Кровавый протокол

Швейцар по имени Артур с почтительным поклоном распахнул тяжелые, украшенные латунью двери «Маджестика». Саске уверенно переступил порог. Да начнется шоу. Лобби встретило его атмосферой тихой, консервативной роскоши. Густые тени, мрамор, панели из красного дерева. Его шаги гулко отдавались в высоких сводах. Саске нацепил на лицо максимально отстраненное, высокомерное выражение — то самое, которое открывало двери в любые закрытые клубы Манхэттена. Консьерж за стойкой лишь мельком взглянул на идеальный крой его кашемирового пальто и решил не задавать лишних вопросов. В этом мире дорогая ткань говорила громче любых пропусков. Учиха мысленно хмыкнул и направился к лифтам Северной башни. Он нажал кнопку двадцать второго этажа. Двери уже начали плавно закрываться, когда в кабину впорхнула девушка в спортивных лосинах и худи. На руках у нее сидело нечто трясущееся и пучеглазое — чихуахуа. Саске ни единым мускулом лица не выдал своего раздражения, но внутри скривился. Если это недоразумение нынче модно называть псом, то мир определенно сошел с ума. Животное начало истерично тявкать на его идеальные оксфорды. Саске лишь скосил на собаку тяжелый, подавляющий взгляд, и та благоразумно затихла, зарывшись в капюшон хозяйки. Благо, девушка вышла на четырнадцатом этаже вместе со своей карманной крысой. Лифт мягко остановился на двадцать втором. Саске вышел в слабо освещенный коридор. Толстый, дорогой ковролин полностью поглощал звуки шагов. Квартира 22А. Он дважды, требовательно стукнул костяшками в массивное дерево. — Кто там? — сквозь дверь раздался женский, довольно строгий голос. — Миссис Харуно, меня зовут Учиха Саске. Я адвокат, — ровно произнес он. По ту сторону повисла пауза. Затем раздался громкий лязг снимаемой цепочки. Она открыла дверь лишь потому, что прекрасно знала это имя. Трудно не знать имя человека, который последнюю неделю не сходил с полос газет, методично уничтожая карьеру ее собственной дочери. Дверь распахнулась. Перед Мебуки предстал невероятно красивый мужчина в безупречном черном костюме, дорогом пальто и кожаных перчатках. — Проходите, — она плавно отошла в сторону, впуская его в полумрак прихожей. Саске шагнул внутрь, мгновенно сканируя пространство. Квартира дышала старыми деньгами. Ремонт в классическом английском стиле был слегка устаревшим, но обставлено всё было с безукоризненным вкусом — антикварная мебель, тяжелые портьеры, темное дерево. Но главным объектом в этой комнате была сама хозяйка. Мебуки Харуно находилась в превосходной физической форме. На ней было облегающее шелковое платье глубокого винного оттенка. И всё бы ничего, но платье имело два экстремально высоких разреза, доходящих почти до самых бедер. Саске мгновенно сделал мысленную пометку: вниз не смотрим. Нам это не нужно. Совершенно не нужно. — Чем обязана визиту такого... выдающегося мужчины? — проворковала Мебуки, покачивая бедрами и закрывая за ним дверь. О, господи. — Миссис Харуно, меня интересует деятельность вашего покойного мужа. Если переходить сразу к делу, — холодным, как лед, тоном отрезал Саске. — Ах, вот даже как? Сразу к делу? — Мебуки ничуть не смутилась. Напротив, в ее глазах вспыхнул опасный, хищный огонек. — Вина? Кофе? Или, может быть, чего-то покрепче? Позвольте ваше пальто. — Я не задержу вас надолго, это ни к чему, миссис... — Зовите меня просто Мебуки. И я настаиваю. Давайте ваше пальто. Она подошла к нему вплотную, игнорируя любые границы личного пространства, и по-хозяйски взялась за лацканы его кашемирового пальто. Саске мысленно послал Итачи ко всем чертям. И еще раз. Какого дьявола его старший брат остался прохлаждаться дома с кошкой, отправив его прямо в логово к этой изголодавшейся тигрице?! Скрипнув зубами, Саске позволил стянуть с себя верхнюю одежду, оставшись в строгом черном костюме-тройке. — Прошу, присаживайтесь, и я вам всё-всё расскажу, — сладко пролепетала Мебуки, указывая на глубокое бархатное кресло. Саске опустился в кресло, проклиная всё на свете. Больше он в эту квартиру — ни ногой. — Итак, давайте приступим, — начал он, глядя строго перед собой, почти сквозь женщину. Это требовало колоссальной выдержки, потому что Мебуки, словно издеваясь, начала специально маячить прямо перед ним, разливая напитки у бара. При каждом ее кошачьем шаге шелковые полы платья разлетались в стороны. Саске искренне, до боли в висках напрягал зрение, чтобы концентрироваться исключительно на узоре обоев за ее спиной. Но краем глаза он уловил то, от чего его внутренности скрутило ледяным ужасом. Под этим платьем абсолютно ничего не было. Никакого белья. Матерь божья... Саске сглотнул, сохраняя на лице маску непоколебимого безразличия. Итачи теперь был у него в неоплатном, пожизненном долгу. — Итак, — Мебуки опустилась в глубокое бархатное кресло напротив и медленно, с грацией сытой, самодовольной кошки, закинула ногу на ногу. Тонкий винный шелк мгновенно скользнул по бедру, обнажая кожу вплоть до самой опасной, критической грани. «Бля-я-ять», — протяжно и тоскливо взвыло сознание Саске. — Мебуки, — ледяным, отрезвляющим тоном начал он, проигнорировав её откровенный жест. Она с обворожительной улыбкой пододвинула к нему фарфоровую чашку дымящегося кофе. Он этого не просил. Саске окинул темную жидкость подозрительным, сканирующим взглядом. Что там? Экстази? Лошадиная доза транквилизатора? Клофелин, чтобы вырубить его минут на двадцать и использовать в своих извращенных фантазиях? Зная нравы этой семейки, ожидать можно было чего угодно. Пить он, разумеется, не собирался. — Как я уже сказал, меня предметно интересует деятельность вашего покойного мужа на посту Серого кардинала