Мать и Мачеха

Стоило Тоджи Фушигуро покинуть этот бренный мир, как Дзэнины вовремя подсуетились и протянули свои щупальца к мальчишке. Они не просто его приватизировали, они за него заплатили. Отрабатывать теперь должен. Мальчишка, правда, с этим был не согласен: лягался, кусался, толкался, оказывал всяческое сопротивление. До тех пор, пока... – И не стыдно вам? Не можете справиться с каким-то сопляком, – раздражённый голос вспорол пространство и самого Мегуми, привлекая его внимание. – Рот закрой, Наоя, – рявкнул Джиничи. Он был старше и задиристость младшего сына Наобито злила его, оскорбляла. – А не надо меня затыкать, – фыркнул юный господин, задрав подбородок. – Или мне доложить батюшке, что ты мне хамишь? Джиничи промолчал, как говорят в народе: не трогай дерьмо – не будет вонять. У Мегуми взгляд, как репейник, цепучий. Смотрит исподлобья недружелюбно, недоверчиво на всех, кроме того крашенного подростка с серьгами в ухе, хоть и он тоже не вызывает доверия. Наоя смотрит на мальчишку надменно, длинные ресницы отбрасывают на щёки резные тени. Затем, некто «Наоя» обращается к нему: – Звать тебя... Мегуми? – затем брезгливо кривится. – Ну и имечко. Мегуми напрягся всем телом, готовый броситься отстаивать себя и своё «нормальное» имя, но Наоя глухо рассмеялся, присел перед ним на корточки, дабы быть с ним на одном уровне, наклонил голову и подпёр ладонью лицо, всматриваясь в него любопытным, кошачьим взглядом. – Ладно тебе, Мегуми, расслабься, здесь все свои. – Я вас всех не знаю, – буркнул Фушигуро. – Как это? – ахнул Наоя. – Неужели твой отец не посчитал нужным поведать тебе о своей семье? Эх, Тоджи, сколько проблем, сколько проблем... Услышав имя отца, Мегуми вдруг оживился, спросил: – А сам-то он где? Джиничи хотел было поведать мальчишке горькую истину, но Наоя не дал ему и слова сказать. – Твой отец больше не может о тебе заботиться, – твёрдо сказал Наоя. – Он доверил тебя своей семье, так что будь послушным ребёнком и не расстраивай нас. * Мегуми боялся выходить к «семье». Они всё ещё не внушали доверия. За ним заходил Наоя. Вообще-то, он любил долго церемониться и с кем-то возиться, но для сына Тоджи решил сделать исключение. Так сказать, почтить память выдающегося, но непризнанного Дзэнина. – А почему у папы другая фамилия? Наое было хотелось ответить что-то в стиле «потому что твой батя, оказывается, куколд», но не стал. – Видимо, он уж очень сильно любил твою мать. – Понятно, – вздохнул мальчик. – Значит вас он не очень-то и любил. – Собственно, как и его самого не очень жаловали, – огрызнулся в ответ Наоя, будто его уязвило то, что Тоджи ненавидел всех в клане одинакого сильно. Мегуми эти слова никак не приободрили, а только насторожили: – Зачем тогда было забирать меня, если у вас плохие отношения с папой? – Потому что тебя купили, Мегуми, поэтому поумерь свой пол и изволь подстроиться под местные правила, пока к тебе ещё относятся по-хорошему. * Наоя вынужденно пересёкся с Годжо с одной конкретной целью. Тот вызвал его в Токио и он сорвался, приехал, чтобы взглянуть во все имеющиеся глаза холоднокровного убийцы. Сатору пригласил его к себе, заварил чай без посторонней помощи, чем смутил Дзэнина, который привык, что быт – это обязанность всякой челяди. – Голоден? – гостеприимно поинтересовался Сатору. – Нет, – сухо отрезал Наоя, закидывая ногу на ногу. – Ближе к делу: зачем звал? – Ох, ну... на счёт мальчишки Фушигуро перетереть. Дзэнин вопросительно вскинул изящную бровь: – Ты и его ёбнуть решил? – Нет-нет! – растерялся