Кровавый протокол

Утро среды в пентхаусе на сто двадцатом этаже началось с пронзительного, требовательного ора. Баст не признавала будильников, режимов сна и того факта, что её хозяин — один из самых дорогих адвокатов Нью-Йорка. Если кошка хотела есть, она заявляла об этом так, будто до голодной смерти оставались считанные секунды. Саске сокрушительно, хрипло выдохнул в подушку. Он открыл глаза, сбросил с себя темное шелковое одеяло и сел на краю широкой кровати. Мимолетный взгляд в панорамное окно отбил всякое желание начинать этот день: Нью-Йорк был затянут плотной, серой пеленой. По стеклу хлестал крупный, косой дождь, размывая очертания небоскребов. Отличная погода для меланхолии. — Не ори, — прохрипел Саске, потирая лицо ладонями. Но Баст снова выдала такую руладу, словно это был ее последний день на планете. Учиха тяжело поднялся, подошел к пушистому черному комку и просто поднял кошку с пола одной рукой. Баст мгновенно замолчала и безвольно повисла на его предплечье, словно ручной песик или тряпичная кукла. Саске прошел на кухню, всё еще держа животное на весу, левой рукой достал пакет премиального корма и насыпал щедрую порцию в керамическую миску. Только услышав характерный хруст, он опустил кошку на пол и, не оглядываясь, направился в душ, чтобы смыть с себя остатки тяжелого сна. Тем временем в закрытом медицинском крыле штаб-квартиры ФБР утро капитана Харуно началось с сущего кошмара. Ей предстояло то, чего она избегала всю свою карьеру — официальная психиатрическая оценка. Кабинет доктора Цунаде Сенджу выглядел обманчиво уютно: мягкие кресла, теплый свет ламп, никаких пугающих медицинских инструментов. Но для Сакуры это место было хуже допросной. Она сидела в кресле напротив стола психиатра, одетая в выданный больничный спортивный костюм серого цвета, и нервно теребила край рукава. Цунаде, женщина с пронзительным взглядом светло-карих глаз, сидела напротив. Перед ней лежала пустая медицинская карта и стопка глянцевых карточек. — Итак, капитан Харуно, — голос Цунаде был спокойным, обволакивающим, но Сакура чувствовала подвох в каждой интонации. — Мы проведем стандартный тест Роршаха и тест тематической апперцепции. Я буду показывать вам изображения, а вы — говорить первое, что приходит в голову. Без анализа. Просто ассоциации. Сакура напряженно кивнула. — Давайте покончим с этим, доктор. У меня нет на это времени. Цунаде проигнорировала ее колкость. Она плавно перевернула первую карточку с симметричным черным чернильным пятном. — Что вы видите здесь? Сакура прищурилась. Раздавленная грудная клетка. Черная кровь на бетоне. — Летучая мышь, — ровным, безжизненным голосом ответила она. Цунаде сделала пометку. Перевернула вторую карточку. Пятно с красноватыми вкраплениями. — А здесь? У Сакуры перехватило дыхание. Красный цвет вспыхнул перед глазами сигналом тактического фонаря в абсолютной темноте. Черные контуры вокруг напоминали массивные плечи, нависающие над ней, придавливающие к земле. Запах сырости ударил в нос так резко, что она едва не закашлялась. Это он. Крейн. Его руки. Его оскал. Лезвие у горла. Сакура впилась ногтями в ладони, чтобы болью отогнать флешбэк. — Две фигуры, — ее голос слегка дрогнул, выдав напряжение. — Люди сидят за столом. Возможно, играют в карты. Цунаде подняла на нее глаза. Психиатр видела всё: и расширенные зрачки пациентки, и выступившую на лбу испарину, и побелевшие костяшки пальцев. Доктор отложила чернильные пятна и взяла другую колоду — картинки с неоднозначными жизненными ситуациями. Она вытянула одну и положила перед Сакурой. На черно-белом рисунке была изображена женщина, лежащая в постели, и темный мужской силуэт, стоящий над ней в дверном проеме. — Опишите, что здесь происходит, — попросила Цунаде. Сакура уставилась на картинку. Пространство кабинета начало сужаться. Ей показалось, что мужская фигура на бумаге стала объемной. Тень двигалась. Ей нужно было сказать, что это муж вернулся с работы. Или врач пришел к больной. Но слова застряли в обожженном горле. Дыхание участилось, грудная клетка тяжело заходила под серой тканью толстовки. — Капитан, — Цунаде мягко коснулась ее руки. — Сакура. Посмотри на меня. Сакура резко выдернула руку, шумно втягивая воздух. — Это... это просто муж. Он пришел выключить свет, — выпалила она, избегая взгляда врача. В кабинете повисла тяжелая тишина. Цунаде медленно собрала карточки в ровную колоду. Она прекрасно помнила вчерашний разговор с Хатаке и приказ написать «здорова». — Ты знаешь, что твой пульс сейчас зашкаливает за сто двадцать ударов? — тихо спросила психиатр. — Ты не спишь. Ты реагируешь на триггеры агрессией или избеганием. Сакура, ты отличный оперативник, но ты сломана. Адвокат Крейна размажет тебя, если поймет, что творится у тебя в голове. — Напишите в своем отчете, что я в норме, — процедила Сакура, сжимая челюсти. — Напишите, что я пригодна. Я не отдам им это дело, доктор. Даже если мне придется сдохнуть на той трибуне. Цунаде молча смотрела на пациентку. Взгляд опытного психиатра считывал всё: и судорожно сжатые челюсти, и мелкую, едва заметную дрожь пальцев, вцепившихся в подлокотники кресла, и этот затравленный, но отчаянно-упрямый блеск в зеленых глазах. Сакура сидела перед ней не как командир элитного отряда, а