ордена «Двенадцати». Мебуки замерла. На какую-то долю секунды маска игривой соблазнительницы дала трещину. — Могу я поинтересоваться, откуда вы оперируете столь... специфической информацией? — мягко спросила она, покачивая обнаженной ножкой. — Я не стану делиться с вами своими источниками. Но, как вы верно подметили, да, я ей оперирую. В данный момент я веду громкий судебный процесс, где ваша дочь выступает главным свидетелем... — О, да я видела эти новости! — Мебуки пренебрежительно махнула рукой с идеальным маникюром, перебивая его с такой легкостью, словно речь шла о сюжете дешевой мыльной оперы. — Поймала какого-то богатенького психопата, использовав себя как наживку. Ничего нового. Саске нахмурился, его черные глаза сузились. — Ничего нового? — сухо переспросил он. — Она всегда обожала мужское внимание. Вся в меня, — женщина самодовольно улыбнулась. — Особенно... внимание моего покойного мужа. Саске почувствовал, как по спине пробежал неприятный, колючий холодок. — О чем вы конкретно? Потому что сейчас это звучит, мягко говоря, мерзко. — О, господи, он с ней не спал! — Мебуки звонко, фальшиво рассмеялась, запрокидывая голову. — Просто любил до одури. Она была папина цаца, его маленькая принцесса. А я всегда была на втором плане. Но вот когда он умер, наша "принцесса" мгновенно замкнулась в себе, собрала манатки и свалила жить к бабушке. — К бабушке? — аккуратно, словно хирург скальпелем, вскрыл нужную деталь Учиха. — Да. Эта старая сука умерла лет шесть назад, когда Сакуре было двадцать. И, представляете, отписала ей свою роскошную квартиру в этом же билдинге. На сорок восьмом этаже. Ага. Саске мысленно поставил жирную галочку в своем блокноте. Пазл с элитной недвижимостью для рядового агента ФБР сошелся идеально. — Понял. Так давайте вернемся к вашему мужу. Кто его убил? — спросил Саске в лоб, не давая ей времени на новые лирические отступления. — Кто-кто? «Двенадцать», кто же еще, — до пугающего буднично, словно говоря о прогнозе погоды, ответила вдова. Саске потребовалось колоссальное усилие воли, чтобы ни единым мускулом лица не выдать своего шока. Значит, Серого кардинала безжалостно устранил собственный орден. — Могу я узнать причину? — Не можете. Потому что я сама её не знаю, Учиха, — Мебуки пожала плечами, и шелк снова опасно заскользил по ее телу. — Я никогда не входила во Внутренний круг. Собственно, это единственная причина, по которой и я, и Сакура всё еще дышим. Иначе бы нас соскребали со стен вместе с ним. Кизаши им чем-то крупно не угодил. Это была показательная казнь. Его сожгли живьем. Прямо в закрытой ложе оперы, пока у Сакуры на сцене шел дебют. Первая скрипка. Она играла «Лакримозу» Моцарта. Его любимое произведение. Саске сцепил зубы. Безупречно жестокий, театральный, извращенный почерк Ватикана. — И Сакура это знает? — Что его сожгли? Разумеется. Но вот кто именно и за что — понятия не имеет. Она же после этого свихнулась на своей справедливости. Поперлась в это свое ФБР, с этим идиотским лозунгом в голове: «Я найду тех, кто убил папу! Я отомщу!» — Мебуки кривляясь спародировала голос дочери и поменяла позу, перекинув другую ногу. Разрез платья снова сверкнул в полумраке квартиры. Саске сверлил взглядом винтажный торшер в углу комнаты. Куда угодно, только не на неё. — И вы, по вполне понятным причинам, не стали её просвещать? — Я что, похожа на самоубийцу? Зачем ей эта информация? — фыркнула женщина, беря свой бокал с вином. — Вот что она с ней будет делать? Полетит в Ватикан с федеральным значком? Выйдет в центр площади Святого Петра и крикнет: «А ну, выходите на честный бой, злые и богатые дяди»? Пф. Детский сад. — В ваших словах есть железобетонная рациональность, — нехотя признал Саске. — Но вы ведь всё равно знали о существовании «Двенадцати». Почему вас оставили в живых? — Мы экскомьюникадо, — тяжело, с нескрываемой горечью вздохнула Мебуки. — Полное отлучение. Вход в высший свет мне заказан навсегда. — А Сакура? — Да хрен её знает. Меня это уже давно не волнует. Убить её теперь не могут — она всё-таки федеральный агент, лишний шум. Забрать в орден тоже. Но если она продолжит так ярко мелькать на телевидении и полосах газет со своими громкими расследованиями, ей точно не поздоровится. Они ненавидят внимание прессы. Впрочем, я в это лезть не собираюсь. Моя жизнь продолжается. Я еще полна сил, энергии... и желания, — она лукаво, с откровенным, липким призывом посмотрела на адвоката из-под полуопущенных ресниц. Саске сидел с каменным лицом. В своем воображении он прямо сейчас медленно, методично и с огромным наслаждением смыкал пальцы на горле своего старшего брата. Фу, мать его. Этой женщине далеко за сорок, а тормоза и чувство такта отсутствуют напрочь. В голове не укладывалось, как у такой поверхностной, беспринципной хищницы могла вырасти дочь, готовая лечь костьми ради чужих жизней и абстрактной справедливости. — Вы думаете, её не могут позвать в орден? — Саске слегка подался вперед, цепко следя за реакцией женщины. — Занять место вашего мужа по праву крови? — Ну, вряд ли. Я же говорю: мы экскомьюникадо, — Мебуки лениво провела пальцем по ободку своего бокала. — Мне выход в их высший свет заказан навсегда, как вдове Кизаши. А вот насчет неё... не знаю. Пусть пробует, если жить надоело. В её случае шансы ровно пятьдесят на пятьдесят: либо она триумфально займет кресло отца, либо словит пулю в свой красивый, упрямый лоб. — Вы её совсем не любите? — Саске задал этот вопрос прямо в лоб, без предисловий, устав от её наигранной легкости. Мебуки замерла. На мгновение в её глазах мелькнуло что-то похожее на грусть, но она тут же скрыла это за кривой, циничной усмешкой. — Люблю? — она