть частью вашего двора. Я хочу быть рядом с вами.       Азгор посмотрел на него долгим взглядом, в его глазах мелькнуло что-то странное, может быть, воспоминание. Может быть, боль. Может быть, что-то, что он не мог объяснить.       — Хорошо, – сказал он наконец. — Ты будешь моим шутом, но если ты окажешься скучным, я вышвырну тебя или убью, я ещё не решил.       Флауи улыбнулся. Улыбка была яркой, почти счастливой, но внутри него всё сжималось от холода.       — Я не буду скучным, – сказал он. — Обещаю.       Флауи поселился в маленькой комнате в одной из башен замка. Она была холодной, с каменными стенами и узким окном, выходящим на сад, но он был рад даже этому, рад, что его не выгнали, что он может быть рядом с отцом, даже если тот не знает правды. Он начинал каждый день с того, что шёл в тронный зал, надевал свой костюм шута и ждал. Азгор приходил редко, но когда он появлялся, Флауи начинал представление. Он жонглировал яблоками, которые брал на кухне, и специально ронял их, чтобы казаться неуклюжим. Он рассказывал глупые истории, которые слышал от слуг. Он танцевал, спотыкался, падал и вставал, снова падал и снова вставал, пока бубенцы звенели, как маленькие колокольчики. Иногда Азгор смотрел на его выступления. Иногда — нет, но Флауи не сдавался.       — Ваше величество, – говорил он, подходя к трону с улыбкой, которая была шире, чем он чувствовал себя. — Я принёс вам улыбку. Я нашёл её в саду, на старом дубе, она была маленькой и испуганной, но я поймал её и теперь хочу подарить вам.       Он делал вид, что достаёт что-то из воздуха, и протягивал Азгору пустую ладонь. Азгор смотрел на него. На его чёрные глаза, на светлые волосы, на бубенцы, которые звенели при каждом движении. И иногда, редко, очень редко, уголки его губ чуть приподнимались.       — Ты глупый, – говорил он. — Но забавный.       Флауи чувствовал себя так, будто получил самую большую награду в мире.       Иногда Азгор был в ярости. Он кричал на слуг, швырял вещи, требовал, чтобы все убирались, в такие дни Флауи прятался, не осмеливаясь подойти.       — Ты – ошибка! — кричал король в пустоту. — Ты – чудовище! Ты – просто цветок!       И Флауи знал, слова были не о нём. Они были о том, кого он потерял, о том, кем он был раньше, о том, кого Азгор никогда не сможет вернуть. В такие дни Флауи уходил в сад, к старому дубу, и сидел там, глядя на кристаллы. Он вспоминал свою прошлую жизнь, как он играл с Чарой, как читал ей книги, как она улыбалась, когда он говорил глупости.       — Я не могу так больше, – шептал он однажды Альфис. — Я не могу притворяться, что я счастлив. Я не могу смеяться, когда внутри меня всё плачет.       — Ты должен, – отвечала она. — Ты должен быть сильным для него, для себя, для всех, кто верит в тебя.       Флауи кивал и возвращался. Снова надевал колпак с бубенцами. Снова улыбался. Снова был шутом.       Флауи уже привык к своей роли, он знал, когда подходить к трону, когда шутить, когда молчать. Он научился читать настроение Азгора, как книгу по тому, как он сидит, как дышит, как смотрит. Но однажды произошло то, чего он не ожидал.       Азгор позвал его.       — Шут, – сказал он, и голос его был странно тихим. — Подойди.       Флауи подошёл, встал перед троном, чувствуя, как его сердце, то, которого не было, начинает биться быстрее.       — Я думал о тебе, – сказал Азгор. — Ты похож на кого-то, кого-то, кого я знал.       — На кого? – спросил Флауи, стараясь говорить спокойно.       Азгор посмотрел на него долгим взглядом, его глаза изучали лицо Флауи, его чёрные глаза, белые зрачки, светлые волосы.       — На моего сына, – сказал он. — У него были такие же светлые волосы, такая же манера стоять, такая же улыбка. Ты похож на него, шут. Очень похож.       Флауи замер. Внутри него всё перевернулось.       — Ваш сын, – сказал он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Расскажите мне о нём.       — Он был хорошим, – сказал Азгор, и его голос стал тише, больнее. — Он был слишком хорошим для этого мира. Он любил всех, даже тех, кто не заслуживал любви. Он верил в мир, в свободу, в то, что всё будет хорошо.       Он замолчал, по его щеке потекла слеза, редкая, как утренняя роса в пустыне.       — Я хочу, чтобы он вернулся, – сказал он. — Я хочу увидеть его снова, обнять его, сказать ему, что я люблю его, что я всегда любил его. Что я простил его за то, что он ушёл. Что я хочу, чтобы он жил.       Флауи не мог дышать, он стоял, глядя на отца, и чувствовал, как внутри него что-то разрывается.       — Отец... – прошептал он.       Азгор поднял голову, его глаза расширились.       — Что ты сказал? – спросил он, и голос его стал резче. — Что ты сказал, шут?       — Я сказал... – Флауи запнулся. — Я просто хотел сказать, что... ваш сын, наверное, любил вас. Он, наверное, всегда любил вас. И если бы он мог вернуться, он бы сделал это. Он бы сделал всё, чтобы вы знали, что он любит вас.       Азгор встал, его лицо исказилось от гнева.       — Ты не знаешь, что такое любовь, – сказал он. — Ты – просто шут. Ты – просто цветок. Ты не знаешь, что значит терять сына. Что значит смотреть, как он умирает, и ничего не мочь с этим сделать.       — Я знаю, – сказал Флауи, и его голос дрогнул. — Я знаю, потому что я — ваш сын. Я – Азриэль. Я вернулся. Я вырос из цветов, из праха, из моей собственной смерти и я пришёл к вам, чтобы вы узнали меня. Чтобы вы приняли меня. Чтобы вы любили меня.       