как натянутая до предела струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. — Хорошо, капитан, — наконец произнесла Цунаде, откладывая диагностические карточки в сторону. Звук картона, коснувшегося деревянного стола, показался в повисшей тишине оглушительным. — Мы закончили. Можете идти в свою палату. Сакура моргнула, словно не веря, что экзекуция окончена так быстро. Она резко поднялась на ноги, одергивая серую больничную толстовку. — Что будет в отчете? — глухо спросила она, не глядя на врача. — То, что нужно Бюро, — ровно ответила Цунаде, скрестив руки на груди. — Но послушайте меня, Харуно, как врача, а не как штатного оценщика. Вы ходите по минному полю. Если вы продолжите игнорировать свое состояние, рано или поздно вас разорвет на куски. И никакая бронежилетка вас не спасет. — Я справлюсь, — процедила Сакура. Она круто развернулась и почти бегом покинула кабинет, захлопнув за собой дверь с такой силой, что жалобно звякнули стекла в шкафу с медикаментами. Оставшись одна, Цунаде тяжело вздохнула. Она потерла переносицу, прогоняя подступающую мигрень, затем открыла нижний ящик стола и достала неприметный черный смартфон, не подключенный к общей сети ФБР. Она набрала заученный номер. Абонент ответил после первого же гудка, словно сидел, гипнотизируя телефон. — Хатаке, — голос Какаши прозвучал напряженно, без обычных приветствий. — Не томи, Цунаде. Что у нас? — У нас катастрофа, Какаши, — прямо сказала Сенджу, откидываясь в кресле и глядя на пустую медицинскую карту Харуно. — Тест Роршаха — полный провал. Тематическая апперцепция — провал. У нее тяжелейшая форма ПТСР. Реакция на триггеры сопровождается паническими атаками, тахикардией и полной диссоциацией. Она прячет это за агрессией, но внутри нее — выжженное поле. На другом конце провода повисла тяжелая пауза. Было слышно только, как Хатаке тяжело дышит. — Она сломлена? — тихо спросил он. В его голосе не было начальственного металла, только глухая горечь. — Она держится исключительно на адреналине и упрямстве, — отрезала Цунаде. — Ее психика включила режим выживания. Если бы она была гражданской, я бы немедленно госпитализировала ее в закрытое отделение на месяц, посадила на тяжелые транквилизаторы и запретила любые контакты с внешним миром. — Бумага, Цунаде. — Голос Хатаке снова стал жестким. Директор ФБР взял верх над человеком. — Что будет в официальном заключении? Цунаде прикрыла глаза. Она ненавидела эту часть своей работы. — В официальной базе данных Бюро капитан Сакура Харуно будет значиться как абсолютно здоровая. Стрессоустойчивость в норме, никаких отклонений, полностью пригодна к оперативной работе и даче показаний в суде. Я загружу этот рапорт через десять минут. Ни один адвокат не сможет докопаться до бумаг. — Спасибо, — Хатаке выдохнул так громко, что микрофон исказил звук. — Я у тебя в долгу. — Подожди благодарить, Какаши, — резко оборвала его Цунаде. В ее голосе зазвенела сталь. — Я прикрыла ее юридически. Но физически и ментально она — бомба замедленного действия. Этот младший Учиха... он не дурак. Если он уже начал копать под ее психику, значит, он видел трещины. Она наклонилась вперед, словно Хатаке мог ее видеть. — Послушай меня очень внимательно. Если этот лощеный ублюдок нащупает ее триггер прямо на свидетельской трибуне в понедельник... Если он нажмет на нужную болевую точку, никакие мои бумажки вам не помогут. Она сломается у всех на глазах. Начнется паническая атака, и присяжные увидят нестабильную истеричку. Учиха просто разорвет ее показания в клочья, а Крейн выйдет на свободу. Ты понимаешь, на какой риск ты ее отправляешь? — Понимаю, — после долгой паузы глухо ответил Хатаке. — Но у меня нет другого выхода. И у нее тоже. Она не отдаст это дело. — Тогда молись, чтобы ее ненависть оказалась сильнее ее страха, — мрачно закончила Цунаде и сбросила вызов. Она придвинула к себе пустой бланк с гербом ФБР, взяла ручку и начала методично совершать должностное преступление. Стены больничного коридора казались Сакуре слишком узкими. Расстояние от кабинета психиатра до ее палаты — всего тридцать метров по прямой, но каждый шаг давался так, словно она шла сквозь плотную, вязкую воду. Мир снова начал сужаться. Периферическое зрение заволокло серой пеленой, оставляя лишь узкий туннель света впереди. Гудение ламп дневного света сливалось в сплошной, давящий на барабанные перепонки белый шум. Оказавшись в своей палате, Сакура не стала включать свет. Она на автопилоте дошла до больничной койки и тяжело рухнула на жесткий матрас прямо поверх одеяла. Сердце колотилось о ребра пойманной птицей. Она судорожно сглотнула, пытаясь протолкнуть застрявший в горле ком сухости, и в изнеможении закрыла глаза. Ей нужно было успокоиться. Нужно было прогнать Крейна из своих мыслей, выжечь его образ из подкорки. Но как это сделать, если собственный мозг стал врагом? Она открыла глаза. Палата. Тусклый свет от уличных фонарей, пробивающийся сквозь жалюзи. Пикающий монитор в углу. Пустота. Безопасность. Она закрыла глаза. Сырой бетон. Запах дешевого одеколона и пота. Тяжесть чужого тела. Хищный, безумный оскал Артура Крейна и холодная сталь ножа у ее шеи. Сакура резко распахнула глаза, тяжело и прерывисто дыша. Никого. Только тени на стенах. Она снова