сделала глоток вина. — Возможно, да. Где-то очень глубоко внутри. Но классического материнского инстинкта у меня не было с самого начала. Понимаете, Учиха, Сакура была абсолютно запланированным ребенком. Кизаши нужен был наследник. Но... когда я узнала, что беременна, мне было как-то... всё равно. Абсолютно никак. В нашем мире таких женщин, как я, обычно сразу пихают к дорогим мозгоправам, лечить послеродовую депрессию. Но дело было не в депрессии. Она поставила бокал на столик и откинулась на спинку кресла. — Моё собственное детство было далеко не самым безоблачным. И я просто хотела жить для себя. Я отдала свой долг этому лицемерному обществу: я удачно вышла замуж, я родила здорового ребенка и я вырастила дочь. А теперь я имею полное право жить так, как я, черт возьми, хочу, не оглядываясь на мораль. Мебуки перевела дух, её тон стал более жестким, почти философским. — Понимаете, я не из тех, кто лезет в чужие дела. Меня не волнуют все эти современные группки — геи, лесбиянки, кто угодно. Я об этом не кричу на весь мир и никого не учу жизни. Они не трогают меня, я не трогаю их. Точно так же я никогда не была из тех чокнутых клуш, которые делают тысячу и одну фотографию своего ребенка и состоят в сообществах «идеальных мамочек». Знаете почему? Потому что меня до тошноты раздражают чужие дети. Я просто выполняла свою работу. Работу матери — воспитать дочь. Она начала методично, с расстановкой загибать пальцы с безупречным маникюром. — Я воспитала её правильной, — загнула она первый палец. — Моральной, — второй. — С уважением к окружающим, — третий. — Умной , — четвертый. — И главное: я научила её ценить себя. Может быть, я не дала ей той сопливой, удушающей любви из голливудских фильмов, но я дала ей самое главное — веру в себя и абсолютную самодостаточность. Мебуки самодовольно ухмыльнулась, глядя на Саске. В её искаженной системе координат она была матерью года. — Я вас понял, Мебуки, — Саске медленно поднялся с кресла, застегивая пуговицу пиджака. Иллюзий больше не оставалось. — Что ж, спасибо вам за вашу откровенность. Это было весьма познавательно. Но мне пора. — Уже уходите? — Мебуки тут же поднялась следом, в одно мгновение сокращая дистанцию. Еб твою мать. Слишком близко. Она подошла вплотную, обдав его густым шлейфом тяжелых, сладких духов. Женщина по-хозяйски положила руку ему на плечо, её пальцы скользнули по дорогой ткани пиджака. Она слегка наклонилась, позволяя вырезу платья продемонстрировать всё, что можно и нельзя. — Может, останетесь на десерт? — промурлыкала она, глядя ему прямо в губы. Сука-а-а. Саске сохранил на лице выражение абсолютного, ледяного равнодушия. — Извините, миссис Харуно, но я не люблю сладкое, — с этими словами он жестко, но аккуратно снял её руку со своего плеча. Он плавно обошел застывшую Мебуки и направился к вешалке. Надевать пальто он не собирался — просто забрал его, перекинул через руку и направился к выходу. Нужно было убираться отсюда как можно быстрее, пока ситуация не перешла в стадию полного абсурда. Учиха уже взялся за ручку и развернулся вполоборота, чтобы сухо попрощаться, как вдруг... Мебуки резко подалась вперед. Она с неожиданной для её комплекции силой толкнула его обеими руками в грудь. Саске, не ожидавший нападения, отшатнулся и глухо впечатался лопатками во входную дверь. В ту же секунду женщина сделала шаг вперед, всем своим горячим телом вжимаясь в его строгий костюм, намертво блокируя путь к отступлению. Тонкий шелк её платья был единственной преградой между ними, и Саске слишком отчетливо почувствовал то, что предпочел бы развидеть и развить навсегда. Пизда. В голове Саске неоновой вывеской загорелась только одна мысль: Спасибо, Итачи. Ты труп. Я убью тебя собственными руками. — Мебуки? — предельно тихо, но с угрожающим металлом в голосе спросил Саске. Он жестко опустил ладони на её обнаженные плечи, намереваясь мягко, но безапелляционно отстранить женщину от себя. — Саске... вы всегда такой холодный и отстраненный? — томно прошептала она, игнорируя его сопротивление. Её руки с пугающей, беспардонной наглостью заскользили по его груди, прощупывая литой рельеф мышц сквозь тонкий итальянский хлопок рубашки и жилет. В этот самый момент в голове Учихи вспыхнула парадоксальная, ледяная мысль. Так вот как, должно быть, чувствовала себя Сакура. Загнанная в угол, прижатая к стене, когда чужие, нежеланные руки трогают твое тело без малейшего на то разрешения. Мерзкое, липкое чувство чужого превосходства и посягательства на личное пространство. Тошнота подступила к горлу. Но он был джентльменом. Он же не мог просто взять и зарядить с правой в челюсть этой обезумевшей от скуки и похоти женщине. Это было, как минимум, некультурно и грозило скандалом. Хотя, видит бог, прямо сейчас он бы с огромным, садистским удовольствием отправил её в глубокий нокаут. — Мебуки, вы годитесь мне в матери. О чем вы вообще думаете? — процедил Саске, сжимая пальцы на её плечах. — Ну и что? — она хищно облизнула губы, её глаза заблестели в полумраке прихожей. — Я знаю, что успешные мужчины вашего возраста часто предпочитают дам постарше. Я опытна, Учиха. Я знаю, как доставить удовольствие. И у меня совершенно нет тормозов. — До свидания, — отрезал Саске тоном, от которого замерзла бы вода в стакане. В этот раз он не стал церемониться. Он настойчиво, с применением грубой мужской силы оттолкнул её от себя. Мебуки удивленно ахнула, отшатнувшись на шаг. Этой секунды адвокату хватило. Резким движением он провернул замок, рванул на себя тяжелую дверь и буквально вылетел в спасительную прохладу коридора. Дверь за ним захлопнулась с таким глухим стуком, что по стенам