Азгор замер, его глаза расширились, и в них промелькнуло что-то – страх? Узнавание? Боль?       — Ты лжёшь, – прошептал он. — Ты не мой сын. Мой сын мёртв.       — Я не лгу, – сказал Флауи, делая шаг вперёд. — Я помню всё. Я помню, как ты учил меня фехтовать. Я помню, как мы играли в саду. Я помню, как ты обнимал меня, когда мне было страшно. Я помню, как я умер, держа её в руках. Я помню, как ты плакал, когда узнал о моей смерти.       Азгор отшатнулся, его лицо было белым, как мрамор.       — Нет, – сказал он. — Ты не он. Ты – чудовище. Ты – ошибка. Ты – просто цветок, который вырос на его могиле. Ты не мой сын. Ты никогда не был им.       — Я – твой сын! – закричал Флауи, и его голос сорвался на рыдание. — Я – Азриэль! Я вернулся! Я хочу, чтобы ты принял меня! Я хочу, чтобы ты любил меня! Почему ты не можешь просто... принять меня?!       Азгор смотрел на него, его глаза горели красным огнём, но в них была боль, такая глубокая, что Флауи едва мог вынести её.       — О чём ты говоришь? – сказал Азгор, и его голос был холодным, как лёд. — Нет у меня сына. Мой сын мёртв. И ты – не он. Ты – ничто. Ты – ошибка. Ты – просто цветок, который вырос на его могиле.       Флауи замер. Слова ударили его, как пощёчины, одна за другой.       — Ты – ничто. Ты – ошибка. Ты – просто цветок. Нет у меня сына.       Он стоял, глядя на отца, и чувствовал, как мир рушится вокруг него. Как надежда умирает в его груди. Как любовь, которую он носил в сердце, превращается в ненависть к отцу, к себе, к этому миру, который отвергал его снова и снова.       — Хорошо, – сказал он, и голос его был тихим, как шёпот. — Хорошо. Если у тебя нет сына, то у тебя есть шут. Только шут. И этот шут будет смешить тебя, пока ты не рассмеёшься или пока ты не умрёшь. Я не знаю, что наступит раньше.       Он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь. Бубенцы звенели при каждом шаге, но их звон казался ему издевательством.       Флауи сидел под старым дубом, прижав колени к груди. Ночь была тёмной, и только кристаллы на потолке мерцали, как далёкие звёзды. Он снял колпак, положил его рядом, провёл рукой по своим светлым волосам и почувствовал, как слёзы текут по щекам.       — Почему? – спросил он у тишины. — Почему я должен был вернуться? Зачем я живу? Только для того, чтобы быть отвергнутым? Только чтобы быть шутом? Только чтобы смешить его, когда внутри меня всё умирает?       Он уткнулся лицом в колени. Заплакал тихо, беззвучно, как плакал, когда был Азриэлем, как плакал, когда держал в руках тело Чары.       Альфис нашла его только утром.       Она подошла тихо, села рядом. Положила руку на его плечо.       — Флауи, – сказала она. — Ты не спал?       — Я не могу спать, – ответил он, не поднимая головы. — Я вижу его лицо, слышу его голос. «Ты – ошибка. Ты – ничто. Ты – просто цветок». Я не могу забыть эти слова.       — Он не хотел сказать это, – сказала Альфис. — Он просто боится. Он боится поверить, что ты его сын. Потому что если он поверит, он снова будет бояться потерять тебя.       — Но я здесь, – прошептал Флауи. — Я здесь. Я не ухожу. Я буду рядом с ним, всегда. Почему он не может этого принять?       — Он должен принять это сам, – сказала Альфис. — Никто не может заставить его, только время и твоё терпение.       Флауи поднял голову, его чёрные глаза были красными от слёз, а белые зрачки мерцали в свете кристаллов.       — Я буду ждать, – сказал он. — Я буду ждать столько, сколько потребуется, даже если это займёт всю мою жизнь. Даже если он никогда не примет меня. Я буду рядом. Потому что я – его сын и я люблю его. Даже если он не любит меня.       Альфис обняла его и они сидели под деревом, пока кристаллы не начали светлеть, и новый день не засиял над подземельем. В тронном зале Азгор сидел один, глядя на пустой трон, и чувствовал, как внутри него что-то умирает. Он не знал, что – надежда, любовь, что-то ещё. Он просто сидел и смотрел в пустоту.       «Ты – ошибка», – сказал он своему сыну.       «Ты – ничто».       И он не мог простить себя за эти слова. Но он не мог и признать правду, потому что признать правду означало признать, что его сын жив, а если его сын жив, значит, он не защитил его, не спас его. Снова.       Он не мог вынести этой мысли.       Прошло четыре года с того дня, как Флауи стал придворным шутом. За это время Подземелье изменилось, не физически, кристаллы всё так же светили, замок всё так же стоял на своём месте, монстры всё так же жили своими жизнями, но изменилась атмосфера. Тьма, которая окутала дворец после смерти Азриэля и Чары, начала рассеиваться. Медленно, почти незаметно, но она уходила.       И в этом была заслуга шута.       Флауи стал душой двора, он появлялся на каждом мероприятии, на каждом балу, на каждом приёме. Он был везде, смеющийся, танцующий, жонглирующий, падающий и встающий с такой грацией, что даже самые угрюмые монстры не могли сдержать улыбку. Азгор, который годами не покидал тронный зал, начал выходить. Сначала редко, на несколько минут, чтобы посмотреть на выступление шута. Потом чаще – на часы. Потом он начал присутствовать на всех балах, которые Флауи убедил его устроить.       — Ваше величество, – говорил Флауи, кланяясь с улыбкой, которая была шире, чем он чувствовал. — Люди скучают, они хотят радоваться. Они хотят танцевать. Они хотят забыть о своих печалях. Позвольте мне подарить им этот праздник.       И Азгор позволял.       