Сказать нельзя молчать

Утро началось с того, что Шэдоу чуть не врезался в дверь. Он вышел из комнаты, ещё не до конца проснувшись, и вместо того, чтобы повернуть налево к ванной, двинулся прямо, впечатавшись носом в косяк. В школу он опоздал всего на пять минут — рекорд. На первом уроке учительница истории, женщина с голосом, напоминающим скрип несмазанной телеги, что-то вещала про мировые войны и политические режимы. Рассказ её был настолько монотонным, что хотелось зевать уже через минуту. Вторым уроком была химия. Преподавательница, которую в народе прозвали «химозной феечкой», выглядела так, будто провела в лаборатории лет тридцать и не выходила на свет. Волосы торчали в разные стороны, очки сидели криво, а белый халат был покрыт разноцветными пятнами — похоже, опыты ставила прямо на себе. Она вещала про спирты с таким энтузиазмом, что у Шэдоу возникло подозрение, что она знает о них не понаслышке. — …метанол, этанол, пропанол — все они имеют гидроксильную группу, — она постучала указкой по доске. — Милк, чем отличается метанол от этанола? Шэдоу поднял голову. Усталость прошла, уступив место желанию пошутить. — Метанол можно пить только один раз, — ответил Шэдоу. — У меня богатый опыт наблюдений. За другими, правда. Сзади кто-то захихикал. Учительница посмотрела на него долгим взглядом, её глаза за толстыми стёклами очков казались огромными и немного безумными. — С научной точки зрения — неверно, но с практической — ты прав. Садись, пять. — Я и так сижу. — Тем более. Шэдоу выдохнул. Пять. За шутку про спирты. Это был его лучший день за учебное полугодие. Она продолжила лекцию, размахивая указкой. Шэдоу смотрел в окно. Мысли его были далеко. Он думал о том, что сегодня совсем не видел Ваниллу. Даже в коридоре они не пересеклись. Странно. Обычно он мелькал на переменах, что-то говорил, улыбался. А сегодня — тишина. Может, заболел? Или прогуливает? — Милк, — голос учительницы вернул его в реальность. — Ты сегодня какой-то вялый. Не пил ли ты, случайно, метанол? — Я предпочитаю этанол, — ответил он. — Но не в школьное время. Класс снова захихикал. — Запиши: этанол — это не решение проблем. А теперь вернёмся к спиртам.

***

На перемене Шэдоу вышел в коридор, сунув руки в карманы. Бернинг Спайс окликнул его: — Ты в столовую? — Не-а. Аппетита нет. — У тебя его и вчера не было. Ладно, захочешь — догоняй. Он машинально направился к окну в конце коридора — туда, где обычно стоял Ванилла. Но у окна никого не было. Он постоял минуту, огляделся. Пусто. Только пылинки танцевали в воздухе. Странно. Одному у окна стоять не хотелось. С Ваниллой бы было куда интереснее. Обсудили бы что-нибудь, поговорили. Может, даже поспорили. А так — просто торчать и смотреть во двор, где ничего не происходит. Шэдоу поковылял обратно в класс. Делать всё равно больше было нечего. Есть не хотелось. Болтать было не с кем. Он зашёл в класс и окинул взглядом полупустое помещение. Ни одного ученика. И только, о боже, та самая грушеобразная преподавательница физики, сгорбившаяся над стопкой бумаг. Шэдоу хотел по-тихой выскользнуть, но не успел. — Милк! — голос учительницы прозвучал как гром среди ясного неба. — Ты как раз вовремя. — Я просто мимо проходил. — У меня к тебе дело. Отнеси эти бумаги директору. — Чего это вдруг? Я же главный тунеядец. Вы мне доверяете документы? А вдруг я их потеряю? — Ты единственный, кто попался под руку, — она протянула ему толстую папку. — Скажешь, срочно. Он вздохнул. Перспектива оставаться наедине с этим страшным грушевидным нечто его тоже не очень радовала. — Ладно, но если что… — Иди уже. Шэдоу вышел в коридор, взвесил папку в руке. Тяжёлая. Интересно, сколько там этих отчётов. И главное — почему именно он? Ну, хоть какое-то разнообразие.

