Date A; Kintsugi

      Перелет из Сакраменто в Портленд прошел в тяжелом оцепенении. Самолет то и дело проваливался в воздушные ямы, и на каждой встряске мое сердце совершало болезненный толчок, отзываясь тупой болью где-то под ребрами. Я просто сидел, прижавшись лбом к холодному иллюминатору, и смотрел, как серая пелена облаков окончательно поглощает остатки калифорнийского солнца.       ​Отец сидел рядом, не поднимая головы. Он внимательно перечитывал какие-то документы, сравнивая и перебирая листы и заполняя поля. За все полтора часа мы не сказали друг другу и десяти слов. После случившегося в больнице я не могу пересилить себя и заговорить с ним. Судя по всему, он чувствует тоже самое. Он изредка бросал на меня короткий, оценивающий взгляд, словно проверял, не собираюсь ли я упасть в обморок прямо в кресле, а затем обратно возвращался к бумагам. ​      Выйдя из аэропорта Портленда мы без задержек забрали ключи от арендованного внедорожника. Дорога до интерната заняла еще около часа. Мы миновали границу штата, разделяющую город на две половины и пейзаж за окном сменился окончательно: вместо привычных пальм и выжженной травы потянулись бесконечные, мрачные хвойные леса. Чем глубже мы заезжали в чащу, тем сильнее я ощущал странное давление в груди. Воздух здесь был другим — влажным, тяжелым и слишком чистым. Он пах мокрой корой и хвоей, и от этого непривычного коктейля у меня начала слегка кружилась голова. ​      — Совсем не похоже на Калифорнию, — сказал я, просто чтобы нарушить гулкую тишину в салоне. Дождь мелкими каплями расплывался по лобовому стеклу.       ​— В этом и смысл, — коротко ответил отец, не отрывая взгляда от навигатора. — Этот климат будет полезен для тебя, а передышка от городской суеты не помешает. Меньше стресса, меньше рисков для твоего здоровья. ​      Я промолчал. Мы проехали через небольшой туристический городок — главная улица встретила нас тематическими деревянными домами, отелями, магазинами, кафе в стиле западных вестернов и прочими местами притяжения туристов, решивших стать ближе с природой. Навигатор пискнул, указывая поворот. Дорога пошла круто вверх, петляя между огромными соснами, которые буквально нависали над машиной, закрывая небо.       ​Вскоре лес расступился, и мы остановились перед массивными коваными воротами. За ними, на возвышенности, стояло главное здание. Оно выглядело внушительно и мрачно: темный камень, узкие готические окна и серые плети плюща, опутавшие фасад. Больше похоже на старую тюрьму для аристократов, чем на школу.       ​Я вышел из машины и тут же поежился. Резкий, влажный ветер моментально пробрался под бомбер. Здесь было значительно холоднее, чем внизу, в долине.       ​— Ты еще успеешь здесь осмотреться, — отец захлопнул дверь машины и направился к воротам. — Иди за мной.       ​Я пнул подвернувшийся камень и пошел следом, глубоко засунув руки в карманы. Мы миновали пропускной пункт и вышли на просторную площадку, выложенную серым камнем. Перед нами тянулся учебный корпус, а справа виднелось современное здание из стекла и бетона, которое явно выбивалось из общего стиля.       ​На развилке отец остановился и повернулся ко мне.       ​— Мне нужно встретиться с директором и подписать документы по страховке, — он поправил воротник пальто. — Чтобы не терять время, иди сразу в общежитие. Найдешь там администратора, получишь ключи и пропуск. Справишься?       ​Я дернул плечом, стараясь не показывать, как сильно у меня дрожат пальцы от холода.       — Я не ребенок. Иди занимайся своими бумагами.       ​Отец кивнул — сухо, почти формально — и быстрым шагом направился к главному входу. Я проводил его взглядом, чувствуя, как к горлу подкатывает знакомый комок раздражения.       ​— Встретимся через час! — крикнул он, не оборачиваясь. ​      Я лишь махнул рукой и пошел к общежитию. Ноги слегка заплетались, асфальт под подошвами казался слишком скользким. Я проклинал свое упрямство — стоило взять куртку потеплее, но в Сакраменто она казалась ненужным хламом. ​      Двери общежития открылись бесшумно. Внутри холл выглядел как лобби недурного отеля: блестящий паркет, приглушенный свет, удобные кресла в углу. Но при этом здесь царила мертвая тишина.       Я подошел к стойке регистрации. За ней сидел немолодой мужчина в строгом темно-синем пиджаке, который что-то сосредоточенно вносил в электронную базу. Услышав звук колокольчика, он медленно поднял голову, поправил очки и окинул меня коротким, профессионально-бесстрастным взглядом. ​      — Здравствуйте, мне нужно получить ключи от комнаты. Я Эндрю. То есть, Эндрю Тененбаум. – мой голос слабым эхом разнесся по пустому вестибюлю, от чего я слегка растерялся.       ​Мужчина кивнул, выудил из ящика пластиковую карту-ключ с выгравированным номером «24» и положил её на стойку. ​      — Ваша комната на втором этаже, по правому коридору до конца. Жилые помещения рассчитаны на двух человек. Ваш сосед сейчас на плановом обследовании в городе и вернется только через пару дней, так что, пока вы будете жить одни. Правила внутреннего распорядка лежат на столе.       ​Я молча взял ключ. Пластик был холодным и скользким. ​      — Сосед? — переспросил я, скорее по привычке, чем из реального интереса.       ​— Да. Здесь никто не живет в одиночку, — дежурный уже снова уткнулся в монитор. — Располагайтесь.       ​Подъем на второй этаж дался мне с большим трудом, чем я рассчитывал. Поднялся я быстро, но отдача неприятно отозвалась у меня в голове. Коридор общежития был застелен плотным ковролином, поглощавшим любые звуки, что делало тишину в здании почти осязаемой.       ​Найдя дверь с нужным номером, я приложил карту к замку. Раздался негромкий щелчок, и я вошел внутрь. ​      Комната оказалась предельно простой, граничащей со спартанским минимализмом. Светлые стены, два узких окна, выходящих на хвойный склон, две одинаковые кровати, застеленные темно-серыми покрывалами. Вдоль стен стояли два письменных стола и пара встроенных шкафов. Пространства было ровно столько, сколько требовалось двоим подросткам, чтобы не сталкиваться локтями, но и не чувствовать себя вольготно.       ​Я бросил рюкзак на ближайшую к окну кровать и огляделся. Половина комнаты, предназначенная для соседа, была абсолютно пустой. Ни плакатов на стенах, ни книг на полках, ни забытой чашки — ничего, что могло бы выдать личность человека, с которым мне предстояло делить этот бокс. Стерильная чистота помещения больше напоминала больничную палату, чем жилье для парня моего возраста.       ​Я сел на край кровати. Матрас был жестким, ортопедическим. В груди снова неприятно заныло — тупая, тянущая боль, ненавижу её. Я достал телефон и посмотрел на экран. Связи почти не было. ​      Прошло около сорока минут, прежде чем дверь в комнату приоткрылась. На пороге стоял отец. Он выглядел уставшим, его плечи под дорогим кашемировым пальто казались непривычно опущенными. Он окинул комнату беглым взглядом, задержавшись на пустой половине соседа, а затем посмотрел на меня.       ​— Обустроился? — спросил он, не заходя внутрь.       ​— Как видишь, — я кивнул на брошенную у кровати сумку. — Роскошные апартаменты. ​      Отец проигнорировал мой сарказм. Он подошел ближе и положил руку на косяк двери, глядя куда-то в сторону окна. ​      — Я подписал все документы. Директор заверил меня, что здесь лучшие специалисты на северо-западе. Твой режим будет контролироваться. Никаких нарушений, Эндрю. Это твой последний шанс избежать серьезных проблем с законом и восстановить здоровье. ​      — Я понял, пап. Ты это уже раз десять говорил. ​      Он замолчал, подбирая слова. Между нами снова повисла та самая невыносимая неловкость, которая душила нас всю дорогу. Он хотел что-то добавить — возможно, слова поддержки или очередное предупреждение, — но в итоге лишь тяжело вздохнул.       ​— Мне пора. Самолет через несколько часов. Деньги на карте будут обновляться раз в неделю, если не будет замечаний по поведению. ​      — Ясно. Счастливо долететь. ​      Он кивнул, сделал шаг назад в коридор, но на мгновение задержался, встретившись со мной взглядом. В его глазах промелькнуло что-то похожее на горечь, но он быстро взял себя в руки. ​      — Будь осторожен, Эндрю. Береги себя.       ​Дверь тихо закрылась. Я услышал его удаляющиеся шаги по мягкому ковролину, затем хлопок двери в конце коридора. Наступила абсолютная, звенящая тишина. ​Я ожидал, что почувствую облегчение. Ожидал, что без его надзора мне станет легче дышать. Но вместо этого где-то глубоко внутри, прямо под ребрами, образовалась странная, пугающая пустота. Словно последняя нить, связывавшая меня с той жизнью, когда все было нормально.       Здесь, среди холмов и нагорий, солнце садилось раньше обычного. В четыре часа вечера потихоньку начинало темнеть, а к шести все окончательно поглощали сумерки. Тьма сгущалась, параллельно и затягивая в себя надежды на мое светлое будущее.

***

Утро встретило меня странным, давящим чувством отрешённости и нереальности происходящего. Мне потребовалось несколько секунд чтобы опомниться, где я вообще нахожусь. Я взглянул на часы: пятнадцать минут шестого. На пятнадцать минут раньше будильника.       Изначально я думал, что вовсе не засну. Но усталость после дороги взяла свое не дав мне даже опомниться – ещё до отбоя я спал сном младенца, запрятавшись глубоко под одеяло.       Мне потребовалось время чтобы прийти в себя. Мигрень щелчками отдавалась где-то у висков. Открыв окно и вдохнув свежего воздуха вместе с режущим холодом, мне стало немного лучше.       На спинке стула меня ждала аккуратно сложенная форма. Я рассматривал её с той же долей брезгливости, с какой смотрят на музейный экспонат: белая рубашка из плотного хлопка, бордовый кашемировый свитер с глубоким V-образным вырезом и фланелевый галстук в косую синюю полоску. Венцом этого ансамбля был темно-синий блейзер с эмблемой интерната на нагрудном кармане.       ​Я одевался медленно, чувствуя, как ткань сковывает движения. Рубашка, свитер, галстук — в зеркале на меня смотрел какой-то прилежный студент из частной школы Восточного побережья, а не парень, который еще пару месяцев назад дрался в грязных переулках и ходил по клубам. Когда очередь дошла до блейзера, я замер. Он был громоздким, чопорным и окончательно стирал во мне остатки личности.       ​— Ну уж нет, — пробормотал я.       ​Блейзер отправился обратно на стул. Вместо него я натянул свой старый, выцветший зеленый бомбер. Сочетание строгого кашемира и поношенного нейлона выглядело нелепо и вызывающе, но мне было все равно. ​      Взглянув на часы, я понял, что завтрак придется пропустить. В памятке, оставленной отцом, жирным шрифтом был выделен визит в медпункт до восьми утра. Приоритеты расставили за меня: таблетки важнее еды.       ​Дорога до медицинского блока заняла пару минут. Утренний туман еще не рассеялся, и здание медпункта, примыкающее к учебному корпусу, выглядело как стерильный бункер.       ​Внутри пахло спиртом и свежестью. В кабинете фельдшера меня встретила женщина лет тридцати в безупречно белом халате. На бейдже значилось: «Линда Хаффман». У неё были внимательные глаза и острый, почти хищный профиль. Она не улыбалась, но и не выглядела уставшей — скорее, предельно сконцентрированной, когда бросила взгляд в мою сторону.       – Эндрю Тененбаум. Мне сказали зайти к вам перед занятиями. – проговорил я, подойдя ближе. ​      — Да-да, меня предупредили — она не подняла на меня глаз, быстрыми движениями найдя мою медкарту среди бумаг на столе. — Пришел вовремя. Это уже достижение для парня с твоим… послужным списком.       ​— Вы уж много знаете. Стараюсь соответствовать ожиданиям, — сухо отозвался я, прислонившись к дверному косяку. ​      Линда наконец подняла на меня взгляд, задержавшись на зеленом бомбере. Один уголок её рта едва заметно дернулся. ​      — Интересный выбор гардероба. — Она перевернула страницу в моей папке. — Так, смотрим. Гипертония, риск кризов, структурные изменения миокарда… Есть какие-нибудь конкретные жалобы? ​      — Всё в порядке, — отрезал я, не желая пускаться в подробности.       ​– Если все было в порядке, ты бы не стоял передо мной. ​      Я промолчал, рассматривая стеллажи с лекарствами. Линда, считав мою закрытость, не стала давить дальше. Она ловко выудила из шкафчика пару блистеров и протянула их мне.       ​— Каждое пить утром на тощак. Магний пей после еды, утром и вечером. Он улучшит твое общее самочувствие и прибавит сил. И снимет стресс от резкого изменения обстановки. – она вдруг остановилась. От резко возникшей тишины я встрепенулся и бросил на неё взгляд, прекратив рассматривать плакаты на стенах.       – Это важно, Эндрю. Я уверена ты уже наслушался подобного от других взрослых и сыт по горло, но дай своему организму шанс. Не пренебрегай приемом лекарств и больше двигайся, но не переусердствуй. Приди в норму и потом мы решим, куда двигаться дальше. Успокоит тебя это или нет, но твоя гипертония еще не приняла критический характер и подлежит контролю. Если коротко, не ленись и займись своим здоровьем, если хочешь вернуть былую форму.       Я ничего ей не ответил, продолжив сверлить взглядом пустоту под ногами. Я слушал это бессчётное количество раз, и слушать это ещё раз я не горел желанием. Каким бы мисс Хаффман не была прилежным человеком.       – Я вас понял. Сделаю, что смогу.       – Ты уж постарайся. – махнула она рукой. – Ну а теперь свободен. Поторопись, не то опоздаешь на занятия.       Точно, уроки. Я и совсем забыл про то, что сегодня мой первый учебный день. Попрощавшись с мисс Хаффман и спрятав в карман бомбера прозрачный целлофановый пакетик с лекарствами, я поспешил к выходу.

***

      У входа в учебный корпус меня ждал мужчина по виду лет сорока. На нем был серый твидовый пиджак, а на лице читалась та степень интеллигентности, которая обычно идет в комплекте с глубокой бессонницей. Темные круги под глазами делали его взгляд бесконечно усталым, но при этом проницательным. ​— Эндрю? Я мистер Дуглас, директор этой школы, — он протянул руку, и его рукопожатие оказалось неожиданно крепким. Надо же, встретить меня вышел сам директор. – Занятия уже начались. Или за мной.       ​Мы шли по коридору, где звук наших шагов гулко отражался от высоких потолков. Дуглас говорил негромко, размеренно, не оборачиваясь.       ​— У нас в интернате принята система стабильных классов. Мы редко переводим учеников из группы в группу. У некоторых ребят здесь свои… особенности. И я не только про физиологические. Им нужна стабильность, привязанность к одним и тем же лицам. Это помогает избежать лишнего стресса. Так что те, кого ты сейчас увидишь, станут твоим окружением на весь год. Надеюсь, ты найдешь с ними общий язык. ​      Он остановился перед массивной дубовой дверью кабинета и повернулся ко мне. ​      — Обычно я представляю новых учеников сам, но если ты хочешь взять инициативу в свои руки и заявить о себе…       ​Я взглянул на закрытую дверь, за которой слышался приглушенный шум голосов, а потом на свой зеленый бомбер. Лишнее внимание было последним, чего мне хотелось. Да и я не знал, что им говорить. От рядового «Здравствуйте, меня зовут Эндрю, приятно познакомиться» меня тошнило. Но другого в мысли и не приходило. Когда дело доходило до презентации себя, к моему ужасу мне нечего было рассказать о себе. ​      — Нет, — коротко ответил я. — Сделайте это сами.       ​Дуглас понимающе кивнул, взялся за ручку двери и распахнул её, пропуская меня вперед.       Дверь кабинета отворилась с тихим, вежливым скрипом, и я переступил порог, чувствуя на себе груз десятка выжидающих взглядов. Мгновение до этого тут стоял хоть и не громкий, но стойкий шум голосов переговаривающихся учеников. А сейчас класс замер. В воздухе повис запах мела, старой бумаги и чего-то неуловимо медицинского, едва заметно примешанного к привычному школьному аромату.       ​Я медленно обвел помещение взглядом. На первый взгляд, это была обычная группа подростков, но это место во всех своих аспектах проявляло свою суть в деталях. Здесь не было единства здоровья, которое привычно видишь в обычных школах. Мой взгляд зацепился за парня на первом ряду — из-под его форменных брюк виднелись металлические шарниры фиксаторов, поддерживающих колени. Чуть дальше сидела девушка, чья бледность граничила с прозрачностью, а на её парте, рядом с учебником, лежал небольшой электронный прибор с мерцающим индикатором. Остальные же выглядели абсолютно нормально: кто-то грыз колпачок ручки, кто-то перешептывался глядя на меня, но практически в каждом из них чувствовалась невидимая черта, отделяющая их от внешнего мира. Та самая черта, которую теперь имею и я. ​      Среди этого пестрого набора лиц мой взгляд непроизвольно остановился на девушке, сидевшей чуть левее центра. Она выделялась на фоне остальных, словно мраморная статуя, случайно оказавшаяся в мебельном магазине. Высокая, с идеально прямой спиной, она сидела, сложив руки на коленях. Её светло-русые волосы были собраны в пышную, безупречно заколотую гульку, открывая тонкую шею. Самое странное было то, что она сидела с плотно закрытыми глазами, словно пребывала в глубокой медитации.       ​Мистер Дуглас прошел к столу и мягким жестом указал на меня, вставшего рядом. ​      — Ребята, минутку внимания. У нас пополнение. К нашему классу присоединяется Эндрю Таненбаум, он прибыл к нам из Сакраменто. Эндрю проделал долгий путь и, я уверен, скоро освоится. Надеюсь на ваше дружелюбие и поддержку.       ​Дуглас говорил стерильно, выверяя каждое слово так, чтобы не выдать лишнего. Ни слова о моих «проблемах», ни намека на инцидент, ставший причиной моей ссылки. Он просто обозначил мое присутствие, создавая вокруг меня безопасный вакуум. Я чувствовал, как по классу прошелся шепоток — мой прикид явно не вписывался в их привычную картину мира, но никто не рискнул высказаться вслух, хотя мнение обо мне я думаю они уже сложили.       — Эндрю, присаживайся на любое свободное место, — добавил Дуглас, и передав класс прибывшему преподавателю, вышел из класса.       ​Широкого выбора мне не дали – класс был забит под завязку и одно только место у стены практически в самом конце класса. Предпоследняя парта была свободна, и это было идеальное место: отсюда я видел всех, оставаясь при этом максимально незаметным. ​      Я сел, чувствуя, как дерево стула неприятно холодит бедра сквозь брюки. Намерения вливаться в учебу с первого дня у меня не было, поэтому я дал себе поблажку, лишь имитируя деятельность скупыми записями конспекта, состоявший из сухих определений.       ​Урок потянулся серой лентой. Дуглас что-то рассказывал о литературе начала века, его голос звучал ровно и убаюкивающе. Я честно пытался вслушиваться, но мысли постоянно соскальзывали. Лёгкое головокружение и тяжесть в конечностях убивали какое либо желание углубиться в работу. Я чувствовал себя чужаком в этом стерильном, упорядоченном мире. Здесь всё было подчинено расписанию, контролю и стабильности — всему тому, что я ненавидел и в чем теперь нуждался больше всего на свете. ​      Когда прозвенел звонок, класс не взорвался криками и беготней, как это бывает в обычных школах. Ученики начали собираться медленно, размеренно. Некоторые вышли из класса, кто-то подошел к кулеру, кто-то тихо обсуждал что-то бытовое.       ​Я остался сидеть за партой. В голове было пусто, а мой внутренний голос молчал. Я крутил в руках ручку, глядя на её черный колпачок, и не испытывал ни малейшего желания вставать или с кем-то знакомиться. Перемена текла мимо меня, заполняя пространство негромким гулом голосов, а я просто сидел, погруженный в вязкое, бездумное состояние. Мир за пределами моей комнаты казался слишком сложным, слишком ярким и совершенно ненужным.       Звонок на перемену не принес облегчения — он лишь сменил одну форму тишины на другую, более суетливую. Я сидел, подперев голову рукой, и лениво наблюдал за тем, как преподаватель собирает свои бумаги. Прежде чем выйти, он задержался у первой парты ряда у окна.       ​Я видел, как он наклонился к той самой девушке-статуе и что-то негромко произнес, едва заметно указав подбородком в мою сторону. Девушка слегка склонила голову набок, прислушиваясь, и едва заметно кивнула. ​      «Ну конечно», — пронеслось в голове. — «Приставили надзирателя».       ​Раздраженно выдохнув, я демонстративно отвернулся к окну, делая вид, что верхушки сосен интересуют меня гораздо больше, чем школьная социализация. Однако уже через несколько секунд я почувствовал чье-то присутствие. Она подошла абсолютно бесшумно, но я ощутил едва уловимый аромат лаванды и кондиционера для белья. ​      Я обернулся. Она стояла прямо перед моей партой. Вблизи она казалась еще выше. Светло-русые волосы были собраны в идеальную, пышную гульку, а лицо оставалось неподвижным, как на античной монете. Её глаза были открыты, но взгляд не цеплялся за меня — он был направлен куда-то сквозь, в пустоту. ​      — Здравствуй, Эндрю, — голос у неё оказался глубоким и удивительно мягким. — Я Элизабет Уильямс, староста этого класса.       ​Она не протянула руку, просто стояла, сохраняя безупречную осанку. В её манерах сквозило что-то породистое, дворянское — так стоят люди, предки которых владели землями еще до изобретения электричества.       ​— Мистер Дуглас попросил меня познакомить тебя с интернатом, — продолжала она, не дождавшись моего ответа. — Показать, где находится столовая, библиотека и административный блок. Ты не против?       ​Я посмотрел на её невозмутимое лицо. Отказывать было некрасиво, раз она сама ко мне подошла, да и сидеть в этом классе, ловя на себе косые взгляды остальных, хотелось еще меньше.       ​— Ладно, — я поднялся, скрестив руки на груди. — Веди, раз положено.       ​Мы вышли в коридор. Элизабет щелчком развернула не пойми откуда взявшуюся металлическую трость. Я уже было хотел спросить, на кой ей она, но тут же одёрнул себя. И как я сразу не понял? Что она слепая. ​      — Ты из Сакраменто? — спросила она, когда мы проходили мимо ряда шкафчиков. — Далековато отсюда.       ​— Угу, — бросил я, не оборачиваясь.       ​— Тебе, должно быть, непривычен наш климат. Там ведь всегда солнце? ​      — Солнца хватает. ​      — А чем ты занимался в свободное время? Мистер Дуглас упоминал, что ты вел активный образ жизни. ​      Я усмехнулся, вспоминая, как я проживал последний год. Тоже своего рода активный образ жизни, если не вдаваться в подробности.       — Вряд ли тебе понравятся подробности, Элизабет. Давай просто закроем тему.       ​Она ни на секунду не сбилась с шага. Её попытки со мной заговорить с треском провалились, но кажется, её это вовсе не смутило. Она лишь понимающе кивнула и продолжила свой разменянный шаг. Иногда мне приходилось плестись на одном месте, чтобы не перегонять её.       Мы остановились, Элизабет вытянула правую руку, указывая на широкую двойную дверь.       – Это наша столовая. Здесь очень хорошие повара, они знают свое дело. Поэтому не стесняйся и приходи на обеды и завтраки. Буфет тоже открыт всю первую половину дня.       – Ясно. Схожу как найду время.       ​Мы шли дальше. Элизабет рассказывала о распорядке, о том, что в библиотеке всегда тихо и это лучшее место, чтобы переждать приступы мигрени или просто побыть в одиночестве. И конечно, про большой выбор литературы на любой вкус, как же без этого.       Наш путь остановился у автомата с газировкой. Элизабет села на скамейку, сложив трость, а я рассматривал напитки, в поиске dr. Pepper.       – Тебе что-нибудь купить? – спросил я, бросив взгляд в её сторону, хотя это не имело смысла.       – Да, спасибо. Что-нибудь не газированное, если не затруднит. – она мягко улыбнулась.       Интересно, что же любят девушки, если речь заходит о напитках? Мой опыт общения с девушками строился по большему счёту, на случайных связях, редко переходящих во что-то серьёзное. Да и с такими как Элизабет я никогда не общался. И речь в большей мере не о её слепоте, а воспитании и социальном статусе. Долго стоять и выбирать тоже рискованно. Меня привлек молочный коктейль – думаю, это как раз то, что нравится девушкам. По крайней мере, Лора была от него без ума.       Купив две банки, я вернулся к Элизабет и сел неподалёку, держа дистанцию.       Открыв банку с характерными щелчком, я протянул её девушке.       – Держи. Это молочный коктейль, клубничный.       – Спасибо, Эндрю. Так сколько с меня?       – Нисколько, оно не такое уж дорогое.       Брать у девушки деньги за напиток из автомата было наверное, последним кощунством. Элизабет слегка приуныла, но не продолжила давить на свое. Ну и слава господу.       Слепая девушка изящно держала банку пальцами обоих рук и маленькими глотками пила из нее, словно боясь обжечься. Я задерживал на ней взгляд дольше обычного. Пользоваться её недугом все же было неправильно, хотя я в этом не видел ничего такого. Черт , от такой формулировки это выглядит ещё чернушнее. Мне стало неловко и пора бы и самому завести диалог. Элизабет казалась приятым и образованным человеком.       – А ты сама откуда? Извиняй за прямолинейность, но ты не похожа на местную. – сказал я, не поворачивая голову.       – Я родом из Канады, хотя уже давно живу здесь, в США.       – Из Канады? Неожиданно.       – Ага. – она слабо улыбнулась – Раньше я училась в школе для девочек, но после выпуска из средней отец настоял на этом интернате. Здесь умеют работать с теми, кто… отличается. Я незрячая с детства, и для меня этот мир — это звуки и прикосновения. Поэтому я ценю порядок. Когда всё на своих местах, мне проще чувствовать себя нормальной.       ​Она говорила это без капли жалости к себе, с пугающим смирением и лёгкостью в голосе. ​      — Ты странная, — сказал я, выдержав паузу. ​      Элизабет наконец «посмотрела» в мою сторону, хотя скорее просто повернула голову и на её губах заиграла едва заметная, умиротворенная улыбка.       — Мы все здесь странные, Эндрю. Просто каждый — по-своему. И это совершенно нормально. Как бы противоречиво это не звучало, – она поднялась, поправила юбку и вытянула трость. – Пойдем обратно, нам нужно успеть на урок. ​      Я пошагал следом, задумавшись над её словами. Быть странным совершенно нормально? После всего, через что мне пришлось пройти, я не мог признать, что со мной всё в порядке.