Он начал видеть в шуте не просто развлечение, а советника, друга, того, кому можно доверять. Он звал его в свой кабинет, спрашивал совета по государственным делам, обсуждал с ним законы и указы.       — Ты думаешь, я правильно поступаю? – спрашивал Азгор, глядя на бумаги.       — Ваше величество, – отвечал Флауи, скрестив руки на груди и улыбаясь. — Я всего лишь шут. Что я могу знать о правлении?       — Ты можешь знать правду, – говорил Азгор. — Ты всегда говоришь её, даже когда она горькая. Даже когда она мне не нравится, ты единственный, кто не боится меня.       Флауи опускал глаза, внутри него всё сжималось от боли, когда он слышал эти слова. Он знал, что его отец не знает правды, что он видит в нём только шута, но он не мог сказать. Не сейчас. Не тогда, когда их отношения только начали налаживаться.       — Я говорю правду, потому что я дурак, – говорил он. – А дуракам всё прощается.       — Может быть, – отвечал Азгор. — Но я не прощаю тебя. Я просто ценю тебя. Ты лучший шут, который когда-либо был при моём дворе.       Флауи улыбался и глотал слова, которые хотел сказать. «Я твой сын. Ты должен знать. Ты должен принять меня».       Но он молчал.       Балы стали частью жизни Подземелья. Флауи танцевал на каждом из них, его движения были лёгкими, изящными, как у кошки. Он кружился в вальсе с придворными дамами, с дочерьми знатных монстров, с теми, кто осмеливался пригласить его. Они флиртовали с ним с помощью вееров, открывали и закрывали их, намекая на свои чувства. Они улыбались ему, касались его руки, шептали комплименты.       — Вы так грациозны, господин шут, – говорили они. — Вы танцуете лучше всех в подземелье.       — Я всего лишь шут, – отвечал он, улыбаясь. — Моя работа делать людей счастливыми.       Но внутри него всё было пусто. Он ненавидел эти балы. Ненавидел эти улыбки. Ненавидел этих женщин, которые смотрели на него как на игрушку, как на диковинку, как на развлечение. Они не знали его настоящего лица. Они не знали его боли. Они видели только маску яркую, смеющуюся, беззаботную. И только одна девушка оставалась в его мыслях.       Чара.       Её образ жил в нём. Он помнил её улыбку, её смех, её красные глаза, которые смотрели на него с такой любовью, что ему казалось, будто он может согреться. Он помнил, как она пила шоколад по утрам. Как она рисовала его портреты. Как она умирала у него на руках.       — Я люблю тебя, – шептал он в пустоту, когда оставался один. — Я всегда буду любить тебя, даже когда никто не будет любить меня.       Он взял альбом, который ему подарили на день рождения – его, шута, а не Азриэля. Он начал рисовать. Сначала плохо, неумело, как ребёнок, но он помнил, как Чара учила его. Он помнил её руку, которая направляла его кисть. Он помнил её голос, который объяснял, как передать свет и тень. Он рисовал её, только её. Её глаза, волосы, улыбку. Он рисовал её в лютиках, в саду, у реки. Он рисовал её такой, какой запомнил: живой, тёплой, настоящей. Альбом стал его тайной. Он хранил его под кроватью, в старой шкатулке, и доставал только ночью, когда никто не видел.       «Я не могу забыть тебя, – думал он, глядя на свои рисунки. — И я не хочу. Ты единственное, что у меня осталось. Единственное, что напоминает мне, что я был когда-то настоящим».       У него были моменты, когда он никому не был нужен. Когда Азгор уходил в свои покои, когда балы заканчивались, когда двор погружался в сон, Флауи оставался один. Он уходил в маленькую комнату в башне, садился у открытого окна и смотрел на кристаллы. В такие моменты он доставал трубку.       Он научился курить у старых слуг, тех, кто шептался в углах и прятался от глаз короля. Табак в Подземелье был редким, дорогим, но Флауи находил способ достать его. Он набивал трубку, зажигал её и делал глубокую затяжку. Дым клубился вокруг него, поднимался к потолку и таял в воздухе.       «Она бы не одобрила, – думал он о Чаре. — Она бы сказала, что это вредно. Что я убиваю себя. Но я уже мёртв.».       Он сидел так часами, глядя на кристаллы, и думал о своей жизни. О том, как он стал тем, кем стал. О том, как он потерял себя. О том, что он никогда не сможет вернуться к тому, кем был.       Иногда к нему приходили слуги. Они приносили еду, воду, приглашения на балы. Он улыбался им, благодарил, отправлял обратно. И снова оставался один.       «Ты не должен быть один, – говорил он себе. — Ты должен быть сильным. Ты должен быть шутом. Ты должен быть тем, кого они хотят видеть».       Но внутри него всё кричало от боли.       Однажды Флауи заметил, что кто-то тайно заботится о нём.       Это началось с мелочей, утром, когда он просыпался, на его столе появлялся горячий завтрак. Вкусный, сытный, приготовленный с любовью. Флауи сначала думал, что это Альфис. Но однажды он спросил её, и она покачала головой.       — Я не приносила тебе еду, – сказала она. — Я думала, это ты сам готовишь.       — Я не умею готовить, – ответил Флауи.       Он начал замечать другие вещи. Его комната всегда была чистой, кто-то убирал её, пока он был на балу. Его одежда была аккуратно сложена и выглажена, иногда на его подушке лежали цветы, те самые лютики, которые он так любил.       — Кто это делает? – спросил он у слуг.       — Мы не знаем, господин шут, – отвечали они, опуская глаза. — Может быть, кто-то из придворных дам.       Но Флауи знал, что это не дамы. Это было что-то другое. Более личное. Более тёплое.       Однажды, когда он возвращался в свою комнату поздно ночью, он увидел её.       