зажмурилась. Его пальцы, грубо сжимающие её татуировку. Боль в треснувшем ребре. — Черт! — Сакура глухо, отчаянно выругалась в пустоту палаты, до боли впиваясь ногтями в собственные ладони. Убежать от него в реальности оказалось проще, чем спрятаться от него в собственной голове. Стоило ей опустить веки, как Крейн возвращался, чтобы закончить начатое. Тем временем в своем кабинете Цунаде Сенджу смотрела на мерцающий экран монитора. Поддельный рапорт об идеальном психическом здоровье капитана Харуно был успешно загружен в закрытую базу данных ФБР. Юридический щит был установлен. Но как врач, Цунаде понимала: этот кусок виртуальной бумаги не спасет Сакуру от того ада, который творится в ее голове. Сенджу отодвинула клавиатуру и выдвинула нижний, запертый на ключ ящик стола, где хранились препараты строгого учета. Психика девочки сейчас работала на износ. Она сжигала свои последние ресурсы, поддерживая иллюзию контроля. Если оставить всё как есть, то к утру понедельника, когда Саске Учиха снова начнет препарировать её на свидетельской трибуне, у Сакуры случится полномасштабный срыв. Она просто сойдет с ума. Цунаде приняла еще одно, не менее важное и рискованное решение. Она достала из ящика прозрачный пластиковый флакон без этикетки. Внутри глухо звякнули белые таблетки. — Одной силы воли здесь не хватит, Харуно, — тихо произнесла Цунаде в пустом кабинете. Ей нужны мощные антидепрессанты в комбинации с транквилизаторами, чтобы искусственно приглушить реакцию миндалевидного тела на триггеры. Чтобы Крейн перестал приходить к ней каждый раз, когда она закрывает глаза. Это было химическое вмешательство, "костыль", но сейчас это был единственный способ довести агента до суда в здравом уме. Цунаде положила флакон в карман медицинского халата и решительным шагом направилась к палате своей самой сложной пациентки. Сакура лежала неподвижно, уставившись в серый потолок больничной палаты. «Я в стационаре... Господи, как же я устала». Неужели всё это было зря? Вся операция, риск, переломанные ребра, страх, сковавший горло. Этот Учиха... он просто размазал её по стенам зала суда, даже не повысив голоса. Он выглядел как истинный адвокат дьявола: всегда безупречный, одетый с иголочки, с этим пронизывающим взглядом черных глаз, который смотрит не просто в душу, а куда-то еще глубже, играючи препарируя все спрятанные страхи. Мама всегда говорила ей в юности: «Берегись красивых мужчин, Сакура. Они слишком хорошо знают, что красивы, и тебе рядом с ними не поздоровится». Кто же знал, что мать окажется права именно в таких обстоятельствах, и что красивым мужчиной окажется безжалостный корпоративный стервятник... Внезапный, отрывистый стук в дверь разорвал вязкую тишину палаты и оборвал её мысли. В комнату решительным шагом вошла доктор Сенджу. — Сакура, — спокойно, но очень весомо произнесла она. — У нас есть разговор. И очень серьезный. — Что еще, доктор? — Сакура мгновенно нащетинилась, рефлекторно натягивая на себя привычную броню независимости и раздражения. — Харуно. — Цунаде пододвинула стул и села вплотную к кровати, впиваясь в девушку тяжелым, не терпящим возражений взглядом. — Ты должна это знать. Тесты всё показали. У тебя тяжелое ПТСР. И по личной просьбе твоего директора, в официальных базах Бюро ты числишься абсолютно здоровой. Но по-хорошему... Цунаде сделала паузу, наблюдая, как медленно, в первобытном ужасе расширяются зрачки Сакуры от осознания того, что её тайна раскрыта. — ...по-хорошему, тебя нужно закрыть в изоляторе минимум на месяц. — Я не могу на месяц... — хрипло начала Сакура, попытавшись приподняться на локтях. — Я знаю, — жестко отрезала психиатр, жестом приказывая ей лежать. — У нас есть чуть меньше недели, чтобы начать лечение. Я прописываю тебе курс мощных антидепрессантов в связке с транквилизаторами хотя бы на этот месяц. В первые два дня ты не почувствуешь глобальных изменений. Мы начинаем курс сегодня, в среду. К пятнице препарат накопится в крови и начнет свое действие. В понедельник у тебя суд. И мы постараемся подлатать тебя, девочка, чтобы ты не сошла с ума прямо на той трибуне. Цунаде достала из кармана халата пластиковый флакон без этикеток и поставила его на тумбочку. Звук пластика о дерево прозвучал как приговор. — Я делаю всё это тихо. Без записей в медкарте. Без официальных рецептов, — голос Сенджу стал тише, но не потерял стальной твердости. — Я очень не люблю заниматься такими вещами. Если это всплывет, меня с позором выгонят с работы и отдадут под суд. Но Хатаке сказал, что ты — один из его лучших агентов, и тебя нужно спасать. А так как в официальном рапорте ты "здорова", я физически не могу прописать тебе АД через аптеку. Фактически, я достала это из-под полы. Ты меня поняла, Харуно? Сакура смотрела на белый флакончик на тумбе. Вся её колючесть, вся жесткая капитанская выдержка вдруг куда-то улетучилась, оставив лишь пугающую, звенящую пустоту. Она и не подозревала, какая масштабная, незаконная теневая схема развернулась у нее за спиной ради того, чтобы удержать её на плаву. Директор и главный врач Бюро пошли на должностное преступление ради неё. — Д... да, — едва слышно выдавила она. Пальцы нервно сжали край больничной простыни. — А какие... какие будут побочки? — В первые дни может быть