***

Шэдоу поднялся на третий этаж и свернул в нужный коридор. Здесь было тихо — ни учеников, ни учителей, только его шаги отдавались эхом. Кабинет директора находился в самом конце. Он подошёл к двери, постучал. Никого. Подёргал ручку — закрыто. Просто прекрасно. Он постоял минуту, потом ещё. Никто не шёл. Директор, видимо, решил устроить себе внеплановый перекур. Шэдоу вздохнул. Ждать у двери как истукан? Нет уж. Он решил пройтись по этажу, благо времени до звонка было ещё достаточно, а папка с документами в руках придавала ему вид занятого человека. Коридор был как коридор. Узкий, с высоким потолком. Крашенные когда-то в бледно-зелёный стены теперь облупились и приобрели цвет перебродившего болота. Ремонта здесь не было, наверное, лет двадцать, со времён, когда нынешние учителя сами сидели за партами. Лампы под потолком тускло мерцали, создавая унылое, но какое-то привычное освещение. Он миновал актовый зал, дверь была закрыта, из-за неё не доносилось ни звука. Прошёл кабинет завуча. Потом маленькую комнату, где хранились старые карты и глобусы, дверная ручка покрылась слоем пыли. Где-то у стены, почти у самого выхода на лестницу, стояла доска почёта. Пыльная, заляпанная, с выцветшими фотографиями, которые уже давно никто не менял. Раньше она стояла на первом этаже, на самом видном месте. Теперь её убрали за ненадобностью. Руководство бросило это дело, учеников это тоже не особо заботило. Кому сейчас интересны какие-то грамоты десятилетней давности? Шэдоу задержался, посмотрел на неё. Интересно. Ведь когда-то он сам был на этой доске. Гордость, пример. Отличник, будущий медалист, надежда школы. Учителя ставили его в пример, родители им гордились. В какой момент всё пошло под откос? Он пошёл дальше, чувствуя, как внутри что-то неприятно ноет. В какой-то момент, проходя мимо одного из кабинетов с приоткрытой дверью, он услышал знакомый голос. — …нет, я серьёзно. Ты не переживаешь? Лили. Шэдоу замер. Подслушивать нехорошо — он знал, но какой-то неведомой силой его пришпилило к полу. Сплетни? Сойдёт. Сплетни на то и сплетни, чтобы их слушать. Всё равно он коротает время. — О чём? — ответил Ванилла. Его голос был спокойным, чуть задумчивым. Вот так встреча. Если, конечно, подслушку за стенкой можно назвать встречей. — О том, что он сегодня не появился. Ты его не видел? — Не видел. Думаю, занят. Ну ничего, после уроков мы в парк идём. Он обещал. Так вот, о ком они говорят. О нём. Сплетней оказался он сам. Мысль была одновременно глупой и почему-то приятной. Ванилла ждёт его в парк, не забыл и не передумал. — Думаешь, придёт? Если передумает? — Не передумает. Я знаю. Он всегда приходит. Даже когда говорит, что не хочет. — Как думаешь, он бы сам вообще позвал тебя? — Конечно, — ответил Ванилла. — Почему нет? Просто… мне кажется, он боится. Шэдоу застыл, перестал дышать. — Чего? — Что я от него отвернусь. Что увижу его настоящего — и уйду. Шэдоу сжал папку так, что бумага захрустела. Пальцы побелели. Почему он видит его насквозь? Почему этот светлый, правильный, бесящий мальчик с глазами разного цвета понимает его лучше, чем Шэдоу сам себя понимает? Почему не бежит, не отворачивается, не называет чокнутым, когда он срывается, язвит, пытается оттолкнуть? Он прижал папку к груди, будто она могла защитить его от всего, что он сейчас слышал. — Но он меняется, — продолжил Ванилла. — Нет, не меняется… открывается. Потихоньку. Я рад, что он мне доверяет. Но я не хочу его торопить. Не хочу, чтобы он чувствовал, что я его принуждаю. — И что, будешь ждать? — Буду. Я хочу, чтобы он был счастлив. Даже если этим счастьем буду не я. Шэдоу сжал челюсть так, что зубы заскрипели. Какой же Ванилла идиот. Он говорит так спокойно, будто не думает о собственном счастье. У Шэдоу всё кипело — то ли от мысли, что к нему могут относиться с таким трепетом, то ли потому, что Ванилла совсем не думает о себе. Даже если этим счастьем буду не я. Что за бред? Шэдоу хотелось оторваться от пола, подбежать и сжать его плечи, чтобы не ушёл. И высказать всё. Я хочу, чтобы ты был моим счастьем. И ты уже им являешься. Но он стоял. Не двигался. Язык прилип к нёбу. — Ты любишь его, да? — спросила Лили. — Люблю, — Ванилла сказал это так легко, будто это было естественно, как дышать. Шэдоу замер. Дальше он ничего не слышал. Сердце било по вискам, и мир сузился до этого единственного уголка коридора. Внутри всё выворачивалось наизнанку, крутило и норовило вырваться наружу. Подступила тошнота, но это была хорошая тошнота. Насколько, конечно, хорошей может быть тошнота. Она начиналась где-то в желудке, била по рёбрам, поднималась к горлу, сжимала глотку до удушья. Он сглотнул, пытаясь справиться с этим чувством, но оно не проходило. Только росло, заполняло его целиком. Он стоял, прижавшись лбом к стене, и пытался дышать. Вдох — выдох. Вдох — выдох. Не получалось. Воздух застревал где-то в груди. Он чувствовал, как немеют кончики пальцев, тело становится чужим и непослушным. Ванилла его любил. Сказал это вслух. Просто. Без страха. Будто ничего особенного. Будто это не переворачивало всё с ног на голову. Шэдоу не помнил, как попрощался со стеной, залетел в наконец открывшийся кабинет директора и протянул папку дрожащими руками. Секретарша что-то сказала, он не расслышал. Просто кивнул и спустился в класс.