пошла вибрация. Черт. Черт. Черт. Сука! Боже, блять. Мысли роились в его голове, как растревоженный улей разъяренных ос. Саске стоял посреди коридора, тяжело дыша. Он брезгливо, почти маниакально отряхнул лацканы своего пиджака, словно пытался физически смахнуть с них липкие следы её прикосновений и удушливый шлейф дешевого, хоть и брендового парфюма. Он яростно, до побеления костяшки, вдавил кнопку вызова лифта. Итачи. Ты покойник. Я лично скормлю тебя Баст. Створки лифта бесшумно разъехались, принимая его внутрь. Зеркальная кабина отразила его потемневшие от гнева глаза и слегка сбитый воротник рубашки, который он тут же нервно поправил. Теперь ему нужно было как-то сбросить с себя это омерзение, спуститься обратно в лобби, пересечь холл с невозмутимым лицом аристократа и направиться в Южную башню. Туда, где на сорок восьмом этаже находилась квартира 48В. Квартира Сакуры Харуно. И если встреча с матерью прошла так, то Саске искренне боялся представить, какой прием устроит ему дочь. Особенно после того, как он отправил ей тот букет. — Хидан, подхвати корзину, — скомандовала Сакура, морщась от тупой боли в ребрах и аккуратно поправляя край свободного черного свитшота. — Поможешь дотащить эту клумбу до машины. Сама я с таким весом сейчас точно не справлюсь. Хидан, криво усмехаясь, легко подхватил тяжелую плетеную корзину, словно она ничего не весила. Сасори лишь молча покачал головой, провожая своего капитана внимательным, нечитаемым взглядом до самого выхода из блока. До «Маджестика» Сакура доехала на желтом нью-йоркском такси. Город проплывал за залитым дождем окном. Неоновые огни Манхэттена расплывались в мокром стекле, и сегодня они казались ей не привычным пейзажем, а холодными прицелами снайперских винтовок. Она слишком устала. У массивных дверей южной башни её встретил швейцар. — Добрый вечер, мисс Харуно. С возвращением, — Артур поспешно, с профессиональной учтивостью перехватил у таксиста огромную цветочную композицию. — Позвольте, я помогу занести это наверх. Должен сказать, у вашего отправителя просто потрясающий вкус. Белые камелии в это время года в Нью-Йорке — невероятная редкость. — У него скорее вкус к дешевому драматизму, Артур, — глухо бросила Сакура, чеканя шаг по старинному мрамору вестибюля и направляясь к лифтам. Оказавшись в своей квартире на сорок восьмом этаже, она наконец-то позволила себе выдохнуть. Швейцар аккуратно, стараясь не шуметь, поставил корзину у панорамного окна. Там, на фоне мерцающего миллионами огней ночного мегаполиса, белоснежные цветы смотрелись особенно эффектно и контрастно. Когда тяжелая дверь за Артуром мягко захлопнулась, Сакура не стала включать верхний свет. Полумрак укрывал её, давал иллюзию безопасности. Она медленно подошла к домашнему бару, достала пузатый хрустальный бокал и плеснула на дно густого, рубинового каберне. С бокалом в руке она опустилась в глубокое кожаное кресло прямо напротив цветов. Аромат фрезий буквально кружил голову, безжалостно вытесняя кислород и смешиваясь с тяжелым, терпким букетом дорогого вина. Сакура сделала большой глоток, чувствуя, как алкогольное тепло медленно расползается по венам, притупляя ноющую физическую боль и успокаивая натянутые до предела нервы. Свободной рукой она достала из кармана скомканную карточку, расправила её на колене и уставилась на единственное написанное слово: «Дура». Она смотрела на размашистый почерк, гадая, где сейчас носит этого чертова адвоката с его замашками психопата. Почему он всегда оказывается на шаг впереди? И зачем, черт возьми, эта игра в кнут и пряник? Внезапно вязкую тишину огромной квартиры разорвал резкий, настойчивый звонок в дверь. Сакура мгновенно замерла. Бокал застыл в миллиметре от её губ. Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп. Её табельный «Глок» лежал в спортивной сумке, брошенной в прихожей у входа. Она бесшумно поднялась с кресла. Адреналин снова ядовитой волной ударил в кровь, смывая усталость. Двигаясь вдоль стены, как учили на тренировках, она подошла к двери и бросила быстрый взгляд на монитор закрытой системы видеонаблюдения. У порога стоял мужчина. На нем был тот же безупречный черный костюм-тройка. Но его идеальная осанка была чуть более напряженной, чем обычно, а в глазах плескалась какая-то мрачная, тяжелая тень, словно он только что прошел через локальный филиал ада. Саске Учиха. Он не смотрел в объектив камеры. Он смотрел прямо на саму дверь — так пронзительно, словно его взгляд обладал рентгеновским зрением, и он абсолютно точно знал, что она стоит по ту сторону, задержав дыхание, и колеблется. — Харуно, откройте, — раздался из динамика домофона его низкий, глухой голос. Это была не просьба. Это была констатация факта. Створка тяжелой дубовой двери поддалась, и Сакура замерла на пороге, едва сдерживая предательскую мелкую дрожь в пальцах — то ли от накатившего адреналина, то ли от чистой, незамутненной неожиданности. Увидев Саске на пороге своей квартиры, она на мгновение лишилась дара речи. Бокал с рубиновым каберне в её руке опасно качнулся. Ошарашенная, она машинально сделала шаг назад, пропуская его внутрь своего личного, закрытого пространства. — Учиха?.. — хрипло выдохнула она, судорожно сжимая ножку бокала, словно это было её единственное оружие. — Какого черта? Мне не звонил Артур... Как швейцар вообще пропустил вас в лифт без моего личного подтверждения? В «Маджестике» это невозможно! Саске бесшумной, хищной тенью скользнул в полумрак прихожей. В его движениях сквозила та самая невозмутимая, аристократичная грация, которая не покинула его даже после омерзительного инцидента этажами ниже. Он медленно обернулся к ней, и в его