Игра по новым правилам

      Но наши приключения только начинались, и впереди нас ждал первый серьёзный круг местной легализации — получение отцом и мамой американских водительских прав, на горизонте которого маячила заветная перспектива обзавестись собственным транспортом. Не теряя времени, в понедельник, пятого августа, отец отыскал на кухне оставшийся от старых хозяев пухлый жёлтый том телефонного справочника Yellow Pages, выудил оттуда номер диспетчерской и отправился штурмовать окружное отделение департамента транспорта — в Огайо эта контора официально именовалась BMV (Bureau of Motor Vehicles). Меня с собой батя брать не стал, резонно посчитав, что подростку в этих чистилищах делать нечего, но, вернувшись вечером, долго и с мрачным юмором делился впечатлениями. Оказалось, что хвалёный американский порядок при близком знакомстве выдаёт такие бюрократические виражи, перед которыми пасовала даже видавшая виды советская административная система. Никакого автоматического обмена наших украинских документов не существовало в природе: местным клеркам было глубоко плевать на многолетний стаж родителей, всю процедуру нужно было проходить с самого нуля, упёршись в жёсткую стену из сотен инструкций.       Главная особенность американского BMV заключалась в том, что тамошние служащие работали как абсолютно идеальные, вежливые, но наглухо лишённые воображения биороботы. Если в Донецке любой сложный тупик можно было обойти с помощью правильных знакомств, весомого авторитета или понятных полунамеков, то здесь эта схема привела бы к мгновенному вызову полиции. Отец рассказывал, что его больше всего поразил этот парадокс: тебе ослепительно улыбаются, искренне желают хорошего дня, но при этом со снайперской точностью заворачивают документы назад из-за любой пропущенной галочки в анкете. Мама со своим академическим подходом поначалу едва не впала в отчаяние, когда выяснилось, что им предстоит сдать полноценный теоретический экзамен на компьютерах, пройти цифровую проверку зрения и откатать суровый практический тест с местным инструктором, который не прощает даже сантиметрового наезда на разметку. Однако американская государственная машина явно недооценила тактический гений бывшего полковника и железную усидчивость старшего библиотекаря. Задействовав все свои интеллектуальные ресурсы, родители умудрились совершить невозможное и провернули этот затяжной штурм, который у обычных иммигрантов растягивался на добрый месяц, всего за три неполных дня. Понедельник полностью ушёл на разведку боем, заполнение гор макулатуры и получение толстенных брошюр с правилами дорожного движения, которые мама с папой зубрили всю ночь напролёт, сверяясь со словарями. Во вторник они, бледные от волнения, но подчёркнуто собранные, без единой ошибки щёлкали компьютерные тесты в экзаменационном зале, а уже в среду победоносно откатали практику, заставив строгого инспектора уважительно кивнуть. К вечеру среды в батином бумажнике уже гордо покоились новенькие пластиковые лицензии штата Огайо — местная система была досрочно взломана и подчинена, а перед нами официально открылись ворота на безграничный и манящий американский авторынок.       Вся эта безумная неделя легализации, вопреки моим первоначальным опасениям, не превратилась в хаотичное блуждание слепых котят в чужой стране. А всё потому, что папа включил режим опытного боевого командира, проводящего запланированную войсковую операцию на хорошо изученной им территории. Тот факт, что все вопросы по покупке и оформлению нашего дома на 7412 Willowcove Drive отец закрыл ещё до нашего прилёта, задал железный тон всему нашему продвижению. У него на руках уже был заветный девятизначный код Social Security и официально открытый счёт в американском банке — без этих фундаментальных юридических столпов ни один местный банк начала двухтысячных даже близко не подпустил бы иностранца к ипотечной сделке. Фонд Вэнса обеспечил отцу этот мощный стартовый плацдарм, и теперь батя вёл нас за собой с абсолютной, звенящей уверенностью человека, который уже знает местную систему изнутри.       