***

На перемене Шэдоу не мог сидеть в душном кабинете. Вышел в коридор, прислонился к стене, закрыл глаза. Внутри всё кипело, но в этом кипении появилась какая-то странная, липкая усталость. — Ну и видок у тебя, — раздался голос Бернинг Спайса. Шэдоу открыл глаза — тот стоял рядом, сунув руки в карманы. — Вот это тебя жизнь помотала. — Отвали, не до тебя сейчас. — Тебе, судя по всему, и не до себя тоже. — Я сказал, отвали. — Ладно, ладно, не кипятись, — Спайс пожал плечами. — Но если что… — Знаю я, знаю. Он ушёл, оставив Шэдоу одного. Тот выдохнул, проведя ладонью по лицу. Краем глаза Шэдоу заметил знакомую светлую макушку. Ванилла. Он стоял у окна, разговаривал с кем-то, улыбался, кивал. В тот же миг тошнота снова подкатила к горлу — та самая, от которой кружилась голова и темнело в глазах. Он сжал челюсть, чтобы не выдать себя. Ванилла будто почувствовал его взгляд, обернулся, посмотрел прямо на него. Нахмурился, совсем чуть-чуть. Шэдоу отвернулся первым, не выдержал.

***

На последнем уроке Шэдоу смотрел в тетрадь и не видел ни строчки. Мысли не отпускали. Особенно это простое «люблю». Оно засело где-то под рёбрами, пульсировало в такт сердцу и выстукивало по венам: люб-лю, люб-лю, люб-лю. Ванилла видел его насквозь — все страхи, неуверенность, желание спрятаться — и не отворачивался. Шэдоу будто уже и не хотел прятаться. Хотелось выйти в коридор, найти его, сказать: «Вот он я. Я тоже тебя люблю». Но слова застревали в горле как комок, который и не проглотить, и не выплюнуть. В кармане завибрировал телефон. Шэдоу вздрогнул. Кому он нужен? ты сегодня какой-то бледный. всё хорошо? я волнуюсь: (— ванилла Ну конечно, Ванилла. Всегда лез со своей заботой, от которой хотелось то ли плакать, то ли биться головой о стену. «Волнуюсь». Это слово ударило под дых. Он смотрел на экран, на смайлик, который почему-то казался слишком искренним. Пальцы зависли над клавиатурой. Что ответить? Что всё отлично? Что он просто не спал? Что у него внутри всё переворачивается от одного только «люблю», которое он услышал случайно и которое не имеет права знать? всё нормально, — шэдоу Ответ пришёл через секунду. Ванилла всегда отвечал быстро, как будто сидел и ждал. что-то не похоже. точно всё хорошо? — ванилла Ну да. Вот так-то просто он не отвяжется. Он написал: да не, ничего страшного, — шэдоу Потом подумал и зачем-то добавил: голова болит, — шэдоу И только после отправки понял, какой он идиот. Голова не болела. Вообще. Он просто сказал первое, что пришло в голову, чтобы отмазаться. Но Ванилла — на то и Ванилла, он же не отстанет. Будет волноваться, засыплет вопросами, и, наверняка притащит таблетки. А таблетки не нужны, потому что голова не болит. И врать придётся дальше. И он будет чувствовать себя ещё большим идиотом. Шэдоу мысленно выругался. Он потянулся к экрану, надеясь, что успеет удалить сообщение, но было поздно. голова болит это не «ничего страшного» — ванилла пил таблетки? — ванилла Шэдоу сжал телефон. Идиот. Идиот. Идиот. да норм всё, не волнуйся, — шэдоу точно? могу дать таблетки. у меня есть с собой,— ванилла не надо, само пройдёт, — шэдоу не пройдёт. ты же не пьёшь, когда надо, - ванилла слушай, — ванилла Тот начал печатать, потом замолчал. Троеточие горело целую вечность. Шэдоу смотрел на экран, не дыша. если плохо себя чувствуешь, может, отменим сегодня? не хочу, чтобы ты себя гробил. можем и в другой раз сходить, — ванилла Шэдоу смотрел