темных, непроницаемых глазах блеснула холодная искра откровенной иронии. — Артур — исключительно понимающий и эмпатичный человек, — ровным, почти светским тоном отозвался Саске, снимая черные кожаные перчатки. — Знаете, капитан, вежливость открывает многие закрытые двери. А когда я с должной долей тревоги в голосе сообщил ему, что я — ваш молодой человек, и я просто места себе не нахожу от беспокойства после новостей о недавнем взрыве... он не просто пустил меня. Он едва ли не отдал мне честь со слезами сочувствия на глазах. У Сакуры в буквальном смысле отвисла челюсть. Она застыла соляным столбом, не зная, то ли взорваться от возмущения, то ли истерично рассмеяться от абсолютной абсурдности ситуации. Самый закрытый, циничный и неприступный адвокат Нью-Йорка только что использовал дешевую легенду о «любящем бойфренде», чтобы внаглую пробраться в её крепость. — Мой... кто?! — переспросила она, чувствуя, как щеки обдает горячей волной гнева. — Вы в своем уме, Учиха? Вы хоть понимаете, что уже завтра утром об этом «романе» будет в красках шептаться весь «Маджестик», от консьержа до совета жильцов? Саске проигнорировал её гневную тираду. Его тяжелый взгляд медленно, сканирующе заскользил по ней, подмечая каждую деталь. Он оценил всё. Слегка влажные, растрепанные розовые волосы. Свежие, пожелтевшие ссадины на скуле. Тонкие белые бинты, выглядывающие из-под рукавов черного свитшота. В этом приглушенном свете прихожей она выглядела пугающе привлекательно и опасно — словно израненный, но не сломленный воин, который даже в собственной цитадели отказывается снимать доспехи. Пауза затянулась, становясь осязаемой, густой, как патока. Воздух между ними наэлектризовался до такой степени, что, казалось, поднеси спичку — и рванет. Шаг. Еще один. Он приблизился почти вплотную. Сакура отчетливо уловила терпкий, властный аромат African Leather, который теперь причудливо смешивался с запахом больничных медикаментов, въевшихся в её кожу, и нотками вина. — Мне не нужны свидетели нашего общения, Харуно, — его голос упал на октаву, превратившись в бархатный рокот. — Особенно сейчас. Он слегка повернул голову, бросив короткий, выразительный взгляд вглубь гостиной, туда, где на фоне панорамного окна белела роскошная корзина с цветами. — К тому же, — Саске снова перевел взгляд на её лицо, — я хотел лично убедиться, что вы получили мой... совет. Сакура демонстративно сделала глубокий глоток каберне, стараясь вернуть себе самообладание, хотя сердце колотилось где-то в районе горла, выдавая её с головой. — Вы вломились ко мне только для того, чтобы еще раз назвать меня дурой в лицо? — она дерзко вскинула подбородок, бесстрашно встречая его обжигающий взгляд. — Или у моего новоиспеченного «парня» есть что-то более существенное, чем кутюрный веник и сомнительная ложь швейцару? Саске ответил не сразу. Он смотрел на её упрямо сжатые губы, на бьющуюся жилку на шее, и уголок его губ едва заметно дернулся. — Давайте опустим лирику и приступим к делу. Тогда я отстану от вас, — абсолютно спокойно, убирая руки в карманы брюк, произнес Саске. — Мы не договорили в больнице. — Вы снова вломились ко мне ради очередной сомнительной сделки? — процедила Сакура, крепче перехватывая ножку бокала. — Не сомнительной. Рабочей, — сухо констатировал Учиха, выдерживая её колючий взгляд. — Суть в том, капитан, что мы с вами сыграем в игру. — Игру? — Сакура скептически вскинула бровь. — О чем вы вообще говорите? — Я выиграю для Крейна это дело, — отчеканил он. И, заметив, как её глаза мгновенно потемнели от гнева, властно поднял руку: — И пока вы не начали спорить и бросаться на меня с кулаками, я продолжу. Я вытащу его. А потом, когда он снова решит на вас напасть... Саске сделал микроскопическую паузу. В памяти некстати всплыла Мебуки, прижимающая его к двери. *О, боже.* Крейн был одержим Сакурой, и если мать этой девчонки была хищницей без тормозов, то Крейн был просто больным ублюдком. Он точно не остановится. — ...вы его снова скрутите, — жестко закончил Учиха. — И посадите за домогательство и покушение на федерального агента при исполнении. С поличным. И поверьте моему опыту: после такого за него больше никто в этом городе не возьмется. Адвокаты не любят такие токсичные кейсы. Я не хочу вас пугать, Харуно, но я даю сто процентов, что как только он выйдет, он вас найдет. Он захочет завершить начатое. Повисла тяжелая пауза. — Почему? — вдруг тихо спросила Сакура. Она сделала несколько медленных, почти кошачьих шагов навстречу ему, потягивая вино из бокала. — Что «почему»? — Саске слегка прищурился, следя за её перемещениями. — Почему именно так? Почему просто не проиграть это дело сейчас? Зачем выпускать зверя из клетки? — Всё, что нас окружает, Сакура, — это бизнес, — жестко и доходчиво объяснил адвокат. — За Крейном стоят очень влиятельные люди с очень большими деньгами. Если сейчас мы не выиграем для него этот суд, его покровители сотрут с лица земли половину Нью-Йорка, и вас вместе с вашей командой в первую очередь. Но если мы выполним контракт, а он сам наступит на те же грабли из-за своей больной одержимости... поверьте, картель не станет снова за него ручаться. Защищать идиота, который сам лезет на федералов — проблематично даже для них. От него просто откажутся. Сакура сделала еще один глоток рубинового каберне, переваривая услышанное. — И дайте угадаю, — горько усмехнулась она. В этот самый момент до её мозга, наконец, дошел один критический факт. Вино. Седативные. Антидепрессанты. Алкоголь полностью нейтрализует их действие. «Сука!» — мысленно взвыла Сакура. Ну что ж, дороги назад уже нет. Придется вывозить на чистом упрямстве. — Я должна вам