тошнота, сильная сонливость, легкий тремор, — Цунаде накрыла своей теплой ладонью ледяные пальцы Сакуры. В её глазах мелькнуло что-то материнское. — Эмоции могут стать притупленными. Но это пройдет. Это нужно перетерпеть, капитан. Выбора у нас нет. — Хорошо, доктор, — почти неслышно произнесла Сакура. Ее бледные пальцы обхватили прохладный пластиковый флакончик, словно единственную соломинку. — Спасибо вам. — Сакура... — Цунаде не убрала рук. Она мягко, но настойчиво накрыла ладони капитана своими, заставляя девушку поднять взгляд. — Скажи мне, что ты чувствуешь? Почему ты так отчаянно не хочешь, чтобы с тобой позанимались специалисты? Почему ты бежишь от этого? В этот момент от грозного командира штурмовой группы «Альфа» не осталось и следа. Сакура выглядела именно так, как чувствовал себя ее измученный организм: под глазами залегли глубокие, болезненные тени от бессонных ночей, некогда яркие изумрудные глаза потухли и казались стеклянными. Спутанные волосы разметались по плечам серой больничной толстовки. Под этой грубой тканью прятались желтеющие синяки от пальцев Крейна, а под марлевой повязкой на шее пульсировал след от пули. Но самая страшная рана скрывалась гораздо глубже. Сакура судорожно сглотнула и чуть сильнее сжала пальцы врача. — Доктор, — ее голос сорвался на отчаянный, надломленный шепот. — Пожалуйста... пусть это останется только между нами. Даже Хатаке не должен знать. Я — капитан. Я веду за собой людей. Я просто не могу позволить, чтобы на меня смотрели с жалостью. — Говори. Я слушаю, — тихо, почти по-матерински мягко отозвалась Цунаде, не сводя с пациентки глаз. — Он почти сделал это... — грудную клетку Сакуры прошил судорожный вдох, и ее начала бить мелкая, неконтролируемая дрожь. — Если бы не Хидан... если бы не реакция моего лучшего оперативника... он бы сделал это. Она зажмурилась, и из-под трепещущих ресниц медленно выкатилась первая, обжигающая слеза. — Я до сих пор, как только закрываю глаза, слышу его смех. И его голос. Я чувствую этот запах... приторно-сладкий, тошнотворный. Ваниль и кашемир. Его одеколон словно въелся мне в кожу. Он душил меня... — Сакура задыхалась от собственных слов, воспоминания рвались из нее острыми осколками. — Он держал меня за руки, рвал на мне одежду... Я до сих пор чувствую, как он касается моей кожи. На руках. На шее. На груди. Это сводит меня с ума. Он словно фантом, доктор. Он всегда стоит у меня за спиной. — Сакура, — сглотнув подступивший к горлу ком, прошептала Цунаде. — Кто еще знает об этих деталях? — Никто. Я никому не говорила... Я слышу его голос. — Очередной всхлип разорвал тишину палаты, пальцы девушки до побеления вцепились в халат врача. — Каждый раз, когда я одна в тишине... я слышу, как он смеется. Железная выдержка, которую Сакура культивировала годами, рухнула в одно мгновение. Глухие, надрывные рыдания наконец вырвались наружу. Впервые за эту бесконечную, адскую неделю она позволила себе сломаться. — Тише, деточка, тише... — Цунаде резко поднялась со стула, села на край койки и крепко обняла дрожащую девушку. Капитан элитного спецназа ФБР выла и рыдала, уткнувшись лицом в грудь психиатра. Ее тело содрогалось в спазмах то ли от истерики, то ли от того колоссального напряжения, которое она так долго удерживала внутри. Цунаде мерно, успокаивающе гладила ее по вздрагивающей спине. — Ты не обязана быть всегда сильной, — горячо зашептала Цунаде, баюкая ее. — Ты живой человек, Сакура. У тебя есть слабости, есть эмоции. Это абсолютно нормально — чувствовать страх. Нормально чувствовать уязвимость и боль. Плачь, капитан. Выплесни это. Тебе это жизненно необходимо... Тем временем в коридоре, всего в полуметре от закрытой двери палаты, застыл Саске Учиха. Он приехал в медицинское крыло под предлогом передачи официального процессуального уведомления — очередной легальный повод пощекотать нервы стороне обвинения и напомнить о своем присутствии. Его рука уже была занесена для уверенного, громкого стука по деревянному полотну. Но удар так и не последовал. Сквозь щель под дверью до него донеслись звуки, которые заставили его заледенеть. Это не были те холодные, саркастичные ответы, которые он слышал в зале суда. Это был животный, первобытный плач сломанного человека. Каждое слово о фантомных прикосновениях Крейна, удушающем запахе ванили и паническом страхе темноты отчетливо ударило по барабанным перепонкам адвоката. Саске медленно, словно в трансе, опустил занесенную руку. Его челюсти сжались так сильно, что на скулах заходили желваки. В черных, всегда непроницаемых глазах впервые за долгое время мелькнуло нечто, подозрительно похожее на потрясение. Он выстраивал стратегию на том, что она заигралась в плохую девчонку. Но прямо сейчас, за этой тонкой дверью, он слышал реальную цену, которую Харуно заплатила за то, чтобы остановить его клиента. Саске медленно опустил занесенную для стука руку. Звуки, доносящиеся из-за тонкого дверного полотна, казались инородными, ломающими всю выстроенную им картину мира. Этот надрывный, отчаянный плач совершенно не вязался с образом той стальной стервы, которую он методично и хладнокровно уничтожал на перекрестных допросах. Он резко развернулся на каблуках. Идеально начищенные оксфорды бесшумно ступали по стерильному