Ториэль.       Она стояла у двери его комнаты, держа в руках поднос с горячим супом. Увидев его, она вздрогнула и попыталась уйти, но Флауи остановил её.       — Госпожа, – сказал он. — Это вы. Всё это время – вы.       Ториэль замерла. Она повернулась к нему, и в её глазах была боль, смешанная с любовью.       — Я знаю, кто ты, – сказала она. — Я знаю, что ты – мой сын. Азриэль.       Флауи не мог дышать.       — Вы знали, – прошептал он. — Всё это время.       — Я знала, – ответила Ториэль. — С того самого момента, как Альфис привела тебя в замок. Я чувствовала это: Твою боль, твою любовь.       Она шагнула к нему, поставила поднос на пол и протянула руки.       — Я хотела подойти к тебе, – сказала она. — Я хотела обнять тебя, сказать тебе, что я люблю тебя, что я всегда любила тебя, но я боялась. Боялась, что Азгор узнает. Боялась, что он сделает тебе больно. Боялась, что потеряю тебя снова.       Флауи смотрел на неё и слёзы текли по его щекам.       — Мама, – прошептал он.       Он упал в её объятия, тёплые, мягкие, пахнущие корицей и старой бумагой, те же объятия, которые он помнил из детства.       — Я так скучал по тебе, – сказал он. — Я так хотел, чтобы ты узнала меня.       — Я всегда знала, – ответила Ториэль, гладя его по волосам. — Я всегда знала, что ты вернёшься. Я ждала тебя.       Она взяла его за руку и отвела в его комнату, усадила на кровать. Положила тарелку с супом на столешницу.       — Ешь, – сказала она. — Ты слишком худой. Тебе нужно набрать силы.       Флауи ел, и слёзы текли по его щекам. Он не мог поверить, что она знала, что она ждала. Что она любила его, даже в этом чужом теле.       — Почему вы не сказали отцу? – спросил он. — Почему вы не сказали ему, кто я?       — Потому что он не готов, – ответила Ториэль. — Он потерял слишком много. Он боится снова полюбить и снова потерять. Я жду, когда он будет готов и я молюсь, чтобы этот день наступил.       Флауи кивнул. Он понимал. Он тоже ждал. С того дня Ториэль заботилась о нём тайно. Она приносила ему еду, поправляла его одежду, оставляла цветы. Они виделись ночами, когда никто не видел, и говорили о прошлом, о будущем, о том, что будет, когда Азгор наконец узнает правду. Но внутри Флауи росла горечь. Он начал видеть в заботе матери жалость. Она жалела его. Все жалели его. Никто не видел в нём сына, наследника, принца. Только несчастное создание, которому нужно помочь.       — Я не хочу, чтобы меня жалели, – сказал он однажды Альфис. — Я хочу, чтобы меня принимали, чтобы видели во мне того, кем я был, а не того, кого нужно спасать.       — Твоя мать не жалеет тебя, – ответила Альфис. — Она любит тебя. Это разные вещи.       — Я не чувствую разницы, – ответил Флауи.       Шли годы.       Флауи взрослел. Ему было уже девятнадцать, когда он впервые посмотрел на себя в зеркало и не узнал себя. Он больше не был тем тощим, неуклюжим созданием, которое выросло из цветов. Он стал крепче. Плечи расправились, на руках появились мышцы, которые он наработал фехтованием и борьбой. Он научился владеть мечом так хорошо, что даже Азгор заметил это.       — Ты умеешь фехтовать, – сказал король однажды, наблюдая, как Флауи тренируется в саду.       — Я шут, – ответил Флауи, улыбаясь. — Я должен уметь всё, иначе я буду скучным.       — Ты не скучный, – сказал Азгор. — Ты никогда не был скучным.       Он научился играть на нескольких музыкальных инструментах: на лютне, на флейте, на арфе. Он пел на балах, сочинял стихи, которые читал при дворе. Он был гибким, ловким, изящным, его движения стали плавными, как у танцора. Он научился бороться, не для того, чтобы побеждать, а чтобы быть зрелищным. Он падал, вставал, снова падал и снова вставал, и зрители аплодировали. Он научился говорить правду, когда никто не смел. Он говорил Азгору то, что никто не говорил о его ошибках, о его гневе, о его слепоте. И Азгор слушал, потому что знал, шут не боится.       — Ты единственный, кто говорит мне правду, – говорил король.       — Это потому, что я дурак, – отвечал Флауи. – Дуракам всё прощается.       Но внутри него всё было пусто.       Он курил всё чаще. Трубка стала его единственным утешением, когда он оставался один. Дым клубился вокруг него, окутывал его, прятал его от мира.       «Ты живёшь чужой жизнью, – думал он. — Ты носишь чужое лицо. Ты смеёшься чужим смехом. Ты – никто. Ты – просто шут. Ты – просто цветок. Ты – ошибка».       Но он продолжал, потому что это было его предназначение, быть рядом с отцом, ждать, когда тот примет его, надеяться, что однажды он увидит правду. И он ждал. Год за годом. Бал за балом. Улыбка за улыбкой.       — Ты устала, – сказала однажды Ториэль, глядя на него с тревогой. — Ты не можешь продолжать так вечно.       — Я могу, – ответил Флауи. — Я буду продолжать, пока он не увидит меня. Пока он не примет меня. Пока я не умру снова.       Ториэль обняла его и Флауи позволил ей, потому что это было единственное тепло, которое у него осталось.       Флауи знал, что он красив. Он видел это по взглядам придворных дам. Они смотрели на него с восхищением, с желанием, с той жадностью, которая была так чужда ему. Они приглашали его на танцы, касались его руки веером, шептали слова, которые должны были звучать соблазнительно.       — Господин шут, – говорили они, открывая и закрывая веера в ритме. — Вы так загадочны. Мы так хотим узнать вас поближе.       — Я не загадочный, – отвечал он, улыбаясь. — Я просто глупый. Но они не отставали. Они засыпали его комплиментами, приглашали на ужины, посылали записки с признаниями. Они видели в нём не шута, а загадку, которую хотели разгадать. Он танцевал с ними, потому что это было его работой. Он дарил им улыбки, потому что это было его ролью. Он флиртовал с ними, потому что это было ожидаемо. Но внутри него всё было пусто.       — Я не хочу вас, – говорил он им во сне. — Я не хочу никого из вас. Я хочу только её.       Его мысли всегда возвращались к Чаре. К её красным глазам. К её улыбке. К тому, как она смотрела на него с любовью, с верой, с надеждой.       Она была единственной, кого он хотел. И она была мертва.       Один раз он почти сдался.       Это было на балу, в честь какого-то праздника, которого Флауи не помнил. Одна из дам, молодая, красивая, настойчивая пригласила его в сад. Её звали Изабелла, она была дочерью одного из знатных монстров, с длинными чёрными волосами, на коже местами были чешуйки, между пальцами перепонки, уши похожи на плавники и зелёные глаза, которые смотрели на него с откровенным желанием. Он пошёл за ней, потому что не мог отказать. Потому что это было частью его роли. Потому что, может быть, в глубине души, он хотел почувствовать что-то, что угодно, кроме пустоты. Она привела его в свою комнату: роскошную, с балдахином над кроватью и горящими свечами. Она не говорила ни слова. Просто смотрела на него своими зелёными глазами и медленно расстёгивала платье. Шёлк упал на пол, открывая её тело: белое, изящное, с чешуйками, с полной грудью и узкой талией.       — Иди ко мне, – прошептала она, протягивая руки.       Флауи стоял, глядя на неё. Внутри него ничего не шевелилось. Ни желания, ни страсти, ни даже любопытства. Только пустота, та самая пустота, которая стала его спутницей в последние годы.       «Ты хочешь её?» – спросил он себя.       «Нет», – честно ответил голос внутри. — «Но ты должен попытаться. Ты не можешь жить в прошлом вечно. Чара мертва, а ты жив. Хотя бы попробуй».       Он начал раздеваться. Медленно, без желания, но с решимостью. Сначала он снял колпак с бубенцами, положил на стул. Потом – бордовый комзол, который стал его второй кожей. Остался в одной рубашке, затем снял и её. Изабель смотрела на его тело: крепкое, мускулистое, но всё ещё изящное, с острыми скулами и бледной кожей. На его груди не было шрамов, только гладкая поверхность, как у статуи.       — Ты красивый, – прошептала она. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя.       Она подошла к нему, обвила руками его шею, прижалась всем телом. Её губы нашли его, и он ответил механически, без страсти, но с вежливостью, с которой он делал всё.       — Ты такой напряжённый, – сказала она, проводя пальцами по его спине. — Расслабься. Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо.       — Я чувствую себя хорошо, – солгал он, улыбаясь той самой улыбкой, которую носил как маску.       Они легли на кровать. Она была сверху, целовала его шею, грудь, живот. Её руки скользили по его телу, но Флауи чувствовал только лёгкое раздражение. Он не хотел этого. Он хотел, чтобы она ушла, но он не мог сказать ей. Не мог признаться, что не чувствует ничего.       — Ты не возбуждён, – заметила она с удивлением, касаясь его паха. — Я делаю что-то не так?       — Нет, – ответил он. — Всё в порядке. Просто... я устал. Бал был долгим.       — Я помогу тебе забыть об усталости, – прошептала она, улыбаясь. — Просто лежи и расслабься.       Она опустилась вниз, взяла его член в рот. Тёплый, влажный, настойчивый. Она работала языком, губами, пыталась пробудить в нём желание. Её голова двигалась ритмично, и она издавала тихие, довольные звуки, которые должны были его возбудить. Флауи лежал, закрыв глаза, и чувствовал только механические движения, только влагу и тепло, которые не проникали внутрь его ледяной души. Он пытался сосредоточиться на ней, на её чёрных волосах, на её зелёных глазах, на её теле, которое прижималось к нему. Но внутри него ничего не откликалось.       — Тебе не нравится? – спросила она, поднимая голову. В её голосе слышалась обида.       — Нравится, – солгал он. — Просто... мне нужно больше времени.       — Я дам тебе время, – сказала она. — Я дам тебе всё время, которое нужно.       Она легла рядом с ним, начала целовать его шею, плечи, грудь. Её руки скользили по его телу, касались его сосков, спускались к животу. Она была настойчивой, но мягкой, старалась угодить ему.       — Расскажи мне, что ты любишь, – сказала она, шепча ему в ухо. — Что тебя заводит. Что ты хочешь сделать со мной.       — Я... – Флауи замялся. — Я не знаю. Я не думал об этом.       — Тогда позволь мне делать всё, – сказала она, улыбаясь. — Я хочу, чтобы ты чувствовал себя хорошо. Я хочу, чтобы ты забыл обо всём.       Она снова спустилась вниз, взяла его член в рот. На этот раз она была более настойчивой, более агрессивной. Её язык работал быстро, её губы сжимались вокруг него, её пальцы гладили его яички. Она хотела его. Она хотела, чтобы он хотел её. Флауи закрыл глаза. Он пытался представить что-то, что угодно, что могло бы вызвать в нём желание. Но его разум был пуст. Только пустота, холод, безразличие.       — Ничего не происходит, – сказала она, поднимая голову. В её голосе звучало разочарование. — Я не могу тебя завести.       — Это не твоя вина, – сказал он. — Я просто... я не могу.       — Я хочу, чтобы ты мог, – сказала она, садясь на него верхом. — Я хочу, чтобы ты чувствовал меня. Я хочу, чтобы ты хотел меня.       Она начала тереться о его член своей влажной промежностью. Медленно, ритмично, с той настойчивостью, которая была почти отчаянной. Она двигалась на нём, пытаясь передать ему своё возбуждение, своё желание, свою страсть.       — Чувствуешь, какая я мокрая? – прошептала она. — Чувствуешь, как я хочу тебя? Как я хочу, чтобы ты вошёл в меня? Как я хочу, чтобы ты трахнул меня?       — Я чувствую, – ответил он, хотя на самом деле не чувствовал ничего. Только влагу на своём члене, которая была чужой, не его.       — Тогда дай мне почувствовать тебя, – сказала она. — Возьми меня. Сделай это.       Она продолжала тереться о него, но его член не вставал. Он был мягким, безжизненным, как у мёртвого.       — Почему? – спросила она, в её голосе звучала обида. — Почему ты не хочешь меня?       — Я хочу, – солгал он. — Я просто... я не могу.       — Тогда я помогу тебе, – сказала она, сползая с него. — Ляг на живот.       Она легла на него сверху, начала массировать его спину, его плечи, его ягодицы. Её руки скользили по его телу, пытались пробудить в нём желание. Она целовала его спину, его шею, его уши.       — Ты такой красивый, – шептала она. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя. Как я хочу, чтобы ты кончил для меня. Как я хочу, чтобы ты был моим.       Флауи лежал неподвижно, чувствуя, как её руки и губы скользят по его телу. Он ненавидел себя за то, что не мог ответить на её страсть. Он ненавидел себя за то, что был пустым. Что не мог быть нормальным. Что не мог хотеть её так, как она хотела его. Но вдруг, как прорыв, образ Чары заполнил его сознание. Он вспомнил её улыбку, её красные глаза, её руки, которые лежали в его руках, когда она умирала, её голос, когда она говорила «я люблю тебя», её тело, которое он помнил до мельчайших деталей: хрупкое, бледное, с тонкими ключицами и синими венами и внутри него что-то загорелось.       Он перевернулся, схватил Изабель за бёдра, притянул к себе. Его член встал мгновенно, твёрдый, готовый, пульсирующий.       — Да, – прошептала она, чувствуя это. — Да, вот так.       Она оседлала его, направила его член в себя, и он вошёл в неё. Глубоко, жадно, с той страстью, которую он не чувствовал годами.       — О да, – выдохнула она, начиная двигаться. — Да, это так хорошо.       Флауи не отвечал. Он смотрел на неё, на её зелёные глаза, на её чёрные волосы, но видел только Чару, её лицо накладывалось на лицо Изабель, её голос звучал в его ушах, её тело двигалось на его члене.       — Ты такая красивая, – прошептал он, и его голос был хриплым от страсти. — Ты всегда была такой красивой. Я помню тебя. Я помню каждый сантиметр твоего тела. Я помню, как ты пахла шоколадом и лютиками. Я помню, как ты смеялась, когда я говорил глупости. Я помню, как ты смотрела на меня, когда умирала. Ты смотрела на меня, и я знал, ты любишь меня. Ты любишь меня так, как никто никогда не будет любить.       — Да, – ответила Изабель, думая, что это для неё. — Я люблю тебя. Я всегда буду любить тебя.       — Я тоже люблю тебя, – прошептал Флауи. — Я люблю тебя, Чара.       Изабелла замерла.       Её тело остановилось. Её глаза расширились. Она смотрела на него с удивлением, которое постепенно превращалось в боль.       — Чара? – переспросила она. — Ты назвал меня Чарой?       Флауи открыл глаза. Посмотрел на неё, на её зелёные глаза, на её лицо, которое исказилось от обиды. И вдруг понял, что он наделал.       — Это... это имя, – сказал он, пытаясь найти слова. — Это просто...       — Ты назвал меня именем другой женщины, – сказала она, и её голос был холодным, как лёд. — Пока мы занимались любовью. Пока ты был во мне. Ты думал о ком-то другом.       — Нет, – начал он. — Я не хотел...       — Ты не хотел? – перебила она, сползая с него и заворачиваясь в простыню. — Ты был во мне, ты кончал в меня, и ты назвал меня чужим именем. Ты использовал меня. Ты использовал моё тело, чтобы представить кого-то другого.       — Это не так, – сказал Флауи, чувствуя, как его лицо заливает краска. — Я просто...       — Просто что? – её голос стал громче. — Просто случайно произнёс имя той, кого любишь? Той, кого хочешь? Той, которая не я?       — Ты не понимаешь, – сказал он, пытаясь встать и натянуть одежду. — Она... она умерла. Она умерла много лет назад. Я не могу забыть её. Я не могу перестать любить её. Я пытался. Я хотел быть с тобой. Я хотел почувствовать что-то. Но я не могу. Я не могу никого любить, кроме неё.       — И ты думал, что я должна принять это? – спросила Изабель, и слёзы потекли по её щекам. – Ты думал, что я соглашусь быть просто заменой? Просто телом, которое ты можешь использовать, когда хочешь забыться?       — Нет, – сказал он. — Я не хотел...       — Убирайся! – закричала она. — Убирайся, шут! И больше никогда не приближайся ко мне! Ты – чудовище! Ты – ошибка! Ты – никто! Ты просто пустота, которая хочет заполнить себя чужими жизнями!       Флауи стоял, глядя на неё. Слова ударяли его, как пощёчины. «Чудовище. Ошибка. Никто. Пустота». Он слышал их от отца. Он слышал их от себя. Теперь – от неё.       — Прости, – сказал он тихо. — Я не хотел причинить тебе боль.       — Ты причинил, – сказала она, отворачиваясь. — Ты причинил мне боль. И ты никогда не сможешь это исправить.       Флауи оделся. Молча. Быстро. Он вышел из комнаты, оставив её лежать на кровати в слезах. Он шёл по коридору и чувствовал, как внутри него умирает последняя надежда.       «Ты не можешь быть нормальным, – думал он. — Ты не можешь любить никого, кроме неё. А она мертва. И ты останешься один навсегда».       С годами Флауи заметил, что не только женщины обращают на него внимание. Иногда, на балах, он ловил на себе взгляды мужчин. Некоторые из них были откровенными, полными желания, которое они не скрывали. Другие, завуалированными, скрытыми за вежливыми улыбками и комплиментами. Однажды, когда он танцевал с одной из дам, его пригласил молодой аристократ.       — Господин шут, – сказал он, кланяясь. — Вы танцуете так изящно. Мне бы очень хотелось попробовать потанцевать с вами.       — Я танцую только с женщинами, – ответил Флауи, улыбаясь той самой маской.       — О, – сказал аристократ, и в его глазах промелькнула обида. — Я понимаю. Простите, если я вас смутил.       — Вы не смутили меня, –сказал Флауи. — Я просто... я не танцую с мужчинами.       — Жаль, – сказал аристократ. — Вы так красивы. Я бы хотел увидеть вас ближе. Может быть, однажды вы передумаете.       Флауи ничего не ответил. Он просто ушёл, чувствуя, как его лицо заливает краска. Но мысли о том, что мужчины тоже могли хотеть его, остались. Он начал замечать, как некоторые из них касались его руки, когда говорили. Как они смотрели на него, когда думали, что он не видит. Как они шептали ему комплименты, которые могли бы быть двусмысленными.       — Я не могу этого принять, – сказал он однажды Альфис. — Я не могу быть тем, кого хотят все. Я хочу быть тем, кого хотела только она.       — Она умерла, – мягко сказала Альфис. — Ты должен жить дальше.       — Я не могу, – ответил он. — Я не хочу.       И он продолжал жить в своей маске, в своей пустоте, в своей боли. Ждать, когда отец примет его. Ждать, когда боль уйдёт. Ждать, когда он сможет снова увидеть Чару. Но он не знал, что эта встреча уже близка.       Флауи взрослел, и вместе с ним росла его горечь. Та лёгкая, почти детская надежда, которая теплилась в нём в первые годы при дворе, постепенно угасала, сменяясь холодной, колючей пустотой. Он всё ещё был шутом, смеющимся, танцующим, развлекающим короля. Но теперь его улыбка стала острее, слова язвительнее, а в глазах – чёрных, бездонных появился тот самый холодный блеск, который заставлял придворных отводить взгляды. Он стал чёрствым. Не сразу. Сначала это были мелкие колкости в адрес слуг, которые недостаточно быстро подавали ему еду. Потом язвительные замечания в адрес дам, которые слишком навязчиво флиртовали с ним. Потом – холодное безразличие к тем, кто пытался приблизиться к нему.       — Ты изменился, – сказала однажды Альфис, глядя на него с тревогой. — Ты стал злее.       — Я стал честнее, – ответил Флауи, затягиваясь трубкой. — Раньше я улыбался, когда хотелось плакать. Теперь я просто не улыбаюсь.       — Это нечестность. Это сдача.       — Может быть, – сказал он, выпуская дым в потолок. — Но мне так легче.       Он больше не пытался быть добрым. Он больше не пытался нравиться. Он просто существовал, как тень при троне, как игрушка в руках короля, как пустота, которая притворяется человеком. Единственным, кто ещё мог пробить его броню, была Ториэль. Она продолжала заботиться о нём тайно, приносила еду, поправляла одежду, оставляла цветы. Но Флауи начал видеть в этом не любовь, а жалость. Он стал раздражаться на её заботу, на её попытки приблизиться к нему.       — Я не нуждаюсь в твоей жалости, – сказал он однажды, когда она принесла ему тёплый ужин.       — Это не жалость, – ответила Ториэль, и в её голосе была боль. — Это любовь. Я люблю тебя, сын мой.       — Ты любишь призрак, – сказал он, отворачиваясь. — Ты любишь того, кого больше нет. А я просто цветок, который вырос на его могиле.       Ториэль заплакала, но Флауи не обернулся. Он уже не умел утешать.       Отношения с Сансом стали ещё одной раной, которая не заживала. Они никогда не были близкими друзьями, слишком разными были их характеры. Но раньше между ними было что-то похожее на уважение. Теперь же это уважение превратилось в холодную вражду.       — Ты стал высокомерным, – сказал Санс однажды, когда они встретились в коридоре. — Ты смотришь на всех свысока, будто ты лучше нас.       — Я не смотрю свысока, – ответил Флауи, улыбаясь той холодной улыбкой, которая стала его второй маской. — Я просто вижу то, что вы не видите. Вашу глупость, вашу слепоту, вашу никчёмность.       — А ты, значит, видишь всё? – усмехнулся Санс.       — Я вижу достаточно, чтобы понять, что ты – никто, Санс. Просто никто. Как и все вы.       Это было началом.       Они начали спорить, сначала тихо, потом громче. Споры переросли в ссоры, ссоры – в открытые столкновения. Флауи был сильнее. Он был гибким, ловким, быстрым. Он научился фехтовать и бороться за годы при дворе. Санс был умным, но физически слабее. Он не мог противостоять ярости, которая кипела в Флауи. Всё началось с того, что Санс в очередной раз попытался образумить его, напомнить о том, кем он был раньше.       — Ты – Азриэль, – сказал Санс. — Ты был добрым. Ты любил всех. Ты хотел мира.       — Азриэль мёртв, – ответил Флауи, и в его голосе зазвенел металл. — Его убили. Так же, как убили Чару. И я не он. Я – цветок, который вырос на его могиле. И я не хочу быть добрым. Я хочу быть сильным.       — Ты путаешь силу с жестокостью.       — А ты путаешь доброту с трусостью.       