Поэтому в четверг, восьмого августа, выезд нашей очкастой делегации в окружной офис социального обеспечения и местный банк не был для отца прыжком в неизвестность. Это было плановое расширение нашей семейной автономии. Батя вёл нас получать карточки Social Security для мамы и меня, а также привязывать наши новые субсчета к его уже работающему основному счёту. Мой адвокатский разум с немалой долей иронии подметил, что федеральное ведомство удивительным образом напоминало наши родные донецкие собесы, но с поправкой на мощные кондиционеры, идеальную чистоту и вежливую охрану. Виктор Александрович, сохраняя полковничью выправку, уверенно оперировал уже знакомыми ему терминами, чётко раздавал клеркам за пуленепробиваемыми стёклами документы из своей массивной кожистой папки и контролировал, чтобы все наши анкеты были проштампованы без единой заминки.       Следующим изнурительным этапом, сожравшим половину дня, стало оформление семейных медицинских страховок и получение тех самых огромных, увесистых чековых книжек в банке. Для бати эта финансовая рутина была уже пройденным этапом, поэтому он со снисходительной улыбкой наблюдал за тем, как мы с мамой адаптируемся к местным реалиям. Пока Наталья Викторовна со всей своей библиотечной дотошностью вчитывалась в мелкий шрифт медицинских страховок, отец уверенно подтверждал менеджеру банка транзакции, переводя наши донецкие сбережения под крыло американской финансовой системы. К вечеру четверга великий бюрократический дракон Нового Света был окончательно приручен. Мы возвращались в Солон на такси с законным чувством триумфа: все государственные фильтры были пройдены, тылы надёжно защищены, и наша семья официально закрепилась на американской земле под чутким и безупречным командованием отца.       А пока родители разъезжали по делам, я оставался один на один с нашим новым домом на Willowcove Drive и… со своим новым телом. Именно в эти дни я наконец-то смог в полной мере осознать и прочувствовать физическую оболочку, в которую меня забросила судьба. Мой взрослый разум тридцатишестилетнего мужчины то и дело спотыкался о физиологию двенадцатилетнего тяжеловеса. В прошлой жизни я привык к совершенно иной пластике, а здесь мне достался плотный, коренастый и непривычно массивный, давно забытый подростковый каркас. Рост уже за метр шестьдесят, широкая кость, тяжёлые кулаки и избыточный вес, который в этой сытой Америке мог бы легко превратиться в проблему, если бы не стальная полковничья дисциплина отца. Батя с детства приучал меня к спорту, но сейчас, глядя в зеркало в ванной, я видел не просто упитанного пацана, а идеальную заготовку под тяжёлую атлетику или жёсткий таранный спорт. Гормоны ещё спали, но метаболизм уже работал как доменная печь — тело постоянно требовало калорий, а мышцы, забитые после субботней стрижки газона, отзывались приятной, тяжёлой ломотой. Налаживать синхронизацию между взрослыми рефлексами и этим неповоротливым подростковым центром тяжести приходилось буквально на ходу, контролируя каждый шаг, чтобы случайно не снести плечом косяк двери.       Когда домашние дела заканчивались, я выходил на крыльцо и часами изучал Солон. Изнутри этот пригородный рай вызывал у меня стойкое, почти пугающее ощущение «Шоу Трумана». Мой адвокатский цинизм отказывался верить в эту абсолютную, рафинированную идиллию. На Willowcove Drive не происходило ничего. Вообще. Жизнь здесь была подчинена такому жёсткому, негласному регламенту, что казалась искусственной декорацией. В один и тот же час по дороге лениво проезжал угловатый почтовый грузовичок Grumman LLV, в одно и то же время аккуратная домохозяйка в идеальных джинсах выгуливала золотистого ретривера, а ровно в пять вечера тишину улицы нарушал тихий шелест шин — соседи возвращались из офисов Кливленда. Полное отсутствие заборов сначала дико резало взгляд, привыкший к трёхметровому донецкому кирпичу и глухому профнастилу. Здесь твоя жизнь была выставлена напоказ, ограничением служил лишь безупречный бордюр, но при этом никто не лез к тебе в душу. Сама концепция личных границ в Огайо была возведена в абсолют — соседи приветливо улыбались издалека, махали руками, но близко не подходили, давая иммигрантам время прийти в себя.       