линолеуму. Ему нужно было выйти. Здесь, в этих узких коридорах, пропитанных запахом антисептиков и чужой боли, он звонить не собирался. Стеклянные двери первого этажа бесшумно разъехались, выпустив его на улицу. Октябрьский Нью-Йорк встретил адвоката прохладным ветром, гоняющим по серому асфальту мелкий мусор. Саске сделал глубокий вдох, вытаскивая из кармана кашемирового пальто черный смартфон. Тонкая кожа перчаток тихо скрипнула, когда пальцы с силой сжали корпус телефона. — Итачи, — голос Саске звучал предельно серьезно, без привычной ироничной тягучести. — Да, — коротко и сухо отозвался старший брат. — Мы совершили ошибку. Саске произнес это ровно и жестко. Его всегда учили: лучше признать просчет поздно, чем довести его до фатального финала. Его взгляд, холодный и цепкий, автоматически сканировал каждого прохожего, отмечая походки, спрятанные в карманы руки, бегающие взгляды. Профессиональная паранойя, доведенная до автоматизма. — Какую именно? — Итачи мгновенно напрягся. — Крейна пырнули в изоляторе? — Как раз таки наоборот. Крейн и есть наша ошибка, — глухо отрезал Саске, провожая взглядом спешащего клерка. — О чем ты говоришь? — в голосе Итачи зазвучали металлические нотки. — Пока его чеки исправно обналичиваются и у них шесть нулей, он не может быть ошибкой. — Итачи, я сейчас стоял под дверью палаты и слышал то, чего не должен был. И то, о чем, разумеется, никогда не будет упомянуто в зале суда. — Что же это? Саске прищурился от резкого порыва ветра. — Детальный рассказ Харуно о том, что произошло. Истерика. Настоящая, без купюр. В суде это, конечно, нельзя пришить к делу — любой толковый адвокат сыграет на том, что она сама себе это нарисовала в голове из-за стресса. Но, черт возьми, этот животный вой и рыдания на весь медицинский блок в плечо психиатра говорят о многом. Или что ты об этом думаешь? На линии повисла пауза. Итачи переваривал услышанное. — Тебе что, вдруг стало жалко эту девчонку из ФБР? — с легкой, почти незаметной усмешкой подметил старший Учиха. — Не знаю, применимо ли здесь слово «жалко», — Саске сжал челюсти. — Но я нутром почувствовал, что мы делаем не то. Мы защищаем не того ублюдка. А моя чуйка меня никогда не подводила, брат. — Это я знаю, — серьезно согласился Итачи. — Именно благодаря этой чуйке ты сейчас находишься там, где находишься, и занимаешь кресло вице-президента «L’Unione». Но соскочить сейчас — это куча проблем, Саске. Репутационных и не только. Что ты предлагаешь? — Дома. Встретимся у меня дома. Это разговор не для сотовой связи, — Саске развернулся обратно к зданию штаб-квартиры. — А сейчас мне всё равно нужно вернуться к этой Харуно. Забрать липовое заключение психиатра и, как ни в чем не бывало, передать ей официальное уведомление. — Сегодня в четыре буду у тебя. — Окей. Я как раз буду свободен. Саске сбросил вызов и сунул телефон обратно во внутренний карман пальто. Ветер взъерошил его идеальную укладку, но он не обратил на это внимания. Внутри него уже выстраивалась совершенно новая, опасная стратегия. Учиха толкнул тяжелую дверь и шагнул обратно в тепло медицинского блока. Партия только начиналась. Саске уже занес большой палец над экраном смартфона, чтобы сбросить вызов, когда из динамика раздался резкий, властный голос брата. — Стой. Голос Итачи потерял прежнюю отстраненность. В нем отчетливо лязгнул холодный металл. — Ты сказал «липовое»? — От безупречного слуха старшего Учихи эта брошенная вскользь деталь, разумеется, не ускользнула. Он всегда цеплялся за слова, которые другие произносили на автомате. — Да. Липовое заключение о том, что капитан Харуно абсолютно здорова и пригодна к службе, — Саске сделал шаг в сторону, укрываясь от порыва колючего нью-йоркского ветра за массивным бетонным пилоном здания. — С чего ты взял, что оно липовое? — обманчиво спокойным тоном поинтересовался Итачи. Мысленно он уже сметал старые фигуры с шахматной доски, расставляя новые. — Потому что я помню то слушание, когда она рухнула в обморок от переизбытка эмоций. Я видел, как сужаются ее зрачки, когда она слышит определенные вопросы. Она сломлена, Итачи. Я это вижу так же четко, как то, что сейчас идет дождь. А те звуки, что я слышал под дверью, только подтверждают мой диагноз. На другом конце Манхэттена Итачи задумчиво нахмурился. Он сидел в своем роскошном кабинете, глядя на панораму города. Его длинные пальцы с силой сжали дорогую ручку с логотипом отеля «Mandarin Oriental» — из тех элитных мелочей, что всегда выдают статусным гостям. Пластик жалобно скрипнул под давлением. — Хочешь сказать, руководство ФБР пошло на прямой криминал и фальсификацию медицинских данных ради этой капитанши? — Да. Хатаке лично ее прикрывает. Повисла короткая, но очень насыщенная смыслами тишина. Механизмы в голове Итачи вращались с пугающей скоростью. — Тогда нам нужно склонить эту капитаншу на свою сторону, — вдруг выдал он мысль, которая прозвучала как выстрел снайпера: точно и без предупреждения. Саске даже слегка отстранил телефон от уха, нахмурившись. — Что? О чем ты вообще? — Если она настолько хороша, что сам директор ФБР рискует своей должностью и свободой ради ее спасения... нам нужна эта женщина, брат. Любыми методами. Всеми правдами и неправдами. Нам нужен человек изнутри. Правильный