на экран, не веря своим глазам. Отменить? Ванилла предлагает отменить? Он выпал в осадок. Пальцы сами, на автомате, застучали по клавиатуре. нет, я приду, — шэдоу не надо, отдыхай. просто перенесём, — ванилла Всё. Это конец. Шэдоу уставился в потолок, чувствуя, как в груди всё обваливается. По собственной тупости, по собственной привычке врать, когда страшно, он упустил шанс, чтобы… Чтобы что? Он не знал. Вряд ли сегодня он смог бы сказать что-то осмысленное. Язык бы не повернулся, слова застряли бы в горле. Но хотя бы увидеть Ваниллу, хоть одним глазком. Он не видел его со вчерашнего дня. Только подслушал тайком, что Ванилла его… что он его… Мысль оборвалась. Дурнота снова подкралась к горлу. В голове роились мысли, одна хуже другой. Может, Ванилла знает, что он подслушал? И поэтому отменяет? Думает, что Шэдоу теперь не захочет с ним видеться? Или, наоборот, боится навязываться? Шэдоу закусил губу. Нет, Ванилла не мог знать. Он же не экстрасенс. Или мог? Он ведь всегда видел его насквозь. Шэдоу запутался. Голова шла кругом. Звонок раздался неожиданно. Шэдоу вскочил со стула и, не помня себя, неведомым импульсом вылетел в коридор. Нет, надо сказать Ванилле в лицо. Если он такой упрямый, то Шэдоу должен быть ещё упрямее. Нельзя так просто отменять. Нельзя решать за него. Он, лавируя между учениками, почти бегом свернул в пролёт, где они обычно встречались. Ванилла уже стоял у подоконника. Телефон в руке, взгляд устремлён куда-то в окно. Когда он только успел? Ванилла поднял голову, заметил его. На лице мелькнуло что-то быстрое — удивление? беспокойство? — и тут же исчезло, сменившись привычной лёгкой улыбкой. Он подошёл первым. Протянул Шэдоу обычную картонную коробочку из-под лекарств, но она была тёплой, будто Ванилла сжимал её в ладони уже достаточно долго. Шэдоу взял, не глядя. Пальцы соприкоснулись. Ванилла чуть задержал руку. На секунду, не дольше. Тепло разлилось по запястью, поднялось выше. Он сжал его пальцы, как бы невзначай, и отпустил. — Держи. Таблетки. Если разболится. Я не обижусь, если в другой раз сходим, — сказал Ванилла. — Правда. Не хочу, чтобы тебе было хуже. Шэдоу смотрел на него. На лёгкую улыбку, которая не касалась глаз. На глаза разного цвета, которые смотрели куда-то в сторону. Не на него, а в окно, в пол, на коробку в его руках. Всё было как обычно. Но что-то было не так. Шэдоу не мог объяснить, но кожей чувствовал: Ванилла выглядит тоскливо. Будто чего-то боится. А может, просто устал. Или думает, что Шэдоу его ненавидит. Или боится навязываться. Шэдоу никогда не замечал за ним такого. Ванилла всегда был уверенным, всегда говорил правильные, поддерживающие слова. А тут — какая-то тень в глазах. Может, ему кажется? Может, он просто накрутил себя после подслушанного разговора и теперь видит то, чего нет? Они стояли друг напротив друга. Коробка с таблетками всё ещё была тёплой. Шэдоу сжимал её, чувствуя, как пальцы немеют. — Я… — начал он и замолчал. Шэдоу хотел спросить. Сказать, что он не ненавидит. Что он вообще… что он… Но слова снова застряли комком. — Отдыхай, — сказал Ванилла, улыбнулся ещё раз, и в этой улыбке было что-то грустное. — Встретимся в другой раз. Он отпустил руку Шэдоу, ту самую, которую сжимал секунду назад. Или не сжимал? Может, Шэдоу показалось? Он уже не мог разобрать, где реальность, а где его разгорячённое воображение. Ванилла развернулся и пошёл по коридору, не оглядываясь. Твою мать.