подыграть, — она зло сверкнула изумрудными глазами. — Подыграть в суде, когда вы, блять, снова будете разносить меня в пух и прах на трибуне, как нашкодившего котенка?! — Я не разношу в пух и прах котят. Поверьте, я знаю, о чем говорю, — совершенно невозмутимо парировал Саске. — Интересно, откуда же?! — Сакура вскипела. Перед глазами снова вспыхнул зал суда, его надменный взгляд и унизительный приказ снять пиджак из-за татуировки. Ладонь свободной руки сжалась в кулак. Ей до одури захотелось снова влепить ему пощечину. — Возле вас вообще хоть что-то живое выживает, Учиха?! Но вместо того, чтобы ответить колкостью на колкость, Саске замолчал. Он медленно достал из внутреннего кармана пиджака свой смартфон. Несколько секунд его длинные пальцы скользили по экрану, а затем он молча протянул телефон ей. Сакура, сбитая с толку этой резкой сменой тактики, инстинктивно опустила взгляд на экран. На фото был запечатлен серебристый, неприлично дорогой ноутбук. А прямо на клавиатуре, вальяжно раскинувшись всем своим блестящим черным телом, спала кошка. — Баст. Она выжила, — предельно спокойно, почти мягко произнес Саске. Это был просчитанный, ювелирный ход. Классический психологический трюк из арсенала переговорщиков: мах на мах . Я даю тебе крупицу чего-то глубоко личного, обнажаю уязвимость, и твоя агрессия дает сбой. Твои щиты опускаются. И это сработало. — У вас есть... кошка? — Сакура моргнула, чувствуя колоссальный когнитивный диссонанс. Она переводила взгляд с фотографии на этого безжалостного, закованного в броню цинизма человека. Кошка на фото выглядела невероятно ухоженной и потрясающе наглой. Впрочем, неудивительно с таким-то хозяином. — Да, — Саске едва заметно дернул уголком губ, убирая телефон обратно в карман. — Живет у меня примерно два года. Та еще дама с характером. — Значит, Баст, — задумчиво, пробуя имя на вкус, произнесла Сакура. Она оторвала взгляд от погасшего экрана телефона и снова посмотрела на адвоката. Внимательно. Профессиональным, цепким взглядом следователя, который привык считывать язык тела подозреваемых. В полумраке квартиры, где свет падал лишь от панорамного окна, она заметила то, что скрылось бы от глаз обывателя. Едва уловимую жесткость в линии его плеч. То, как он сжимал челюсть. — А вы взвинчены, — наконец констатировала она, делая еще один небольшой глоток вина. — Причем сильно. — Был... — Саске слегка запнулся, подбирая слово, и привычным, контролирующим жестом запустил обе руки в карманы брюк. — Была одна невероятно сложная клиентка. — Надо же, — Сакура вскинула тонкую бровь, и на её губах заиграла откровенно издевательская ухмылка. Алкоголь делал свое дело, смывая остатки больничного оцепенения. — Разозлила вас? И кто-то в этом городе вообще способен вывести из равновесия самого хладнокровного адвоката Манхэттена? — Почти, — сухо отрезал Саске. Меньше всего на свете ему хотелось развивать эту тему с дочерью той самой «клиентки». — Ну же, Учиха, не будьте занудой, — Сакура сделала два плавных, скользящих шага навстречу, останавливаясь ровно на границе его личного пространства. В её изумрудных глазах заплясали искры любопытства. — Мне действительно интересно. Что могло случиться? Давайте сыграем по вашим правилам. Мах на мах. Я озвучиваю вам свое окончательное решение по поводу вашей сделки с Крейном, а вы рассказываете мне то, что способно пробить вашу железобетонную броню. Идет? Саске несколько секунд смотрел на неё сверху вниз. Взвешивал риски. А затем решил, что скрывать очевидное нет смысла, главное — умолчать о деталях и именах. — Женщина вдвое старше меня решила, что я отличный вариант на вечер, и попыталась домогаться меня прямо в своей прихожей, — абсолютно ровным, будничным, почти протокольным тоном произнес он. И, не меняя интонации, добавил: — Так каково ваше решение, капитан? Сакура замерла. Бокал в её руке опасно накренился. Учиху? Домогались?! В её голове на долю секунды возникла сюрреалистичная картина: неприступный, пугающий до дрожи в коленях Саске Учиха, в своем дорогом костюме, спасающийся бегством от какой-то нью-йоркской львицы преклонных лет. Контраст между его зловещей репутацией и этой нелепой бытовой ситуацией оказался слишком резким. Она не выдержала. Сначала это был тихий фырк, но уже через секунду Сакура звонко, искренне расхохоталась. Смех, который она так долго сдерживала в стенах больницы, вырвался наружу, сбрасывая колоссальное напряжение последних дней. — Ой, боже, простите... — она прикрыла рот свободной рукой, пытаясь остановиться, но плечи всё равно тряслись от смеха. — Просто... Вы же кремень! Вы дьявол во плоти на трибуне, а вас вывела из колеи какая-то возрастная дама! Саске стоял с абсолютно каменным лицом. Но в его черных глазах бушевал мрачный огонь. Если бы эта смеющаяся девчонка только знала, **кто именно** прижимал его к двери двадцатью шестью этажами ниже, ей бы сейчас было не до смеха. — Попрошу без иронии. Это была обезумевшая от скуки, изголодавшаяся женщина в откровенном шелковом платье с разрезами до самых ушей, — процедил Саске, чувствуя, как у него начинает дергаться бровь. — И у неё напрочь отсутствовали тормоза. Боже упаси пережить это еще раз. Так что соберитесь, Харуно. Ваше решение? Сакура сделала глубокий вдох, стирая выступившую от смеха слезинку в уголке глаза. Веселье медленно отступало, уступая место холодной, прагматичной реальности. Она посмотрела на адвоката. Иллюзий не было — в суде он размажет её тонким слоем. Но если это поможет посадить Крейна в клетку навсегда, без шанса на выход... Она выпрямилась, и её взгляд снова стал взглядом командира «Альфы». — Ладно, Учиха. Я в игре. Я согласна. Сделка была