человек. Идеальный актив с кристально чистой репутацией, которого ни один сукин сын в Бюро не посмеет ни в чем заподозрить. — Чтобы командир элитной штурмовой группы ФБР работала на «L’Unione»? — скептически усмехнулся Саске. Звучало как сценарий дешевого криминального триллера. — Не обязательно впрямую, — голос Итачи стал вкрадчивым, почти бархатным. — Главное — сделать так, чтобы наши интересы совпали. Короче, это не телефонный разговор. Иди, забирай свои бумаги, а вечером у тебя дома мы выслушаем версии друг друга. Вместе с твоей этой... Багирой. Саске раздраженно выдохнул, но уголки его губ предательски дрогнули в полуулыбке. Он буквально видел перед собой эту фирменную, ехидную усмешку старшего брата, который всегда знал, как сбросить градус напряжения. — Она Баст. Боже, какой же ты иногда невыносимый засранец, Итачи. — Да-да, — усмехнулся в трубку Итачи. — До встречи, брат. — Пока. Саске нажал на сброс. Экран погас, отразив его сосредоточенное лицо. План защиты Крейна трещал по швам, но на его руинах вырастала куда более масштабная и опасная игра. Учиха поправил воротник пальто и уверенным шагом направился обратно к дверям медицинского блока. Ему нужно было забрать документ и заглянуть в глаза женщине, которая только что стала их главной целью. Сакура дышала уже ровнее. Истерика, выжегшая её изнутри, медленно отступала, оставляя после себя звенящую пустоту и свинцовую усталость. Оказывается, мозгоправы — по крайней мере, не все из них — не были абсолютными демонами. И всё же, где-то на задворках сознания билась колючая, унизительная мысль: как она могла вот так расклеиться на плече у женщины, которую видит едва ли не впервые? Она неловко отстранилась, вытирая влажные щеки тыльной стороной ладони. — Сакура... что говорят ваши родители? — тихо, словно прощупывая почву, спросила Цунаде. — О вашей работе? О постоянной опасности? Сакура мгновенно подобралась. Мышцы спины снова окаменели. Началось. Обычный психиатрический протокол: сначала позволить выпотрошить эмоции, а затем начать методично копаться в детских травмах и отношениях с семьей. Сенджу, будучи профессионалом, мгновенно считала эту перемену в позе. — Папа мертв. Его убили, — хриплым, надтреснутым голосом ответила Харуно, уставившись в серую стену. — А мама... с мамой я не общаюсь. — Почему не общаетесь, Сакура? — Цунаде не отводила от неё внимательного, цепкого взгляда. — Думаю, любая мать хотела бы видеть свою дочь. Особенно, когда смерть буквально ходит за ней по пятам. — Потому что мы разругались. Навсегда. Сразу после смерти отца. — Когда это произошло? — Двенадцать лет назад, — отрезала Сакура, инстинктивно обхватив себя руками за плечи. — Мне... мне тогда было четырнадцать. В тот вечер у меня состоялся первый большой концерт. Папа очень хотел видеть, как я играю Моцарта. «Лакримозу». И прямо во время моего выступления его убили. Мама не говорит, кто это сделал. Точнее, никогда не говорила. После похорон она просто замкнулась в себе, и ей стало абсолютно плевать, что будет со мной дальше. (от автора: эта работа была написала примерно 3 месяца назад, сюжет работы «LOVE ME HARD" появился позже, но пусть будет как отсылка) — И поэтому ты пошла в ФБР? — мягко подтолкнула её Цунаде. — Чтобы мама наконец обратила на тебя внимание? Сакура издала короткий, лишенный веселья смешок. — Чтобы найти тех, кто убил отца. Потому что с папой я была в тысячу раз ближе, чем с ней. Она всегда... не знаю почему, но она всегда видела во мне скорее соперницу за внимание мужа, чем собственную дочь. — И ты нашла убийц? — аккуратно спросила доктор. — Нет, — Сакура покачала головой, в её глазах мелькнула глухая, застарелая ярость. — Темный лес. Ни единой зацепки. Это было очень давно, и кто-то очень влиятельный вычистил все следы до идеального блеска. Цунаде сделала мысленную пометку. Травма потери, помноженная на жажду справедливости. Классика, формирующая самых одержимых и лучших федеральных агентов. — Сакура, не бойтесь говорить. Кто еще знает об этом? О вашем отце? — Моя команда. Я доверяю им, как самой себе. — Тогда почему... — Цунаде слегка подалась вперед, — почему вы не рассказали им о том, что пережили там, в туннеле? С Крейном? Вы ведь могли опереться на них. Изумрудные глаза Сакуры потемнели. Броня снова с лязгом захлопнулась. — Почему? Вы серьезно спрашиваете, доктор? — процедила она, её голос задрожал от сдерживаемой боли и злости. — Потому что мой лучший оперативник. Мужчина, который идет за мной под пули. Он ворвался туда и увидел своего капитана в разорванных джинсах и майке. С ножом у горла. Со скрученными руками. Он видел животный страх в моих глазах. Он видел, как я рыдала, и наверняка слышал, как я умоляла. Слышите? Я умоляла этого ублюдка Артура остановиться! Сакура задыхалась, слова вылетали, как пули из обоймы. — Как я, по-вашему, выглядела в тот момент?! Как командир спецподразделения? Как офицер ФБР? Как федеральный агент?! Нихрена подобного! Я выглядела как типичная, сломанная жертва. Вы это понимаете?! В палате повисла тяжелая, густая тишина. Грудь Сакуры часто вздымалась, она с вызовом смотрела на врача, яростно защищая остатки своей профессиональной гордости. Цунаде медленно, с глубоким пониманием кивнула. — Хорошо, Сакура. Я вас