Кровавый протокол

Сакура сидела неподвижно. Она не смотрела на свидетельскую трибуну, но кожей чувствовала этот взгляд. Крейн зафиксировал на ней внимание. Он смотрел не как подсудимый на свидетеля обвинения. В его взгляде читалась физическая память. Он вспоминал. Мозг Сакуры, натренированный анализировать угрозы, безошибочно считывал язык его тела: слегка расширенные зрачки, замедленное моргание, напряженная линия челюсти. Он прокручивал в голове те секунды, когда контролировал ситуацию. Как поддавалась ткань. Как черная чешуя дракона на ее руке контрастировала с бледной кожей, которую он сжимал до синяков. Как сбивалось ее дыхание и ломался голос, когда она просила его остановиться. В его искаженной реальности она была не офицером при исполнении, а просто сломленной девчонкой на грязном бетоне. Горло Сакуры сжалось. Дышать стало тяжелее. Саске Учиха сидел за столом защиты, делая вид, что внимательно изучает свои записи, но его периферийное зрение работало безотказно. Опытный адвокат всегда отслеживает состояние своего клиента в зале. И сейчас Саске видел: Крейн начал «плыть». Это не была растерянность или страх перед перекрестным допросом. Это была потеря концентрации из-за адреналина и неуместных воспоминаний. Крейн перестал смотреть на присяжных, ради которых разыгрывался весь этот спектакль. Он смотрел только на Харуно. Если его сейчас не одернуть, он потеряет выверенный образ жертвы обстоятельств и покажет свою истинную суть. Начнет нести лишнее, как тогда, когда его запихивали в автозак. Саске медленно поднял глаза от бумаг. Его взгляд тяжело и прямолинейно уперся в подзащитного. Крейн не реагировал. Тогда Саске дважды, отрывисто стукнул костяшкой указательного пальца по дубовой столешнице. Звук был тихим, незаметным для судьи или прокурора, но в напряженной акустике зоны защиты он сработал как щелчок предохранителя. Крейн моргнул. Он нехотя перевел взгляд с Сакуры на своего адвоката и напрягся. Учиха не выражал никаких эмоций. На его лице была написана лишь холодная, расчетливая угроза. В комнате для консультаций, всего за полчаса до начала заседания, Саске уже пришлось применить жесткие меры. Когда Крейн начал вести себя слишком самоуверенно и отходить от заученной линии, Саске просто впечатал его спиной в стену, выбив воздух из легких коротким, профессиональным ударом под дых. Это не было эмоцией — это был прагматичный способ вернуть психопата в реальность и напомнить, кто здесь диктует правила. Учиха работал в рамках процессуального кодекса в зале суда, но за закрытыми дверями он использовал любые методы, чтобы его активы функционировали так, как нужно. Крейн сглотнул, считав это безмолвное предупреждение. Он отвел взгляд от стола обвинения, выпрямил спину и снова повернулся к прокурору, возвращая на лицо маску спокойного, сотрудничающего со следствием гражданина. Инцидент был исчерпан за три секунды, но Сакура успела заметить этот немой диалог между адвокатом и убийцей. — Ваша честь, защита вызывает капитана Харуно, — произнес Саске сразу после того, как обвинение закончило допрос Крейна. Судья кивнул. Сакура поднялась из-за стола. Расстояние до свидетельской трибуны казалось непреодолимым. Мышцы ног дрожали от слабости, каждый шаг отдавался глухой пульсацией в ушибленных ребрах. Она заставила себя держать спину ровно, но пальцы левой руки машинально прижались к боку, выдавая физический дискомфорт. Она заняла место за трибуной и подняла взгляд на Учиху. — Итак, капитан Харуно. Как вы себя чувствуете? — Саске подошел ближе. В его голосе звучала профессиональная, выверенная вежливость, которая работала лучше любой агрессии. — Мы все видели утренние сводки новостей. Надеюсь, вам лучше? — Да. Спасибо, — коротко ответила Сакура. Голос подвел её — из-за химического ожога фраза прозвучала сипло, почти жалко. Она спрятала руки под трибуной, до боли сжимая пальцы в кулаки. Учиха намеренно начал с её физического состояния, чтобы показать присяжным: перед ними нестабильный, травмированный человек. — Капитан, вы уверены, что готовы давать показания? — нахмурился судья, оценив её бледность. — Да, ваша честь, — Сакура коротко кивнула и перевела взгляд на ложу присяжных. Двенадцать человек смотрели на нее. В их глазах не было ни сочувствия, ни восхищения. Только ожидание. — Отлично, — Саске сделал шаг в сторону, чтобы не перекрывать присяжным обзор на свидетельницу. — Капитан Харуно, вы провоцировали Артура Крейна разговорами интимного характера в баре? — Нет, — сухо отрезала Сакура. — Капитан. — Саске остановился. — Мы все только что слышали аудиозапись. Вы говорили прямо. Цитирую: «Мне нравится, когда мужчина берет контроль». — Да, — Сакура вскинула подбородок. — Я это говорила. А он слушал. Разве закон запрещает женщине вслух озвучивать свои сексуальные предпочтения? Она попыталась парировать, перевести фокус на банальный сексизм, но тут же поняла, что совершила ошибку. В зале суда спорят фактами, а не лозунгами. — Конечно, не запрещает, — согласился Саске. Он даже не повысил голос. — Но вы произнесли это в первые тридцать минут знакомства. Человеку, которого видели впервые в жизни. Это было даже не свидание. Он сделал выверенную паузу. Присяжные внимательно слушали. Какая-то пожилая женщина во втором ряду неодобрительно поджала губы. — Вы, как сотрудник правоохранительных органов, должно быть, заметили дорогие часы моего клиента. Его костюм индивидуального пошива. Вы понимали, что