***

До дома Шэдоу добрался так себе. Портфель бросил где-то в коридоре, даже не глядя, попал ли в угол. Куртку стянул на ходу, повесил на стул, но та тут же сползла на пол. Завалился на кровать, не поев, не умывшись и не переодевшись. Так и лежал, уставившись в потолок и глядя, как вечерние тени ползут по белой штукатурке. В комнате темнело, родителей не было. Вернее, в принципе они были, но где-то далеко, в очередной командировке. Шэдоу не жаловался. Привык, что дома никто не ждёт, что ужин надо разогревать самому, что если заболеешь — никто не принесёт чай и не пощупает лоб. Его всё устраивало. Интересно, как в семье у Ваниллы? Шэдоу не знал, тот почти никогда не рассказывал о доме. Только иногда упоминал маму — что она печёт пироги, что они смотрят старые фильмы по выходным. Наверное, его ждали. Наверное, ему не приходилось самому разогревать ужин в одиннадцать вечера. Шэдоу никогда не говорил, но завидовал. Белой завистью. Той, от которой не больно, а просто немного грустно. Ванилла. Он перевернулся на бок, поджал колени к груди. Задумался. Он ведь никогда не говорил Ванилле, как тот ему нужен. Никогда не признавался, что ждёт этих встреч. Что его голос успокаивает, даже когда он просто здоровается. Что эти дурацкие посиделки у окна стали единственным, ради чего он не хочет сбежать с уроков. Только язвил, отшучивался, делал вид, что ему всё равно. А Ванилла терпел. Он не говорил, что когда Ванилла исчезает из поля зрения, он начинает искать его взглядом на переменах в коридоре. Что запомнил его расписание лучше своего. Никогда не говорил, что ему нравится с ним общаться. Что он не просто «терпит» его компанию — нет, вовсе не терпит, — живёт ею. Что когда Ванилла не пишет, он проверяет телефон каждые пять минут. А потом улыбается, как дурак, когда видит его имя на экране. Он никогда не говорил, что боится. Боится, что Ванилла однажды устанет. Что перестанет подходить, перестанет писать, перестанет смотреть своими глазами разного цвета. Шэдоу перевернулся на спину. Потолок смотрел на него с привычным безучастным выражением. Он зажмурился, в горле пересохло. Сегодня, в коридоре, Ванилла протянул ему коробку с таблетками. Как их пальцы соприкоснулись, и он чуть сжал руку, улыбнулся. Но улыбка была не такой, как всегда. В ней было что-то тоскливое. Или испуганное. Может, Ванилла тоже боится? Боится навязываться? Боится, что Шэдоу на самом деле не хочет с ним гулять? Что он его ненавидит? Глупость. Нелепая, невозможная глупость. Но Шэдоу никогда не говорил Ванилле обратного. Идиот. Он не знал, кого имел в виду — себя или его. Наверное, обоих. Шэдоу сел на кровати, обхватил колени. Посмотрел на календарь, висящий на стене. Красные цифры смотрели насмешливо. Среда, четверг, пятница. Три дня. Три дня, чтобы придумать план, наконец сказать и не умереть со стыда. Телефон в кармане мигнул. Шэдоу протянул руку. Экран осветил лицо бледным светом. ты как, лучше? пил таблетки? — ванилла Шэдоу смотрел на буквы, которые складывались в слова. Он же врал. Голова не болела. Таблетки он не пил. А Ванилла сейчас сидит где-то там, в своей комнате, и волнуется. да, всё нормально. спасибо, — шэдоу Он смотрел на отправленное сообщение и чувствовал, как отвращение к себе поднимается из груди, застревает под языком. спокойной ночи, пташка, — ванилла Шэдоу сжал телефон так, что побелели костяшки. В груди разлилось тепло. Не болезненное, а тягуче-мягкое, от которого хотелось закрыть глаза и утонуть в этом чувстве с головой. Веки сползли вниз, губы сами собой сложились в улыбку. спокойной ночи, — шэдоу Он убрал телефон. Потолок всё так же смотрел на него. Мысли гудели. «Пташка». «Спокойной ночи». Три коротких слова, от которых внутри всё переворачивалось. Он представил, как Ванилла пишет их. Сидит где-то в своей комнате, может быть, тоже в темноте, смотрит на экран и улыбается. Или хмурится, потому что Шэдоу ответил слишком сухо. Или уже уснул, уронив телефон на подушку. Он сжал подушку. В груди всё ещё пульсировало то самое тепло. Тошнота отступила, оставив после себя странную лёгкость. Будто он наконец-то позволил себе чувствовать всё сразу. Сегодня ночью он точно не уснёт.