Слова переросли в крик, крик —/– в драку. Флауи был быстрее. Он схватил Санса за шиворот, прижал к стене. Его чёрные глаза горели белым огнём, а лицо исказилось от ярости.       — Ты ничего не знаешь, – прошипел он. — Ты не знаешь, каково это быть созданным из праха. Ты не знаешь, каково это – быть отвергнутым отцом. Ты не знаешь, каково это любить и потерять.       — Я знаю, – сказал Санс спокойно. — Я потерял Гастера. Я потерял твою мать, когда она ушла в башню. Я потерял многое. Но я не стал жестоким.       — Значит, ты просто слабый.       Флауи ударил его. Удар был сильным, но не смертельным. Санс упал на пол, вытирая кровь с разбитой губы.       — Ты не должен был этого делать, – сказал он тихо.       — Я делаю то, что хочу, – ответил Флауи, разворачиваясь и уходя.       Их столкновения продолжались. Флауи избивал Санса, иногда тихо, почти по-дружески, иногда громко, с криками и угрозами. Атмосфера между ними была как у Арлекино и Пьеро — один издевается, другой терпит. Один смеётся, другой молчит. Но внутри Флауи, в самой глубине его души, что-то кричало. Кричало, что это неправильно. Что он не должен так поступать. Что Азриэль никогда бы не ударил друга. Он заглушал этот голос. Заглушал яростью, горечью, холодом.       Пока в Подземелье Флауи превращался в тень самого себя, на поверхности росла Фриск. Она была совсем не похожа на Чару. Там, где Чара была тихой и замкнутой, Фриск была громкой и активной. Там, где Чара предпочитала книги и тишину, Фриск предпочитала беготню и приключения. Она была пацанкой, настоящей сорвиголовой. В пять лет она разбила коленку, пытаясь перелезть через забор. В семь – сломала руку, упав с дерева. В десять – ввязалась в драку с мальчишками, которые дразнили её за то, что она девчонка.       — Ты должна быть леди, — говорила её мать, вздыхая, когда Фриск возвращалась домой в очередной раз с синяками и ссадинами.       — Я не хочу быть леди, – отвечала Фриск, улыбаясь. — Я хочу быть собой.       — Но ты принцесса. Ты должна править.       — Я буду править, – говорила Фриск. — Но по-своему.       Отец обожал её. Он души не чаял в своей дочери, той самой, которая едва не умерла при рождении, а потом вдруг ожила, словно по волшебству. Он баловал её, дарил подарки, позволял всё, что она хотела.       — Она мой свет, – говорил он придворным. — Моя надежда. Моё будущее.       Джулия была рядом с ней всегда. С самого детства она была фрейлиной Фриск, её тенью, её поддержкой, её самым близким человеком. Они росли вместе. Играли в саду, читали книги, убегали от гувернанток. Джулия была тихой и спокойной, в отличие от Фриск, которая была энергичной и неуёмной. Она всегда следила за тем, чтобы Фриск не поранилась слишком сильно, всегда была готова помочь, всегда была рядом. По мере того как они взрослели, чувства Джулии к Фриск менялись. Это началось незаметно, когда Джулия смотрела на Фриск и замечала, что та красивая. Что её янтарные глаза светятся, когда она смеётся. Что её каштановые волосы блестят на солнце. Что её фигура постепенно становится более женственной, более соблазнительной. Фриск не была худой, как Чара. У неё было здоровое, крепкое тело с округлыми бёдрами, с красивой грудью, с талией, которая притягивала взгляды. По мере того как она взрослела, её фигура становилась всё более аппетитной и сексуальной. Даже в простых платьях она выглядела так, что придворные мужчины начинали смотреть на неё с интересом, когда она проходила мимо.       — Ты прекрасна, – сказала однажды Джулия, и её голос дрогнул.       — Ты тоже, – ответила Фриск, не понимая глубины её чувств. — Мы обе красивые.       — Нет, – прошептала Джулия, когда Фриск отвернулась. — Ты одна такая.       Она любила Фриск. Любила тайно, глубоко, отчаянно. Она не могла признаться, потому что знала, Фриск не поймёт. Не сейчас. Может быть, никогда. Джулия ухаживала за ней, приносила еду, когда та болела, укрывала одеялом, когда та засыпала в библиотеке, расчёсывала её волосы после долгих прогулок. Она заботилась о Фриск так, как могут заботиться только те, кто любит по-настоящему.       — Почему ты такая добрая ко мне? – спросила однажды Фриск.       — Потому что ты – моя подруга, – ответила Джулия. — И я хочу, чтобы ты была счастлива.       — Ты лучшая, – сказала Фриск, обнимая её. — Ты моя самая лучшая подруга.       Джулия обняла её в ответ. И внутри неё всё плакало от любви, которую она не могла выразить.       Так шли годы.       В Подземелье Флауи становился всё более чёрствым. Он продолжал быть шутом, продолжал быть советником, продолжал быть сыном, которого никто не признавал. Но внутри него росла пустота, которую он заполнял яростью и болью. Он избивал Санса, потому что тот напоминал ему о том, кем он был. Он смеялся над придворными, потому что они были слабыми. Он курил трубку, потому что это помогало ему не чувствовать.       — Ты погибаешь, – сказала ему однажды Альфис.       — Я уже погиб, – ответил он. — Я просто жду, когда это закончится.       На поверхности Фриск взрослела, не зная о своей настоящей судьбе. Она была принцессой, которую любили, которой восхищались, которую хотели. Она была счастлива, не подозревая о том, что когда-нибудь она упадёт в ту самую дыру, которая изменит всё. Джулия любила её. Любила молча, терпеливо, надеясь, что однажды Фриск откроет глаза и увидит её не как подругу, а как женщину. Но Фриск была слепа. Она видела только дружбу. Только тепло. Только поддержку. И время шло. Год за годом. Жизнь за жизнью.