перед вами очень обеспеченный человек. И, возможно, вы решили, — Саске позволил себе короткую, лишенную тепла усмешку, — простите за выражение, взять быка за рога? — Протестую! — прокурор вскочил с места. — Защита оскорбляет свидетеля! — Я лишь задаю вопрос о мотивах её поведения, ваша честь, — спокойно ответил Саске. — Отклонено, но выбирайте выражения, мистер Учиха, — процедил судья. — Я была при исполнении, — хрипло произнесла Сакура, чувствуя, как внутри всё закипает от бессилия. — Это была оперативная необходимость. — Оперативная необходимость, задокументированная официальным рапортом до начала контакта? — мгновенно ударил Саске. — У вас был открытый ордер на прослушку в тот вечер? Сакура сглотнула. — Нет. Мы действовали по обстоятельствам. — Значит, вы просто пили в баре, по своей инициативе подошли к состоятельному мужчине, вели с ним откровенные разговоры и предлагали перевести общение в более приватную обстановку. — Саске повернулся к ней. — Мой клиент упомянул деталь. Он сказал, что вы демонстрировали ему свою татуировку, поощряя физический контакт. Это правда? — Я не поощряла... — Капитан Харуно, у вас есть татуировка на левом предплечье? — жестко перебил её Саске. — Да. — Мой клиент описал дракона и красные цветы. Это точное описание? — Да. — Продемонстрируйте её присяжным. — Протестую! — снова гаркнул прокурор. — В этом нет никакой необходимости! Это унижает достоинство офицера! — Ваша честь, — Саске перевел взгляд на судью. — Мой подзащитный утверждает, что свидетельница сама сняла куртку и позволила ему прикасаться к ее руке. Это ключевой момент, подтверждающий обоюдное согласие на флирт. Присяжные должны видеть, что показания мистера Крейна точны в деталях. Судья тяжело вздохнул. — Протест отклонен. Капитан Харуно, покажите левую руку. Сакура замерла. Воздух в легких закончился. Это был не поиск правды — это был акт публичного раздевания. Учиха хотел разрушить её строгий, выверенный образ федерального агента в пиджаке и галстуке. Показать присяжным ту самую «отчаянную девчонку из бара». Дрожащими пальцами Сакура расстегнула пуговицу на манжете левого рукава. Она медленно стянула ткань пиджака и рубашки до локтя. Черная чешуя и агрессивные алые лепестки иредзуми обнажились под холодными лампами зала суда. Яркая, маргинальная эстетика, совершенно несовместимая со строгим костюмом. Она посмотрела на присяжных. Несколько человек отвели взгляд, кто-то перешептывался. Саске Учиха молча стоял у своего стола. Ему больше не нужно было задавать вопросы. Он получил всё, что хотел. Черная краска татуировки резко контрастировала с бледной кожей под холодным светом судебных ламп. Рисунок казался в этом стерильном зале чем-то инородным, неправильным. Сакура стояла молча, удерживая закатанный рукав. Ее пальцы мелко дрожали — она тратила колоссальные усилия, чтобы подавить выброс адреналина, который сейчас не находил физического выхода. — Очень красивая работа, капитан, — ровным, почти светским тоном произнес Саске. На долю секунды уголок его губ дрогнул в едва заметной усмешке. Это не было злорадством карикатурного злодея, это была сухая констатация факта: он нашел брешь в ее броне и успешно её вскрыл, показав присяжным именно то, что планировал. Сакура судорожно сглотнула, пытаясь смочить пересохшее горло, и гортань тут же отозвалась резкой, пульсирующей болью. Химический ожог, воспаленный после утреннего отказа от лечения, дал о себе знать. Казалось, что стенки трахеи сужаются. Она торопливо, непослушными из-за тремора пальцами, одернула рукав рубашки. Пуговица никак не хотела проскальзывать в петлю манжеты. В этот момент пространство вокруг слегка поплыло. Массивная деревянная панель трибуны под руками потеряла четкие очертания, пол качнулся влево. Сакура до побеления костяшек вцепилась в край столешницы. Только не снова. Только не падать. Она опустила голову, делая короткие, поверхностные вдохи через нос, как учил доктор Инузука. Сердце билось где-то у самого основания горла, усугубляя нарастающий отек. Ее мозг лихорадочно анализировал ситуацию, и каждый вывод бил по самолюбию. Она допустила критическую ошибку на этапе планирования операции. Работа под прикрытием в баре, роль легкодоступной приманки — всё это было стандартом для отдела. Она использовала этот алгоритм десятки раз и привыкла, что в суде всё сводится к наличию скрытой записи. Она просто не могла предусмотреть, что за серийного убийцу, который обычно получает государственного защитника и пожизненный срок, внезапно возьмется старший партнер элитной корпоративной фирмы. Учиха взял ее рабочий протокол и вывернул его наизнанку, заставив федеральные законы работать против федерального агента. Сквозь гул крови в ушах Сакура почувствовала на себе пристальное внимание. Она с трудом сфокусировала зрение и посмотрела на стол защиты. Артур Крейн смотрел на нее. Не на присяжных, не на судью. Его взгляд был прикован к ее левой руке, уже скрытой под строгим темно-серым пиджаком. В его позе появилось едва уловимое напряжение, зрачки расширились. Он игнорировал процессуальную реальность зала суда — в своей голове он сейчас снова был там, в сыром туннеле, наваливаясь всем весом на чужое тело. И этот липкий, тяжелый взгляд был хуже любых вопросов адвоката. Воздух перестал поступать в легкие. Сакура открыла рот, пытаясь сделать вдох, но обожженная гортань издала лишь сухой, свистящий звук. Отек, о котором утром предупреждал Инузука, развивался стремительно, перекрывая дыхательные пути. Физиология брала свое, напоминая, что игнорирование медицинских протоколов всегда имеет цену. Она вцепилась обеими руками в края свидетельской трибуны. — Ваша честь, — прохрипела она. Голос сорвался, превратившись в сип. Каждое слово царапало горло изнутри. — У меня... химический ожог гортани. Судья нахмурился, подавшись вперед. В зале повисла тишина, сквозь которую было отчетливо слышно её тяжелое, прерывистое дыхание. — Капитан, вам нужна медицинская помощь? — спросил он, меняясь в лице и уже тянясь к кнопке вызова приставов. — Во внутреннем кармане... укол, — выдавила Сакура, рефлекторно оттягивая жесткий воротник рубашки, который внезапно стал казаться удавкой. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось гулом в ушах. — Мне нужно выйти. Я задыхаюсь. — Объявляется перерыв! — судья ударил молотком. — Приставы, помогите свидетелю. Сакура не стала ждать. Она оттолкнулась от трибуны. Ноги оказались ватными, колени предательски подогнулись, но она удержала равновесие. Каждый шаг к выходу давался с колоссальным усилием. По краям зрения начали распускаться темные пятна — недостаток кислорода сказывался на работе мозга. Эти пятна сливались, пульсировали, напоминая бутоны черных роз, сужающие обзор до узкого, темнеющего туннеля. Она на ходу засунула дрожащую руку под пиджак, нащупывая пластиковый цилиндр автоинъектора. Пальцы не слушались, скользя по гладкому пластику. Толкнув плечом тяжелые дубовые двери зала суда, Сакура вывалилась в прохладный коридор и привалилась спиной к мраморной стене. Ноги окончательно отказали, и она начала медленно сползать на пол. Шприц-ручка выскользнула из ослабевших пальцев и со стуком покатилась по плитке. Двери снова распахнулись. Темари выскочила в коридор, мгновенно оценив ситуацию. В ее движениях не было суеты — только отработанные на тренировках рефлексы. Она подхватила инъектор с пола, сорвала защитный колпачок и упала на колени рядом с Сакурой. — Держись, Харуно, — коротко бросила она. Темари не стала тратить время на расстегивание одежды. Она с размаху всадила автоинъектор прямо через плотную ткань брюк в боковую мышцу бедра. Раздался резкий щелчок механизма. Сакура глухо застонала, запрокинув голову. Боль от толстой иглы была ощутимой, но уже через несколько секунд ударная доза кортикостероидов и адреналина начала действовать. Сердце забилось с пугающей частотой, разгоняя препарат по крови. Спазм в горле дрогнул. Сакура сделала первый, судорожный, жадный глоток воздуха, до побеления костяшек вцепившись пальцами в рукав Темари. Черные розы перед глазами начали медленно растворяться, возвращая четкость холодному свету коридорных ламп. Когда черные пятна перед глазами окончательно растворились в холодном свете коридорных ламп, фокус вернулся. Первое, что увидела Сакура, — лица её оперативной группы. Хидан стоял прямо перед ней, наплевав на всю субординацию и судебные протоколы. Он уперся большими руками в колени, склонившись так низко, что ткань его темно-серого, явно непривычного костюма угрожающе натянулась в плечах. — Кэп, ты дура? — грубо, но с нескрываемой тревогой пробасил он. — Какого хрена ты вообще вылезла из стационара в таком состоянии? — Блин, Харуно... — Сасори нервно выдохнул, оценив её мертвенную бледность и испарину на лбу. — Я пулей за водой. Он круто развернулся и быстрым шагом направился к кулеру в другом конце коридора. Темари всё ещё сидела рядом на мраморном полу, крепко сжимая плечо Сакуры. — Ты как? Отпускает? — тихо спросила она, внимательно следя за тем, как поднимается и опускается грудная клетка капитана. Тяжелые двери зала суда скрипнули. В коридор вышел судья, на ходу снимая очки. Он остановился в паре метров, хмуро наблюдая, как командир штурмовой группы ФБР, привалившись к стене, судорожно втягивает воздух, словно заново учась дышать. — Капитан? — позвал он. В его голосе протокольная сухость сменилась человеческой обеспокоенностью. — Приставы уже вызвали парамедиков. — Уже... да, — прохрипела Сакура. Голос звучал глухо, как из-под земли, но препарат работал — спазм отступил, кислород снова обжигал легкие. Она бессильно прикрыла глаза, затылком опираясь о прохладный камень стены. Следом за судьей в коридор вышли прокурор и Саске. Учиха остановился чуть поодаль. Он стоял расслабленно, сунув руки в карманы безупречно скроенных брюк. На его лице не было торжества или злорадства. Он просто молча фиксировал результат своей работы: разрушенный до основания образ сильного федерального агента. Сакура открыла глаза, но упрямо уставилась в потолок, принципиально избегая зрительного контакта с кем-либо из присутствующих. Внутри неё, перекрывая химическую тахикардию от укола, разгоралась глухая, удушающая ярость. Она была зла на Учиху за его жестокий прагматизм. Зла на прокурора, который не смог отбить эту атаку. Но больше всего она ненавидела себя и свое тело. Этот унизительный физический сбой произошел в самый критический момент, подарив защите идеальную, наглядную демонстрацию её слабости. Сасори вынырнул из-за угла, на ходу расплескивая воду из тонкого бумажного стаканчика на свой рукав. — Так, кэп. Пей, — тихо, но настойчиво произнес он, опускаясь перед ней на корточки. Сакура перехватила стаканчик. Пальцы всё еще мелко дрожали после ударной дозы адреналина, введенной Темари. Она заранее скривилась, понимая, как ледяная вода резанет по воспаленной, стянутой