Две тысячи второй год проступал в деталях, которые для окружающих были обыденностью, а для меня — исторической хроникой. Прогуливаясь до ближайшего торгового пятачка, я жадно впитывал атмосферу аналоговой эпохи. На парковках перед супермаркетом Giant Eagle доминировали огромные, угловатые седаны Ford Taurus с овальными фарами и массивные внедорожники Jeep Grand Cherokee. Никаких электромобилей, никаких зализанных футуристических форм — чистая, тяжёлая сталь Детройта. Проходя мимо магазина электроники, я завис у витрины, где крутили рекламу новенькой игровой приставки Sony PlayStation 2. Подростки моего нового возраста сходили по ней с ума, а я смотрел на эти угловатые текстуры на пузатом кинескопном телевизоре и чувствовал себя путешественником во времени. Дома нас развлекал пухлый телевизор, подключённый к базовому кабельному пакету, где в новостях без конца крутили репортажи из Афганистана, а в перерывах шла навязчивая реклама сотовых тарифов от AT&T с поминутной оплатой. Мир стоял на пороге глобального цифрового взрыва, но здесь, в Огайо, он ещё крепко держался за свои материальные, бумажно-глянцевые устои.       Пятница, девятое августа, стала тем самым днём, которого с замиранием сердца ждали обе половины моей расколотой личности. Двенадцатилетний пацан внутри меня трепетал от восторга перед предстоящим чудом, а тридцатишестилетний петролхед и адвокат потирал руки в предвкушении чистейшего, первозданного автомобильного кайфа. Мы отправлялись покупать машины. И ни где-нибудь, а на их исторической родине, в США, в эпоху, когда автомобили ещё делались из настоящей толстой стали, оснащались честными атмосферными моторами и не были похожи на безликие одинаковые обмылки из эпохи политкорректного пластика.       Фонд Вэнса порекомендовал отцу крупную и солидную площадку подержанных машин недалеко от Кливленда. Когда наш арендованный Dodge Caravan подкатил к воротам автосалона, у меня натурально перехватило дыхание. Это было классическое американское царство pre-owned автомобилей начала двухтысячных: огромный асфальтированный плац, над которым натянуты гирлянды разноцветных треугольных флажков, зеркальные витрины главного офиса и бесконечные, уходящие за горизонт ряды начищенных до безумного блеска машин. В воздухе стоял густой, ни с чем не сравнимый вайб: смесь запаха раскалённого гудрона, дешёвой полироли для шин, освежителей салона «новая машина» и тяжёлого, породистого выхлопа американских V8.       Батя, сохраняя полковничье спокойствие, уверенно сжимал в руках свою кожаную папку, но в его глазах профессионального инженера уже разгорался сугубо мужской азарт. Нам предстояло решить сложнейшую задачу — потратить часть из наших тридцати тысяч долларов так, чтобы взять две абсолютно надёжные рабочие лошадки, не вылетев при этом из бюджета.       