услышала, — психиатр плавно поднялась со стула. — Пейте лекарство. И постарайтесь просто отдохнуть. Дайте своему телу паузу. Сакура откинулась на подушки, вытирая вспотевший лоб. Адреналиновое напряжение немного спало, уступив место банальной, но невыносимой никотиновой ломке. — Цунаде... — неожиданно тихо позвала она. — У вас есть сигареты? Сенджу остановилась у двери и вскинула светлую бровь. — Вы курите, Харуно? — Да. — Вам категорически нельзя, — доктор выразительно указала на марлевую повязку на шее капитана. — У вас химический ожог дыхательных путей. Я думаю, о курении вам стоит забыть как минимум на ближайшую неделю. — Блять, — от души выругалась Сакура. — Я же тут с ума сойду. Что мне делать в этих четырех стенах? В бинго с медсестрами играть? Мне реально до одури скучно, а торчать здесь до самой пятницы. — Это называется больничный режим, — невозмутимо парировала Цунаде. — Поиграйте в игры на телефоне. Знаете, многие пациенты так делают, отлично убивает время. — Бля-я-я... — Сакура страдальчески выдохнула и картинно закатила глаза к потолку, всем своим видом показывая, что она думает о телефонных аркадах, отдыхе и больничных протоколах в целом. — Отдыхайте, Сакура, — бросила напоследок Цунаде. Она выразительно указала взглядом на неприметный пластиковый флакончик на тумбочке и бесшумно прикрыла за собой дверь. Оставшись в долгожданном одиночестве, Сакура послушно кивнула пустоте. Она высыпала на ладонь нужную дозу — маленькую белую таблетку, проглотила ее, даже не запивая водой, и, повинуясь какой-то профессиональной паранойе, быстро сунула пузырек глубоко под подушку. Как оказалось, инстинкты ее не подвели. Спустя ровно тридцать минут дверь палаты распахнулась без стука. Сакура мысленно, грязно и очень многоэтажно выругалась. — Здравствуйте, капитан, — бархатисто, с легкой долей привычного высокомерия произнес Саске Учиха, неспешно снимая кашемировое пальто. Контраст между ними в эту секунду был почти гротескным. Учиха выглядел так, словно только что сошел с обложки финансового журнала: безупречный черный костюм, скроенный точно по фигуре, идеальная осанка, ни единой лишней складки. А она? Сакура сидела на жестком больничном матрасе в позе лотоса, подогнув под себя ноги в безразмерных серых штанах. Ее длинные розовые волосы спутались в непокорные пряди, хаотично разметавшись по спине и плечам. Чтобы хоть как-то скрыть предательскую мелкую дрожь в пальцах, она до побеления костяшек вцепилась в грубую ткань больничной формы. — Чего вы приперлись, Учиха? — строго, почти рыча, процедила она. Саске даже не повел бровью от ее тона. Он спокойно, по-хозяйски подошел к креслу для посетителей и опустился в него. Развел колени, уперся в них локтями и невозмутимо сцепил длинные пальцы в замок, фиксируя на пациентке свой тяжелый, сканирующий взгляд. — У меня есть сделка для вас, — ровно произнес адвокат. — Сделка с вами — это все равно что сделка с дьяволом, — мгновенно парировала Сакура. Ее пальцы еще сильнее сжали ткань на коленях. От этого резкого мышечного спазма фантомной болью отозвались все ушибы и гематомы — на ребрах, на шее, под ключицами. Тело помнило каждое грубое прикосновение Крейна, но сейчас перед ней сидел враг не менее опасный, просто орудующий другими методами. — Я думаю, вам понравится мое предложение, капитан, — Саске плавно подался вперед, сокращая дистанцию. В его голосе скользнула интрига, приправленная абсолютной, непоколебимой уверенностью в себе. — Идите нахер, — выплюнула Сакура и, не желая уступать ему ни дюйма территории, тоже подалась вперед. Воздух в палате мгновенно стал плотным, наэлектризованным. Расстояние между ними сократилось критически — между их лицами оставалось не больше сорока сантиметров. Никто не собирался отводить взгляд. Это была негласная дуэль на выживание. Его глаза. Непроницаемые, черные как безлунная ночь, поглощающие любой свет и не выдающие ни единой эмоции. Ее глаза. Изумруды, затуманенные болью, изматывающей бессонницей и начавшим действовать транквилизатором, но все еще вспыхивающие диким, непримиримым упрямством. А затем в эту визуальную войну ворвались запахи. Сакура, чей мозг был натренирован подмечать любые детали, безошибочно считала его парфюм. Кардамон, горькая герань, тяжелый ветивер и дорогая кожа. Memo — African Leather. Пряный, властный, хищный аромат, который заполнял собой все стерильное пространство палаты, безжалостно вытесняя кислород. И то, чем пахла она сама. Въевшийся, тошнотворный запах больничных антисептиков, солоноватый металлический привкус крови под бинтами и горький, липкий шлейф перенесенного страха, который не в силах смыть ни один душ. — Как грубо, капитан, — низким, бархатным голосом произнес Саске. На его губах расцвела та самая фирменная, ленивая ухмылка, от которой у свидетелей на трибуне обычно сдавали нервы. — А с вами по-другому никак, — не моргая, отчеканила Сакура. Внутри неё метался и рычал загнанный в угол зверь. Ладони буквально горели — так сильно, до мучительного зуда в костяшках, ей хотелось размахнуться и влепить ему пощечину. Наотмашь. Со всей силы. Оставить красный след на его идеальной скуле, чтобы вернуть хотя бы малую часть той липкой, унизительной боли, в которую он окунул её с головой. Саске не дрогнул. Но его