спазмом гортани, и уже предвкушая неизбежные нотации от своего лечащего врача, который наверняка приехал с бригадой парамедиков. Но пить было нужно. Она заставила себя сделать маленький, осторожный глоток. Жидкость царапнула горло, однако смыла тошнотворный металлический привкус препарата. — Спасибо, — с трудом выдохнула она. Ее грудная клетка тяжело, неравномерно вздымалась. Тесный воротник рубашки казался петлей. Не заботясь больше о том, как она выглядит перед замершим в стороне прокурором или Учихой, Сакура подцепила пальцем узел черного галстука и безжалостно потянула его вниз. Затем непослушными пальцами расстегнула две верхние пуговицы белоснежной рубашки. Жесткая ткань разошлась в стороны, обнажая то, что до этого скрывал строгий фасад. На бледной коже ключиц отчетливо проступали желто-лиловые отпечатки чужих пальцев — заживающие следы захвата Крейна. А чуть выше, у основания шеи, белел край плотной хирургической повязки, закрывающей свежий след от пули, прошедшей по касательной. Этот визуальный контраст между деловым костюмом и искалеченным телом говорил громче любых показаний на трибуне. — Итак, — раздался за спинами оперативников спокойный мужской голос. Хидан и Темари обернулись. В коридоре стоял Киба Инузука. Он был в своей синей хирургической форме, поверх которой была наброшена куртка парамедика. Врач бегло, профессиональным взглядом просканировал осевшую на пол пациентку, пустой автоинъектор в руке Темари и цвет лица Сакуры, к которому медленно возвращалась кровь. — Как я и предупреждал, капитан, — ровно констатировал Инузука. Никакой паники, только холодный медицинский факт. Сакура откинула голову на прохладный мрамор стены. Усталость навалилась бетонной плитой, но природная дерзость никуда не делась. Она криво усмехнулась, глядя на доктора снизу вверх. — Будете отчитывать меня прямо здесь? При всех? — сипло спросила она, бросив мимолетный взгляд на зрителей этой сцены. Киба сделал шаг вперед и невозмутимо скрестил руки на груди, возвышаясь над командиром штурмовой группы. — Буду, — спокойно кивнул он. — Потому что в палате вы меня не слушаете. А теперь, капитан, собирайте свое упрямство в кулак. Мы едем обратно в стационар. — Боже... кто его вызвал? — едва слышно прохрипела Сакура, кривясь то ли от боли в горле, то ли от присутствия врача. — Он же жуткий зануда. Хидан издал короткий, сдавленный смешок, убирая руки в карманы брюк. Сасори и Темари лишь молча переглянулись и одновременно протянули командиру руки. Сакура вцепилась в их ладони, сжала зубы и, оттолкнувшись непослушными ногами от пола, рывком поднялась на ноги. Вертикальное положение тут же сыграло с ней злую шутку. Кровь отхлынула от головы, вестибулярный аппарат дал сбой, и коридор перед глазами резко накренился. Она пошатнулась, едва не завалившись на Темари. — Самая проблемная пациентка в моем отделении, — сухо констатировал Киба Инузука. Он шагнул вперед, вклиниваясь между оперативниками. Врач действовал уверенно и профессионально: перекинул левую руку Сакуры через свое плечо, а правой крепко перехватил ее за талию, принимая на себя большую часть ее веса. Его хватка была жесткой, но безопасной. — Так, держу. Аккуратно, капитан. Дышите медленно и неглубоко, — скомандовал он. — Резкий приток кислорода сейчас снова начнет раздражать дыхательные пути, и спазм вернется. Судья, всё это время молча наблюдавший за происходящим, сделал шаг вперед. — Доктор Инузука, — обратился он к врачу, поправляя мантию. — Оценивая текущее состояние свидетеля... когда капитан Харуно сможет вернуться на трибуну? Киба даже не стал делать вид, что раздумывает. Он посмотрел на бледное лицо Сакуры, на испарину, покрывающую ее лоб, и на расстегнутый воротник рубашки, открывающий следы удушья. — Дня три-четыре, ваша честь. Это как пить дать, — безапелляционно заявил он. — Пока не спадет отек и я не буду уверен, что её жизни ничто не угрожает. Сакура глухо застонала, утыкаясь лбом в плечо Инузуки. Три-четыре дня в стерильной палате казались ей пыткой похуже перекрестного допроса. — Я вас понял, — судья кивнул. — В таком случае, учитывая непредвиденные медицинские обстоятельства, я переношу слушание по делу Крейна на следующий понедельник. До тех пор подсудимый остается в следственном изоляторе. Саске Учиха, стоявший неподалеку, не произнес ни слова. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но его челюсти сжались так плотно, что на скулах заиграли желваки. Он терпеть не мог, когда процесс выходил из-под контроля. Волокита означала потерю темпа. Он почти дожал Харуно, он выстроил идеальный нарратив, а теперь этот адреналиновый срыв дал обвинению паузу на перегруппировку. Но хуже всего было то, что Артур Крейн проведет еще почти неделю в камере федеральной тюрьмы. Психопат за решеткой — это всегда риск. Риск того, что он откроет рот не тому человеку, ввяжется в драку или получит заточку в печень от людей картеля, чьи дела Саске тоже вел. Учиха коротко кивнул судье, развернулся и пошел по коридору прочь. Ему нужно было срочно делать звонок Итачи — обеспечивать Крейну безопасность в изоляторе будет стоить еще нескольких десятков тысяч долларов. Тяжелые двери Федерал-Плаза выпустили Саске Учиху на улицу. Воздух был влажным, город шумел привычной суетой, но всё его внимание было приковано к мигающим красно-белым огням у обочины. Саске достал телефон и набрал номер, не сводя черных, цепких глаз с фигуры в темно-сером костюме. Харуно