Мы медленно шли между рядами, и мой внутренний автомобильный маньяк взахлёб комментировал каждую модель. Мимо проплывали пузатые Ford Taurus, пафосные Lincoln Town Car размером с авианосец и угловатые Chevrolet Blazer. Но батя искал что-то монументальное, под стать своему характеру и статусу. И мы увидели его. В самом конце ряда, сияя глубоким металликом цвета мокрого асфальта, стоял он — 1996 Jeep Grand Cherokee первого поколения в культовом рестайлинговом кузове ZJ. Это была чистая, незамутнная классика американской внедорожной школы. Фирменная решётка радиатора с семью вертикальными прорезями, строгие квадратные фары, золотистые шильдики комплектации Laredo и идеальные пропорции крепко сбитого кузова. Под капотом этого зверя покоился легендарный, практически вечный рядный шестицилиндровый мотор объёмом 4.0 литра. Мой взрослый разум петролхеда прекрасно знал: этот чугунный агрегат PowerTech способен пережить ядерную войну, он выдавал сто девяносто лошадиных сил и ломовой крутящий момент с самых низов. Никаких турбин, никаких сложных электронных капризов — чистая, честная механика.       Продавец-американец, ослепительно улыбаясь, распахнул тяжёлую водительскую дверь. Салон встретил нас плотным серым велюром, полным электропакетом, монументальным рычагом раздатки системы Quadra-Trac и пухлой магнитолой. Батя поправил очки, положил руки на руль и завёл мотор. Двигатель отозвался мгновенно — низким, утробным, благородным рыком сытого американского хищника. Отец прислушался к работе клапанов, удовлетворенно хмыкнул и посмотрел на маму. На ценнике под стеклом красовалась гордая цифра $8,400. Вопрос с машиной для главы семьи был закрыт.       Для Натальи Викторовны требовалось нечто совершенно иное. Маме не нужны были внедорожные подвиги; её приоритетами были абсолютная надёжность, мягкость хода, кондиционер и вместительный багажник для поездок за покупками по идеальным улицам Солона. И здесь на сцену вышла королева американского среднего класса девяностых. На соседней площадке мы отыскали легендарную 1996 Toyota Camry в кузове XV10 приятного золотисто-шампанского оттенка. В моём двадцать шестом году автомобильные историки в один голос назовут это поколение Camry вершиной японского инженерного гения — машиной, которую создавали инженеры, а не маркетологи.       Эта машина выглядела как само воплощение респектабельного спокойствия. Когда мама села в салон, её лицо мгновенно расслабилось. Мягчайший, невероятно приятный кофейный велюр, простор бизнес-класса и абсолютная, звенящая тишина — звукоизоляция у этих машин была просто эталонной. Под капотом тихо шелестел неубиваемый атмосферный мотор объёмом 2.2 литра в паре с плавным четырёхступенчатым автоматом. Настоящий бронежилет против любых дорожных неприятностей, оценённый дилером в $6,900.       Когда пришло время оформлять бумаги, местный дилер попытался было разыграть классическую американскую карту — начал засыпать батю предложениями о скрытых дилерских сборах и предпродажной подготовке. Но против него вышел бывший полковник налоговой милиции с дипломатом, полным наличных долларов, и двенадцатилетний пацан с тридцатилетним юридическим опытом за плечами.       Я тихонько подсказывал отцу, где именно клерк пытается вписать лишние строчки в финальный контракт. Батя слушал меня внимательно, и стоило продавцу заикнуться о дополнительных комиссиях, как Виктор Александрович просто клал свою тяжёлую ладонь на стол, смотрел на американца сквозь стёкла очков своим фирменным взглядом и спокойно говорил: — Нет. Цена округляется вниз. Мы платим кэш прямо сейчас. Либо мы разворачиваемся и уходим.       Магия наличных долларов в две тысячи втором году действовала на дилеров безотказно.       Менеджер мгновенно растерял весь свой продающий напор, засуетился и лично побежал перепечатывать контракты. За оба автомобиля, полностью обслуженных, с чистыми отчётами и новыми комплектами резины, отец отдал ровно 14 500 долларов, ювелирно вписавшись в лимит.       Домой, на нашу тихую Willowcove Drive, мы возвращались уже парадным маршем. Впереди гордо и плавно плыла золотистая Toyota Camry под управлением мамы, а следом, солидно шурша широкими шинами и поблескивая серым лаком кузова, шёл батин Jeep Grand Cherokee. На заднем сиденье внедорожника сидел я, абсолютно счастливый двенадцатилетний петролхед, и понимал: эта пятница официально стала лучшим днём моей новой жизни.