маг с шестью бесстыжими глазами. – Что ты такое говоришь? Дело в том, что Фушигуро, вообще-то, передал своего сына мне. – Ну-с, кто не успел, тот опоздал, ничем не могу помочь, он – наш, – поднявшись со стула, он разгладил складки на своих хакама и махнул рукой на прощание. – Всего плохого. – Подожди, – осадил голосом Годжо. – Это же была его последняя просьба, неужели ты бы не хотел её исполнить? Наоя замер. Чёртов Годжо всегда знает, куда следует надавить. – Ты знаешь, я не имею таких полномочий, надо было поторапливаться, а не ворон считать, Сатору, твоя проблема в том, что ты ничего не делаешь своевременно. – Ты прав, – нехотя признал Годжо. – Поэтому я не прошу над ним полной опеки, позволь хотя бы видеться с ним. – Я подумаю, – хмыкнул Дзэнин. Последняя воля Тоджи – это был единственный аргумент, которым Сатору мог оперировать и который работал на все сто процентов, без всяких «но», благо Сатору не просил его прыгнуть выше головы и идти против родной семьи, а организовывать встречи он сможет, это в его власти. * – С тобой хочет познакомиться один человек, – тихо молвил Наоя, держась впереди на незначительном расстоянии от племянника. Фушигуро недовольно плёлся следом: после того как отец окончательно на него забил, он сразу стал всем нужен. Удивительно. – Что за человек? – буркнул Мегуми. – Годжо Сатору, – с безразличием изрёк Наоя. – Он... «Убил твоего отца.» Эти слова застряли непроходимым камнем в горле, который из себя было не вытошнить. Пришлось промолчать, но молчание это тоскливо осело в мозгах. Мегуми вопросительно взглянул на дядю, но не стал задавать лишних вопросов. В отличии от Дзэнин Наои, он был эмпатичным и интуитивно чувствовал, когда следует вовремя заткнуть рот. Этот Годжо Сатору оказался странным парнем: Приподняв очки, он присел перед ним на корточки и его голографически-синие огромные, как у совы глаза вперились прямо в его лицо. – О, а он похож на... Наоя опасно сощурился и прочистил горло. Сатору решил не договаривать, дабы не тревожить нанесённую членам этой семьи травму и просто спросил: – Ну и как тебе живётся с роднёй, малыш? – Кормят, поют, нормально, в принципе... – сдержанно ответил Мегуми. – Хорошо, – мягко обронил Сатору и потрепал мальчишку по волосам. – Надеюсь, мы подружимся. Мегуми слабо кивнул. Он всё ещё никому не доверял и смотрел на всех, как отлучённый от матери волчонок. Наоя в их взаимодействия не вмешивался. Либо стоял в стороне, либо рядом, но предпочитал молчать и только закатывать глаза на хлопковую мягкость в отношении Мегуми. Сатору казался Наое лицемерным куском дерьма, которого он вынужденно терпел, потому что на то была воля Тоджи, против неё не попрёшь. Но и Мегуми с Сатору раскрывался. Казалось бы, Сатору прекрасно справляется с мальчишкой, но Наоя злился. Злился и... завидовал. Тоджи признал Годжо Сатору, поэтому решил вверить ему своего сына. Этот факт уязвлял Наою, делал его незначительным, несостоятельным, непризнанным. И доказательством пренебрежения Тоджи – являлся Мегуми. Ребёнок с фамилией матери. – Дядя, ты обижаешься на меня? Мегуми чувствует абсолютно всё и это злит. Откровенно бесит! – Ни в коем случае, – холодно отсёк Наоя, взглянув на племянника с высоты своего роста. Мегуми сник. Дядя ему врал. * Разница между Наоей и Сатору была, как между днём и ночью. Между зимой и летом. Между тенью и светом. Пока Сатору учил его ездить на велике и дул на свежие раны на стёртых в кровь коленках. Дядя хуярил его деревянным мечом по голени, по рёбрам, по затылку, смотрел