едва переставляла ноги, тяжело опираясь на плечо врача в синей униформе, который вел её к открытым дверям реанимобиля. — Итачи, — ровно произнес Саске, как только вызов соединился. — Нужно обеспечить Крейну защиту в изоляторе. Подключи наших людей, пусть с него пылинки сдувают до понедельника. — В чем дело? — голос старшего Учихи на другом конце провода прозвучал с явным раздражением. Он не любил волокиту и непредвиденные расходы. — Харуно расклеилась прямо на трибуне. Судья перенес слушание. Она проведет в стационаре минимум четыре дня, — произнес Саске. Он наблюдал, как врач усаживает капитана на носилки. Даже с такого расстояния было видно, как тяжело вздымается ее грудная клетка. На линии повисла короткая пауза. — Ты перегнул палку? — вдруг спросил Итачи. — Снова? — Что значит «перегнул»? — голос Саске стал на октаву холоднее, линия челюсти напряглась. Он сунул свободную руку в карман брюк, сжав пальцы в кулак. — Я задавал вопросы в рамках процессуального кодекса. — После прошлого заседания она теряет сознание. Теперь — удушье, — задумчиво, словно взвешивая каждую переменную, произнес Итачи. — Послушай, брат. Либо ты слишком сильно её дожимаешь, либо она попала в кресло капитана ФБР через постель, что, учитывая её послужной список, маловероятно. Либо... Итачи сделал увесистую, многозначительную паузу, позволяя Саске самому прийти к нужному выводу. — Либо она сейчас психически абсолютно нестабильна, — закончил мысль Итачи. — Рой в эту нишу, Саске. После инцидента в туннеле и вчерашней бойни на хайвее она по протоколу Бюро должна проходить оценку у штатного психотерапевта. Проверь, так ли это. Найди ее мозгоправа. Если она скрывает панические атаки или ПТСР — ее показания можно аннулировать из-за неадекватного восприятия реальности. — Окей, — коротко кивнул Саске. Его взгляд сфокусировался на том, как Харуно уложили на каталку. Парамедики засуетились, натягивая на ее лицо прозрачную кислородную маску и подключая провода к портативному кардиомонитору. Сквозь толщу нью-йоркского трафика до него не доносились звуки, но эта немая сцена говорила сама за себя. Броня дала трещину. — Отбой, — Саске сбросил вызов. Тонкая, хищная ухмылка тронула его губы. Итачи был прав. Зачем ломать её через физиологию, если можно разрушить её репутацию, доказав, что командир элитного подразделения просто сошла с ума? — Итак, капитан Харуно. Всё случилось ровно так, как я и говорил, — констатировал Киба Инузука пару часов спустя. Сакура сидела на жесткой больничной койке в своей палате. Деловой костюм, пропитанный холодным потом, отправился в шкаф, а на ней снова была ненавистная застиранная рубашка в цветочек. К запястью, зафиксированному новым пластырем, тянулась прозрачная трубка капельницы. — Вы — не бессмертная героиня боевиков. И у вас нет запасных легких, — врач закрепил на ее пальце пульсоксиметр и скрестил руки на груди, глядя на нее сверху вниз. Сакура устало откинулась на подушки. Адреналин окончательно покинул организм, оставив после себя лишь звенящую пустоту и тяжесть в каждой мышце. Веки наливались свинцом от введенных седативных и антигистаминных препаратов. — Какой же вы всё-таки вредный, Инузука, — слабо ляпнула она, отворачиваясь к окну. Сил на то, чтобы спорить или огрызаться, больше не осталось. Киба лишь снисходительно хмыкнул, делая очередную пометку в медицинской карте. Он свое дело сделал — вернул её в постель. Теперь оставалось только следить, чтобы она снова из неё не сбежала. Утро вторника в нью-йоркском отделении ФБР началось с нарушения привычного ритма. Раздвижные стеклянные двери холла бесшумно разъехались, пропуская Саске Учиху. В своем темно-синем костюме индивидуального пошива и с тонкой кожаной папкой в руке он выглядел абсолютно чужеродным элементом среди оперативников в ветровках и тактических брюках. Не сбавляя шага и игнорируя тяжелые взгляды, он направился прямо к лифтам, ведущим на этаж директора Хатаке. Хидан, сидевший на краю рабочего стола в оупен-спейсе отдела «Альфа», с силой хрустнул костяшками пальцев. Звук получился громким, сухим. — Чего этот лощеный ублюдок тут забыл? — процедил он сквозь зубы, провожая адвоката тяжелым взглядом. Темари, стоявшая у кулера с пластиковым стаканчиком воды, проследила за траекторией Учихи. — Блять, ну чего бы он ни хотел, явно не местный кофеек пришел пить. Он идет прямиком к Хатаке. Сасори сидел за своим монитором, методично вычеркивая строки в распечатке банковских транзакций по очередному делу. Он поднял глаза поверх монитора. — Даю руку на отсечение, он пришел рыть, — строго произнес Сасори, откладывая маркер. — Если Учиха спустился со своего Олимпа на сто двадцатом этаже и пришел в федеральное здание лично, ставки высоки. Темари вскинула тонкую бровь. — Откуда ты знаешь, на каком этаже он живет? Ты что, пробивал его по базам? — Ты вообще финансовые сводки читаешь? — Сасори бросил на нее скептический взгляд. — Полгода назад публиковали списки Forbes. Он и его старший брат там фигурируют. Пентхаус в «Сентрал Парк Тауэр», сто двадцатый этаж. Чтобы вы понимали масштаб — эта недвижимость стоит больше, чем бюджет нашего отдела за десять лет. Хидан глухо рыкнул, сжимая край столешницы так, что побелели пальцы. — Еще бы, — гаркнул он, не скрывая раздражения. — С теми чеками, которые ему отваливает Крейн. Эти корпоративные придурки только и делают, что вытаскивают на свет тех, кого мы сажаем. Крейн — серийник. Он пять лет