заключена. И как только последние слова сорвались с её губ, адреналин, державший Сакуру на ногах, стремительно испарился. На его место пришла сокрушительная, парализующая усталость. Больница, несмотря на вынужденное безделье, выжала из нее все соки, оставив лишь пустую оболочку. — Но сейчас... — голос Сакуры надломился, потеряв командирскую сталь. — Сейчас я просто хочу, чтобы этот проклятый день наконец закончился. Она отвернулась от Саске и нетвердой, тяжелой походкой подошла к стеклянному журнальному столику. Каждое движение отдавалось тупой болью под ребрами, но она заставила себя наклониться, чтобы подхватить начатую пачку сигарет, зажигалку и свой бокал с остатками густого каберне. В эту минуту она чувствовала себя старым, изношенным механизмом, у которого стерлись и заржавели все шестеренки. Сакура с усилием распахнула тяжелую стеклянную дверь и вышла на просторный балкон. Холодный ночной воздух октябрьского Манхэттена мгновенно ударил в лицо, забираясь под тонкую ткань свитшота и заставляя её зябко поежиться. Она подошла к самым перилам и остановилась, невидящим взглядом уставившись на бесконечный, мерцающий поток огней далеко внизу. Город жил своей жизнью, безразличный к её боли. Она услышала за спиной мягкие, почти бесшумные шаги. — Надеюсь, Учиха, вы не собираетесь читать мне лекции о вреде курения прямо сейчас, — произнесла она, не оборачиваясь. Ветер трепал её розовые волосы. — Иначе я клянусь, я позвоню на ресепшен и прикажу Артуру выставить моего «драгоценного бойфренда» за дверь без права на апелляцию. Её пальцы предательски подрагивали. Она чиркнула колесиком зажигалки. Крошечный язычок пламени дрогнул на ветру, на секунду выхватив из темноты её бледное, осунувшееся лицо с тенями под глазами и едва заметными следами гари, которые она так и не смогла до конца смыть в больничном душе. Сакура глубоко затянулась, прикрыв глаза. Горький, едкий дым обжег трахею, и без того раздраженную химикатами, но это принесло странное, почти мазохистское облегчение. Вслед за дымом она сделала глоток. Вино показалось терпким, тяжелым, как сама смерть. Её словно пропустили через промышленную мясорубку: сначала больной ублюдок Крейн, потом смертельная ловушка на той «ферме», а теперь — Учиха, стоящий посреди её собственной гостиной и безапелляционно заявляющий права на её судьбу. В этот самый момент она перестала быть железным капитаном ФБР, безликим символом правосудия из вечерних новостей. Она была просто до смерти измотанной, сломанной девушкой. — Вы выглядите так, Харуно, будто решили лично сойти в ад и вернуться обратно за один вечер, — раздался совсем рядом спокойный, низкий голос Саске. Он вышел следом за ней. Учиха остановился на балконе, выдерживая дистанцию ровно на расстоянии вытянутой руки. Сакура спиной почувствовала, что он не собирается ни язвить, ни спорить, ни уходить. Он просто стоял рядом, кутаясь в свой дорогой пиджак, разделяя с ней эту высотную тишину и сизый сигаретный дым. Она снова затянулась, запрокинув голову и наблюдая, как серые облака растворяются в черном небе над Нью-Йорком. — А я и сошла, Учиха, — тихо, на грани слышимости прошептала она, бессильно прислонившись горячим лбом к холодному металлу перил. — И самое страшное во всем этом то... что мне там уже начинают предлагать постоянную прописку. Ледяной, пронизывающий ветер, летящий со стороны темного Гудзона, безжалостно хлестал по лицу и забирался под тонкую ткань черного свитшота. Но Сакура даже не пыталась спрятаться от него. Она стояла как вкопанная, до побеления костяшек вцепившись в хрупкую ножку бокала, и невидящим взглядом смотрела, как тлеющий огонек сигареты мелко дрожит в такт её собственной внутренней дрожи. Это было не просто банальное переохлаждение. Это был тот самый, отложенный на потом посттравматический шок, который теперь прорывал плотины выдержки и выходил наружу через каждую клетку её измученного тела. Саске всё это видел. Его цепкий, сканирующий взгляд фиксировал, как мелко и судорожно вздрагивают её острые лопатки под тканью, как до предела напряжена линия шеи. Он сделал шаг. Затем еще один. Он подошел абсолютно бесшумно, скользящей походкой хищника, методично сокращая спасительную дистанцию до тех пор, пока между ними не осталось даже дюйма холодного воздуха. Встав прямо у неё за спиной, он плавно склонился к самому её уху. Его дыхание — неожиданно теплое, живое и ровное — обожгло заледеневшую кожу, заставив Сакуру мгновенно оцепенеть. — Вы дрожите, агент Харуно, — предельно тихо, почти интимно прошептал он. Его голос прозвучал как бархатный рокот на фоне завывающего нью-йоркского ветра. Сакура замерла, перестав дышать. Сигарета в одной руке, бокал вина в другой — она боялась даже пошевелиться. *Что это, черт возьми, такое?* У непоколебимого адвоката случилось внезапное помутнение рассудка? Она кожей, всем своим существом чувствовала густой, давящий жар его тела, исходящий от него даже сквозь слои их одежды. Запах табака смешался с тяжелыми, гипнотическими нотами African Leather. Саске опустил взгляд. В тусклом, рассеянном свете балконных огней он заметил, как её бледная кожа мгновенно покрылась мурашками — и далеко не только от холода. Очень медленно, не делая резких движений, чтобы не спугнуть, он поднял руки и почти невесомо положил свои широкие ладони ей на предплечья. Его руки были обжигающе горячими. Уверенными. Надежными. Его длинные пальцы уверенно обхватили её холодную кожу, делясь своим животным теплом, словно пытаясь согреть её изнутри. Сакура судорожно, со свистом выдохнула. Ком, стоявший в горле все эти дни, внезапно стал невыносимо острым. Весь её железобетонный контроль, вся её