***

      Вечер опустился так внезапно, словно кто-то просто выключил свет за окном. Сосны превратились в черные зазубренные тени, а тишина в комнате стала почти физически ощутимой. Я лежал на своей кровати, закинув руки за голову, и пытался переварить события дня. Образ Элизабет то и дело всплывал в моем сознании, вызывая странное чувство: с одной стороны уют, а с другой дискомфорт, когда я задумался о её «особенности». Хоть мой недуг и изменил мою жизнь кардинально, я и представить не могу, как живёт Элизабет. И как она вообще ощущает этот мир. ​      Тишину бесцеремонно разорвал грохот в коридоре. Кто-то задел урну, выругался, а затем ключ в замке моей двери повернулся с бодрым щелчком. Ручка двери дёрнулась, но не поддалась. Дверь то была изначально открыта. Услышав еще одну порцию ругательств, дверь наконец открылась, к моему превеликому сожалению.       ​— Привет, обитель зла! Папочка дома! — провозгласил голос, и в комнату буквально ввалился парень, нагруженный огромным рюкзаком и парой пухлых сумок.       ​Он был чуть выше меня, с мягкими чертами лица и заметным лишним весом, который он даже не пытался скрывать под безразмерной толстовкой. На переносице поблескивали очки, а на голове царил сущий хаос — короткие русые волосы торчали в разные стороны, будто он только что проснулся или попал в эпицентр взрыва. ​      Надо же, это и был мой сосед. И судя по всему, мой персональный кошмар на ближайшее время. Рано или поздно, этот день бы настал, но я не думал что так скоро. ​      Не обращая на меня внимания (или просто делая вид, что не замечает моего тяжелого взгляда), он принялся за «колонизацию» своей половины комнаты. Стерильная пустота, которой я наслаждался последние сутки, исчезла за считанные минуты. На стенах поверх серых обоев появились постеры: суровый мужчина в желтой фантастической броне с монтировкой и очками, удивительно похожими на те, что носил мой сосед. Далее пошли плакаты залитого кровью десантника из Doom и какой-то безумный парень с огромной пушкой, с подписью «Serious Sam». На столе воцарился массивный игровой ноутбук, обклеенный стикерами с интернет-форумов, и пара дисков в поцарапанных коробках.       ​— О, а ты, должно быть, новенький? — придурок наконец повернулся ко мне, вытирая пот со лба. — Я Сэм. Из Портленда. А ты откуда? Выглядишь как парень, который только что проиграл в «гляделки» кирпичной стене. Эпик фейл, бро, просто эпик фейл. ​      Он хохотнул, обнажая ровные зубы, и полез в сумку. Достал небольшое устройство с тест-полосками и коробку с инсулиновыми шприц-ручками. Сахарный диабет. Еще один «сломанный» в мою коллекцию.       ​— Слушай, — он заговорил снова, не дожидаясь моей реакции, — если увидишь, что я туплю или у меня руки трясутся — сунь мне в зубы шоколадку, она в тумбочке. А то гипогликемия. Мы же теперь соседи и должны помогать друг другу, в своём житие-бытие, да?..       ​Я смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает глухое, холодное раздражение. Весь его облик — эти очки, этот живот, эти дурацкие шутки про видеоигры и мемы из сети — вызывал у меня стойкое отторжение. Он выглядел и говорил как те парни, над которыми обычно издевались Антонио и Джерри, вымогая у них деньги под лестничной клеткой у дверей столовой. Очередной странный неудачник в месте, полном калек и аутсайдеров. И теперь мне придется делить с ним эти несчастные пятнадцать квадратных метров.       ​— Ты какой-то неразговорчивый, даже не представился, — Сэм присел на свою кровать, которая жалобно скрипнула под его весом. — Или ты из этих, загадочных и молчаливых? Типа Макса Пейна? Знаешь такого?       ​Я медленно перевернулся на бок, отворачиваясь к стене и натягивая одеяло до самого подбородка. ​— Я Эндрю. А теперь отвали, Сэм, — бросил я через плечо. Голос прозвучал сухо и окончательно, обрубая любые попытки к сближению.       ​— Ого, сурово. Ладно-ладно, не кипятись, — он ничуть не обиделся, судя по шороху упаковки от чипсов. — Понимаю, первый день, адаптация, все дела. Осваивайся. ​      Я зажмурился. Тишина исчезла. На смену ей пришло шуршание, щелканье кнопок и тихое бормотание соседа, который уже, кажется, забыл о моем существовании и погрузился в свои интернет-баталии. ​      В груди снова знакомо кольнуло. Я лежал в темноте, глядя на тусклый свет от монитора соседа, и чувствовал, как пустота внутри меня растет. Теперь я был официально заперт — не только в этом интернате, но и в этой комнате, обречённый терпеть этого неудачника.