терроризировал Нью-Йорк, сбрасывал трупы в парках. И если бы не Сакура, он бы продолжал это делать сегодня вечером. Хидан на секунду зажмурился. Шум оупен-спейса отступил, сменившись вязким гулом крови в ушах и сырым запахом бетона. Туннель. Он бежал первым, срывая дыхалку, ориентируясь только на моргающий сигнал маячка на тактическом планшете. Когда он завернул за угол, фонарь на его стволе выхватил из темноты картинку, которая до сих пор заставляла его просыпаться в холодном поту. Он не увидел своего жесткого, уверенного командира. Он увидел разорванную ткань майки, прижатое к полу тело и лезвие ножа, плотно прижатое к бледной коже на шее Сакуры. И дикий, неконтролируемый оскал Крейна, который уже переступил черту. Он бы не просто изнасиловал её. Он бы её убил, как и всех предыдущих. Хидан тогда не стал кричать «Брось оружие!» или делать предупредительный выстрел. Устав ФБР дает четкую инструкцию: при прямой угрозе жизни агента огонь открывается на поражение. Хидан просто вскинул ствол и нажал на курок. Отдача ударила в плечо. Пуля раздробила Крейну предплечье, заставив его выронить нож и завыть от боли. Это был чистый, оправданный выстрел, спасший жизнь Харуно. Хидан открыл глаза и моргнул, возвращаясь в реальность ярко освещенного офиса. Его пальцы всё ещё машинально поглаживали кобуру на поясе. — Он пришел за её головой, — тихо добавил Хидан, глядя на закрывшиеся двери лифта. — Он понял, что она в больнице, и теперь будет давить на её состояние. Хатаке сидел за своим массивным столом, методично заполняя бланки отчетности. Те самые бланки, которые обычно идеальным почерком закрывала Харуно. Теперь, с её больничным длиной в целую неделю, бумажной рутины прибавилось в разы. Да, её заместитель Сасори взял на себя часть бюрократии, но, черт возьми, это всё равно выбивало из колеи. Раздался короткий, формальный стук, и дверь кабинета распахнулась еще до того, как директор успел дать разрешение войти. Невероятная наглость. — Доброе утро, — Учиха переступил порог, нацепив на лицо ту самую елейную, фирменную ухмылку, которая стоила его клиентам миллионы. Хатаке ни одним мускулом лица не выдал своего раздражения, но вдоль позвоночника пробежал неприятный холодок. Пальцы чуть сильнее сжали простую синюю гелевую ручку, едва не сломав пластиковый корпус. — Доброе, доброе, — ровно и холодно отозвался директор. — Чем порадуете? Не зря же вы приперлись ко мне в штаб, Учиха. — Вы с порога настроены так скептически? — мужчина вскинул идеальную темную бровь. Саске невозмутимо закрыл за собой дверь, отсекая шум оупен-спейса, и неспешно подошел к столу Хатаке. Он плавно, с грацией хищника, опустился в кресло для посетителей и положил одну руку на столешницу. — А как я должен быть к вам настроен? — Хатаке отложил ручку. — Вы защищаете серийного убийцу. — У вас есть неопровержимые доказательства, что мой клиент именно серийный убийца? — мгновенно парировал адвокат, и в его тоне не было ни капли сомнения. — Все узнаете, когда я передам стороне обвинения собранные улики. Не переживайте, с вами обязательно поделятся в рамках процедуры раскрытия доказательств. — Что ж, без проблем, — Саске позволил себе короткую ухмылку. В воздухе кабинета мгновенно материализовалась незримая расстановка сил. Учиха сидел в кресле абсолютно расслабленно, словно находился в отпуске на итальянской Ривьере. Казалось, еще секунда — и услужливый официант принесет ему бокал сухого красного или ледяной апероль. Хатаке же, напротив, подался вперед, сцепив руки в замок. Его плечи были напряжены под строгой рубашкой, а цепкий взгляд опытного федерала буквально сверлил собеседника. — Но я здесь не за этим, — Саске слегка наклонил голову. — Меня интересует один процедурный вопрос. Сколько сеансов у штатного психотерапевта уже посетила капитан Харуно после событий в тоннеле? И, разумеется, после ночного происшествия на «ферме»? Хатаке сглотнул, хотя лицо его осталось каменным. Он знал точный ответ. Ровно ноль. Харуно на дух не переносила мозгоправов и избегала их любыми путями. — Если вы были достаточно внимательны, то должны знать, что последние дни мой капитан находится в больнице, — сухо ответил Хатаке. — В больнице при штабе ФБР. В закрытом крыле для федеральных агентов, где в штате есть специально обученные клинические психиатры, — Саске слегка прищурился. — Я ведь не ошибаюсь? — Правы, — ровно ответил директор. — Значит? — повис в воздухе жесткий вопрос Учихи. — Пока не проходила, — процедил Хатаке, плотно сжав губы. Ему нечем было крыть этот процедурный козырь. — Значит, я, как сторона защиты, вынужден буду настоять на этом официально, — голос Саске стал металлическим. — Потому что ваш хваленый капитан срывает уже второе судебное слушание подряд своим... недомоганием, или как вы это называете. — У нее химический ожог легких после газовой атаки, — жестко отрезал Хатаке. — А в первый раз что было? — Саске слегка подался вперед. Игры закончились. Он знал правду: в первый раз просто не выдержала менталка капитана. Броня дала трещину. Она была сломана, и это был неоспоримый факт. — Банальное физическое истощение. Группа «Альфа» работала на износ сутками, чтобы выследить и поймать вашего драгоценного клиента, — Хатаке впился тяжелым взглядом в черные глаза Учихи. — Истощение? — Саске низко, бархатисто рассмеялся. Этот смех не предвещал ничего хорошего, он звучал как приговор. — Директор Хатаке, я вас умоляю. Ее менталка просто