ухмылка вдруг стерлась, уступив место пугающей, ледяной сосредоточенности. — Это насчет Крейна, — произнес он, понизив голос до опасного минимума. — Ч... что? — Сакуре на долю секунды показалось, что у нее дернулся глаз. Транквилизатор, должно быть, начал давать сбои, потому что мозг отказывался обрабатывать услышанное. — Я вам верю, Харуно, — почти одними губами прошептал Учиха. Он не делал резких движений, но его взгляд красноречиво скользнул по потолочным панелям, вентиляционной решетке и датчикам дыма. Больница для федеральных агентов — это зона тотального контроля, и он прекрасно понимал, сколько "жучков" может быть спрятано в этих стенах. — И я предлагаю вам сделку. Но обсуждать мы ее будем не здесь. — У вас белая горячка? — выдохнула Сакура, искренне полагая, что адвокат либо сошел с ума, либо затеял очередной изощренный психологический трюк, чтобы добить её. — Я абсолютно серьезен, — тихо отозвался он. Сакура подалась еще ближе, пересекая все мыслимые границы личного пространства. Теперь она находилась так близко, что могла пересчитать длинные темные ресницы, обрамляющие его непроницаемые глаза. Их дыхание смешивалось. Африканская кожа и больничный антисептик. — Учиха, — ее голос превратился в ядовитое, змеиное шипение. — Я не хочу вас видеть. Вы меня слышите? Убирайтесь отсюда. Это всё из-за вас. Вы намеренно решили выставить меня шлюхой. Сделать из меня посмешище для присяжных, растоптать мою репутацию ради чека от этого психопата! Я вам этого не прощу. Никогда. В порыве гнева её взгляд рефлекторно скользнул чуть ниже его лица, туда, где его руки привычно сцепились в замок. И в этот момент она замерла. Он всегда носил глухие, жесткие воротники. Всегда был застегнут на все пуговицы. Но сейчас, когда он уперся локтями в колени и подался навстречу, рукав его дорогого шерстяного пиджака слегка задрался. Между накрахмаленной белоснежной манжетой рубашки и краем тонкой черной перчатки, плотно облегающей кисть, обнажилась узкая полоска бледной кожи. Кожи, покрытой темными, плотными, въевшимися в плоть узорами. Чернила. У него была татуировка. Ярость, до этого тлевшая под слоем седативных, вспыхнула внутри неё ослепительной сверхновой. Этот лощеный, лицемерный ублюдок распинал её перед всем залом суда за иредзуми на руке. Он методично и безжалостно уничтожал её образ федерального офицера, в то время как сам прятал чернила под своими итальянскими костюмами. Вот же ублюдок. Взгляд Сакуры медленно, словно ведомый невидимым магнитом, пополз вверх по безупречной линии его костюма. Выше. К подбородку. И там, где накрахмаленный воротник белоснежной рубашки неплотно прилегал к смуглой коже... она обомлела. На шее тоже были чернила. Тонкие, мастерски вбитые в плоть темные линии предательски выглядывали из-под итальянского хлопка. В этот момент что-то внутри неё с оглушительным треском оборвалось. Словно кто-то безжалостно рванул рубильник, отключающий логику и самоконтроль. В голове взорвались тысячи светошумовых гранат. Перед глазами ослепительной вспышкой пронеслось судебное заседание. Зал. Лица присяжных. И его ледяной, надменный голос, требующий, чтобы она сняла пиджак. Чтобы продемонстрировала свою иредзуми, как клеймо преступницы. Его грязные инсинуации о том, что она использовала эти самые чернила, чтобы сблизиться с психопатом Крейном. Он методично распинал её за то, что носил сам. Сакура не выдержала. Транквилизаторы, ноющая боль в сломанных ребрах, профессиональная выдержка — всё это сгорело дотла в доли секунды. Одним резким, непредсказуемым броском она подалась вперед. Её пальцы мертвой хваткой вцепились в идеальный воротник его рубашки, сминая дорогую ткань. Она с нечеловеческой силой рванула ворот в сторону, едва не оторвав пуговицы, и её взгляду открылись сложнейшие, агрессивные узоры татуировки, плотным ковром уходящие вниз, под ключицы и на грудь. — Гад! — яростно гаркнула она. В этом крике смешались вся боль, унижение и ненависть последних дней. С силой оттолкнув его от себя, Сакура моментально вскочила с кровати. Её босые ноги гулко зашлепали по холодной кафельной плитке палаты — она рванула к выходу, движимая одним инстинктом: вышвырнуть этого лицемера, позвать дежурную охрану, поднять тревогу. Саске, совершенно не ожидавший такой дикой физической вспышки от накачанной седативными пациентки, качнулся назад, ударившись спиной о спинку кресла. Он опешил ровно на секунду. Но рефлексы хищника сработали быстрее разума. Учиха мгновенно вскочил на ноги, в два широких, бесшумных шага пересек палату и настиг её прямо у двери. Его рука стальным капканом сомкнулась на её предплечье. Саске с силой, от которой невозможно было защититься, дернул Сакуру на себя. Она коротко, сдавленно ахнула, когда её спина с глухим стуком впечаталась в его жесткую грудную клетку. В ту же секунду его вторая рука в черной кожаной перчатке плотно накрыла её рот, намертво глуша готовый вырваться крик. Он вжал её в себя, полностью обездвижив, блокируя любое сопротивление своим телом. Пряный аромат африканской кожи, смешанный с запахом мужского адреналина, заполнил её легкие, не оставляя кислорода. Саске склонился к её уху. Его дыхание обожгло кожу, а голос прозвучал низко и угрожающе ровно: — А вот сейчас ты меня выслушаешь, капитан.