выпестованная ярость и непробиваемая броня капитана ФБР начали предательски таять под этим до смешного простым, но таким нужным сейчас человеческим жестом. Внезапно её взгляд, блуждающий по огням города, зацепился за соседнюю террасу этажом ниже. Там, в свете фонарей, кто-то из обслуживающего персонала комплекса возился с декоративными растениями. И этот случайный свидетель, если бы поднял голову, совершенно ясно увидел бы две слившиеся тени на открытом балконе пентхауса Харуно: высокую мужскую фигуру, почти властно обнимающую хрупкую женщину. — Завтра утром в моем доме будут сплошные сплетни... — прошептала Сакура. Её голос дрогнул и прозвучал так тихо, что звук почти растворился в гуле бессонного мегаполиса. Учиха, стоявший за её спиной, едва заметно, мрачно усмехнулся. Она не видела его лица, но отчетливо почувствовала, как вибрация его низкого смешка передалась ей прямо в позвоночник. — Ну, я ведь и так уже дал им великолепный повод, Харуно, — ровно и безапелляционно ответил он, даже не подумав убрать свои руки с её предплечий. — Одним слухом больше, одним меньше... Какая, к дьяволу, разница, если это — цена вашего спокойствия хотя бы на эти пять минут? Сакура устало прикрыла глаза. На одно короткое, безумное мгновение ей до одури захотелось просто откинуться назад. Сдаться. Позволить его сильным рукам удержать её вес, снять с плеч эту невыносимую ответственность и просто забыть обо всем дерьме, которое творится в её жизни. Но что она, блять, делает? Кому она доверяется? Ублюдку, который в мелкий дождь решил поиграть в благородство и выйти за ней на балкон? Тому самому адвокату, который уже через пару недель с садистским наслаждением разнесет её показания в пух и прах в зале федерального суда? Тому, кому она до сих пор, где-то на подкорке, мечтает влепить звонкую затрещину? Это расслабление было фатальным. Наверное, именно такую взбучку устроил бы ей сейчас доктор Инузука, если бы застал её здесь с сигаретой в зубах, вином и в объятиях адвоката картеля. Сакура сделала последнюю, глубокую затяжку. Она стряхнула пепел за перила и, так и не обернувшись в кольце его рук, хрипло произнесла: — Вы очень опасный человек, Саске. И я сейчас говорю совершенно не про суды и законы. Сакура судорожно вдохнула морозный воздух, разрушая наваждение. Она резко качнулась вперед, вырываясь из обманчиво-уютного кольца его тепла. — Вам пора, Учиха, — произнесла она хрипло, но в голосе снова зазвенела та самая непреклонная сталь, которая делала её командиром «Альфы». Саске не стал настаивать. Он плавно, почти нехотя убрал руки, отступая на шаг и разрывая контакт. — Уже ухожу, капитан, — спокойно отозвался он. На его губах скользнула едва уловимая, почти человеческая тень усмешки. — Только, прошу, не надо снова бросать меня через бедро на выходе. Моя спина этого не простит. Сакура остановилась в дверном проеме, бросив на него мрачный, оценивающий взгляд через плечо. — Я подумаю над этим, — сухо констатировала она и, зябко обхватив себя руками, потопала обратно в гостиную, подальше от пронизывающего ветра. Саске проследовал за ней. В полумраке прихожей он неспешно, с привычной элегантностью накинул на широкие плечи свое черное кашемировое пальто. Сакура стояла в паре метров от него, скрестив руки на груди, всем своим видом показывая, что аудиенция окончена. Учиха взялся за латунную ручку, но перед тем как открыть дверь, обернулся. Встретился с её настороженным изумрудным взглядом. — Хорошего вам вечера, капитан. И до встречи в суде в понедельник, — его голос снова обрел свои привычные бархатные, профессиональные нотки. — И не забывайте: мы теперь на одной стороне. По крайней мере, пока что. Сакура лишь неопределенно угукнула, не сводя с него глаз. Как только его широкая спина скрылась в коридоре, она мгновенно захлопнула дверь. Раздался громкий, металлический лязг — она провернула ключ на два оборота, а затем с силой задвинула массивный верхний замок. Крепость снова была заперта. Тем временем Саске спускался вниз. Он мог бы дойти до своего пентхауса пешком — прогулка через Центральный парк до его билдинга заняла бы от силы минут двадцать. Но ледяной октябрьский ливень, стоявший стеной над Манхэттеном, и жгучее, пульсирующее желание прикончить родного брата как можно более изощренным способом были куда сильнее любви к ночным променадам. Когда створки лифта разъехались на первом этаже и Учиха пересекал роскошный холл «Маджестика», швейцар Артур поспешил открыть перед ним дверь. На лице пожилого консьержа играла странная, понимающая и донельзя довольная улыбка. Саске мысленно закатил глаза. *Ну конечно.* Он же теперь официальный, до смерти обеспокоенный бойфренд мисс Харуно. Тот самый щедрый романтик, который завалил её редкими белыми камелиями. Теперь всё понятно. «Ну, сплетничайте, если заняться больше нечем» , — мрачно подумал Учиха, выходя под проливной дождь и поднимая воротник пальто к лицу. Плевать на слухи. Главное, что сделка состоялась, капкан захлопнулся. А Итачи сегодня точно не жилец. А в квартире на сорок восьмом этаже царила абсолютная, звенящая тишина. Сакура стояла в полумраке прихожей. Секунд десять. Двадцать. Сорок. Она просто лупилась широко распахнутыми глазами в гладкую деревянную поверхность запертой двери. В воздухе всё еще отчетливо, до головокружения осязаемо висел пряный, мужской запах кардамона, ветивера и дорогой кожи. Сакура медленно подняла руки и неуверенно коснулась своих предплечий. Там, под плотной тканью свитшота, казалось, всё еще пульсировали фантомные ожоги от его горячих, уверенных ладоней. Сердце билось где-то у самого горла, отдаваясь гулом в ушах. Какого черта это сейчас вообще было?!