сказала «до свидания». Улыбка исчезла с лица адвоката так же резко, как и появилась. Взгляд стал убийственно серьезным. — Я настаиваю на полной психиатрической проверке капитана Харуно независимым специалистом. У меня есть все основания предполагать, что она не в себе. А это значит, что каждое ее слово на свидетельской трибуне и каждый рапорт ничего не значат. Вы либо назначите ей комиссию, либо я подам официальное ходатайство судье. — Разумеется, Учиха. Это даже не обсуждается, — ледяным тоном отчеканил Хатаке. Это был чистой воды блеф. Директор ФБР скорее бы проглотил собственную ручку, чем позволил этому самоуверенному ублюдку диктовать условия на его же территории. Но показать слабость сейчас означало проиграть партию. — Смотрите, Хатаке, я пришел с миром. Пока что, — Учиха довольно хмыкнул. Он плавно, почти лениво оттолкнулся от полированной столешницы и поднялся на ноги, привычным жестом поправляя и без того безупречный борт дорогого пиджака. — До свидания, — сухо бросил Хатаке, не поднимая глаз от бумаг. Ему было глубоко плевать на корпоративный этикет. Учиха раздражал его до зубовного скрежета. Саске коротко ухмыльнулся и вышел из кабинета. Он прекрасно знал, что задел за живое, вскрыл уязвимость федералов, и это чувство превосходства нравилось ему больше любой вербальной похвалы. Он толкнул дверь и неспешно пошел через гудящий оупен-спейс. — С хера ли ты сюда явился, адвокатишка? Громоподобный голос Хидана заставил замолкнуть половину отдела. Оперативник стоял у своего стола, широко расставив ноги. Он нервно сжимал кулаки скрещенных на груди рук, ткань его тактической рубашки угрожающе натянулась на бицепсах. Саске остановился. Он медленно повернулся к Хидану, склонил голову набок и снисходительно, почти ласково усмехнулся. — Это вы мне? — Тебе, тебе, — пробасил Хидан, делая тяжелый шаг вперед. — Чего приперся? Думаешь, самый умный здесь? — Хидан, блять, — отчаянным шепотом зашипела Темари, хватая напарника за локоть. — Закрой рот. Не делай кэпу еще больше проблем, ей и так тошно. Хидан резко выдернул руку. В его глазах вспыхнула первобытная, неконтролируемая ярость. — Темари, только скажи мне, что ты забыла, в каком виде была Харуно, когда мы ее нашли! Скажи это, и клянусь, я не посмотрю, что ты женщина — получишь оплеуху прямо здесь! — рявкнул он. Темари судорожно сглотнула и побледнела. Нет, этого зрелища она не забудет никогда. Запах сырости, крови и животного ужаса навсегда въелся в подкорку. Сасори за соседним столом с такой силой стиснул челюсти, что желваки стали белыми. Строчки финансовых отчетов на его мониторе поплыли, сменяясь флешбэками той страшной ночи: разорванная одежда командира и лезвие, прижатое к ее горлу. — Ну, явно умнее вас, — отчеканил Саске. Его голос разрезал повисшее напряжение, как скальпель. — Не ройте могилу своему капитану. Она и так уже одной ногой там. В прямом смысле — еле дышит. — Это из-за тебя, костюмная крыса! — Хидан шагнул еще ближе, нависая над адвокатом. — У самого татушка на шее спрятана, а ее заставил перед присяжными раздеваться? На одну короткую, едва уловимую долю секунды Саске осекся. Его непроницаемая маска дала микроскопическую трещину. Ага. Значит, эта «Альфа» действительно глазастая. В пылу судебных заседаний или где-то в коридорах они умудрились заметить ту деталь, которую он всегда тщательно скрывал за жесткими воротниками рубашек индивидуального пошива. Но Учиха был профессионалом высочайшего класса. Взгляд черных глаз снова стал холодным и непроницаемым. — Вы большие мальчики. И девочка, — он вскользь посмотрел на Темари. — Сами прекрасно знаете, как это работает. Мой клиент заявил о существовании этой детали. Я был обязан предоставить её суду как доказательство. Ничего личного. Саске развернулся и направился к лифтам, оставляя за спиной закипающий от ярости отдел. В наступившей тишине был слышен только отчетливый скрежет зубов Хидана. Как только стеклянная дверь кабинета закрылась за Учихой, безупречный фасад хладнокровия Хатаке дал трещину. Он с силой отшвырнул синюю гелевую ручку — она с сухим стуком отскочила от края стола и упала на пол. Директор ФБР тяжело выдохнул, потер переносицу и потянулся к стационарному телефону, набирая внутренний номер медицинского крыла. Три длинных гудка. — Сенджу, — раздался из динамика глубокий, уверенный женский голос. — Доктор Сенджу. Есть работа. И работа критической важности, — начал Какаши, всё еще не сводя мрачного взгляда с двери, за которой скрылся адвокат. — Слушаю вас, директор, — тон Цунаде мгновенно стал по-военному собранным. — Цунаде, мне нужно, чтобы капитан Харуно прошла у тебя полное психиатрическое освидетельствование. Оценка состояния после инцидента в туннеле и операции на «ферме». — Хатаке инстинктивно подался вперед, понижая голос до хриплого полушепота, который не предназначался для официальных протоколов. — Но есть одно «но». Во-первых, она — мой лучший агент. Абсолютно преданный своему делу командир. Я не могу и не хочу её потерять. Если ты следишь за новостями... — Ты о том ублюдке, которого сейчас пытаются вытащить эти корпоративные стервятники Учихи из «L’Unione»? — перебила его Цунаде. В её голосе проскользнула откровенная брезгливость. — Да. Младший Учиха только что был в моем кабинете. Он апеллирует к тому, что Сакура психически неуравновешенна, и требует официальной комиссии. Он хочет аннулировать её показания и уничтожить её в суде. Хатаке сделал тяжелую