на него с презрением, изрекая со злобой: – Тормоз. Если Сатору кормил сладким, то Наоя – исключительно необходимым, чтобы набирать массу тела и укреплять мышцы. Если Сатору умел сочувствовать, то дядя... не умел. Мегуми вытирал кровь из носа, обильно льющуюся на татами и Наоя только кривил губы, отворачивался, дабы не видеть этот позор. Он не тренировал Мегуми, нет, тренировали его все другие. Наоя срывал на нём своё молчание. Ту правду, которая стянулась вокруг его горла удавкой. Правда, которую он не мог рассказать, потому что она уничтожит в первую очередь его самого. – Как тебе не стыдно было рождаться на свет таким... – Каким? – Фушигуро наградил дядю злым взглядом исподлобья. – Слабым. Не сказал, а клеймил племянника этим словом. Мегуми смотрел ему в спину, уперевшись ладонями в маты, затем уронил голову и сжал губы в тонкую полосу. Он был недоволен собой настолько, насколько им был недоволен Наоя. И ему хотелось оправдать возложенные на него ожидания. Обрести, наконец, семью, заслужить хорошее к себе отношение от кровных родственников. И пока он работал над собой, он делился с Сатору: – Дядя меня ненавидит. – Это неправда, – усмехнулся Годжо на выходе из комбини: себе он купил холодный чай в банке, а ребёнку – сок с трубочкой. – Он просто по-другому не знает, как показывать свои чувства. – Нельзя показывать то, чего нет, – буркнул Мегуми. – Там нет чувств. Это как встретить в лесу медведя и надеяться, что он не убьёт тебя, только потому что он умеет сопереживать. Также и с дядей, не человек, а зверь. Сатору почесал в затылке и ответил: – Мегуми, в нашей профессии быть чутким – смерти подобно, одни потери, если из-за каждого расстраиваться, так и свихнуться можно, так что, возможно, та тактика выживания, которая есть у твоего дяди – это норма? Мегуми пожал плечами, затем ответил: – Ему просто плевать. Он ни за кого не переживает и никого не любит. Все говорят, что он ненавидит женщин, но я смотрю и вижу, что он ненавидит всех: семью, тех, кого должен спасать, неважно, кого, будь то мужчина или женщина, взрослый или маленький. Неужели это нормально? – В мире, где вокруг тебя все постоянно гибнут – это нормально, нравится нам это или нет, – пригубив напиток из банки, мрачно произнёс Сатору. – Неужели это повод быть таким? Ты же другой... – не унимался Фушигуро. – Когда-то у меня были похожие взгляды, но они остались в прошлом, – признался Сатору. – Жизнь непредсказуема. Он сам ещё ребёнок, глядишь, повзрослеет, поумнеет, тогда изменится. Мегуми фыркнул: – Сомневаюсь. – А ты не сомневайся, – легко улыбнулся маг. – Просто наблюдай. Наоя, который всё это время шёл перед ними в наушниках, делал вид, что нихрена не слышит, на деле же, он слышал всё и чувствовал лишь лёгкое раздражение от того, что стал причиной обсуждения не в том ключе, в каком это было для него приемлемо. Расставаться с Сатору было тяжело. Мегуми чувствовал исходящую от него искренность, неравнодушие и тепло. Всё то, чего не наблюдалось в клане Дзэнин. Лишь девочки-близнецы, гонимые и отверженные, старались друг за друга держаться потому что больше ни на кого не могли положиться. Когда кровь брызнула из порванной губы, Мегуми сквозь туман перед глазами увидел, как во взгляде дяди промелькнула тень узнавания. Он метнулся к нему, обнял лицо ладонями и процедил жестокое: – Уж прости, сопляк, но пора бы уже развить в себе хоть какую-нибудь реакцию, а то ты так долго не протянешь. Доведя мальчишку до врача при клане, Наоя оставил мальчишку, так и не обернувшись напоследок.