паузу, взвешивая слова. То, о чем он собирался попросить, было прямым должностным преступлением. — Поэтому, Цунаде... когда она пройдет тесты, что бы ты там ни нашла, в официальном рапорте должно быть написано, что она абсолютно здорова и пригодна к службе. Никакого ПТСР на бумаге. А если, упаси боже, там действительно всё плохо, и она ломается — сразу звони мне на приватный номер. Тот, который не пишется серверами Бюро. На другом конце провода повисла тяжелая, густая тишина. Было слышно лишь шуршание бумаг на столе психиатра. — Поняла тебя, Какаши, — наконец сухо произнесла Цунаде. — Девочку откровенно жаль, но как специалист я тебе скажу: я уверена, что там не всё чисто. После того, что она пережила в том тоннеле , ломаются даже самые крепкие, железобетонные агенты. Психика — не мышца, её нельзя просто накачать. — Пожалуйста, обрадуй меня, Цунаде, — глухо попросил Хатаке, сжав пальцами виски. — Харуно — не просто отличный боец. Она хороший человек. Она не заслуживает того, чтобы её скормили адвокатам картеля. — Я сделаю всё, что в моих силах, директор, — голос Цунаде смягчился, но в нем осталась профессиональная строгость. — Постараюсь вытащить её. Но ты сам знаешь: то, что происходит в её голове, от меня не зависит. — Знаю... — тихо ответил Хатаке. — Жду новостей. Он положил трубку на базу. Партия перешла в самую опасную стадию — игру вслепую на выживание. И главным призом в ней был рассудок Сакуры. Вечер плотным покрывалом опустился на Нью-Йорк, превратив город за панорамными окнами пентхауса в бескрайнее море пульсирующих огней. Саске сидел в глубоком кожаном кресле в полумраке гостиной. Он не включал верхний свет, предпочитая наблюдать за ночным мегаполисом и мысленно выстраивать новую стратегию защиты. На его коленях, свернувшись тугим угольным клубком, лежала Баст. Черная, как сама безлунная ночь, кошка мерно и глубоко урчала, отвечая на машинальные, размеренные поглаживания хозяйской руки. Саске смотрел перед собой немигающим взглядом, полностью погруженный в юридические шахматы. Тихий звон кубиков льда о хрусталь нарушил идеальную тишину. — Что ты там углядел в этой темноте? — раздался голос Итачи. Старший Учиха бесшумно вошел в гостиную, держа в руках два бокала с янтарным виски. Саске даже не повернул головы. Его пальцы лишь на секунду замерли на гладкой кошачьей шерсти. — Ты опять в моем доме? — сухо, без тени удивления констатировал он. — Я завтра же сменю замки и отберу у тебя ключи. Итачи снисходительно усмехнулся и протянул брату один из бокалов. — Я пришел, брат, потому что ты довел ту строптивую капитаншу до белого каления, — Итачи сделал неспешный глоток, опускаясь на соседний диван. — Теперь она в своей нелепой больничной рубашке в цветочек будет лежать под капельницами до самой пятницы. Потом уйдет на два дня законных выходных, чтобы восстановить связки, и только в понедельник мы снова увидим ее на слушании. — К чему ты ведешь? — Саске принял бокал, но пить не стал, продолжая смотреть на огни Манхэттена. — К тому, что ты облажался, стратег, — Итачи откинулся на спинку дивана, закинув ногу на ногу. — Присяжные за неделю остынут. Тот эмоциональный накал, которого ты так виртуозно добился сегодня, за выходные выветрится из их голов. Они придут в понедельник свежими, а Харуно успеет собраться. Саске сделал глоток виски, чувствуя, как алкоголь обжигает горло. Он знал это не хуже брата, но потеря контроля над таймингом всё еще раздражала его. — Хотя... — Итачи вдруг хищно ухмыльнулся, скользнув взглядом по кошке на коленях брата. — Тату у нее действительно отличное. Эффектное. — Маргинальщина, — брезгливо отрезал Саске. — Дракон с цветами на половину руки. Дешевая эстетика портовых баров и японской якудзы. Совершенно не вяжется с её должностью. — О вкусах не спорят, но ты должен признать, что ей чертовски идет. Этот контраст между строгим галстуком и агрессивной иредзуми... В этом есть определенный шарм. Саске наконец оторвал взгляд от окна и посмотрел на брата, слегка прищурив черные глаза. — Ты что, запал на нее? Чего ты вообще ко мне пристал с этой Харуно? — А если и запал? — Итачи вскинул бровь, и в его глазах блеснул откровенно провокационный огонек. Саске окинул старшего брата долгим, оценивающим взглядом, словно взвешивая уровень его абсурдности. — Тебе что, устроить с ней свидание? — с ледяной иронией поинтересовался он. — Могу организовать встречу в зале суда. — Ну, не я же ей букеты в реанимацию ношу, — парировал Итачи, открыто наслаждаясь реакцией. Пальцы Саске крепче сжали стакан. Желваки на его скулах напряглись. — Я повторяю для тех, кто плохо усваивает информацию: это был исключительно психологический ход, — чеканя каждое слово, произнес Саске. — Послание. Я показал ей, что достану её везде, даже в охраняемой палате федеральной больницы. Что её личное пространство больше не принадлежит ей. Это контроль, Итачи. А не ухаживания. Итачи тихо рассмеялся, покачав головой. Он склонил голову набок, разглядывая брата. — Скучный ты, брат. Всё у тебя — схемы, контроль и рычаги давления. Никакой романтики. — Он кивнул на кошку, которая, приоткрыв желтый глаз, недовольно посмотрела на незваного гостя. — Твоя Багира такая же принципиальная зануда? — Ее зовут Баст, — строго поправил Саске, возобновляя поглаживания, отчего кошка снова заурчала, выпустив когти в его брюки. — И да, она во много раз приятнее тебя. Допивай свой виски и проваливай. Мне нужно работать.