Помощь

Эбби замер, его пальцы сжали кружку так, что побелели костяшки. Чай в ней колыхнулся, как маленькое землетрясение. — Познакомиться? — голос его сорвался на хрип. — С твоими друзьями? Баббл кивнула, пузырьки на её щеках вспухли от волнения. Резиновая утка на голове наклонилась, будто тоже ждала ответа. — Они бы тебе понравились, — продолжила она, её голос стал мягче, почти просящим. — Клэр добрая, она защищает всех, как наседка. Энгель смешной, и сердце у него размером с луну. А Лана, вечно весёлая и жизни радостная я не помню не одного случая, чтобы она расстроилась. Тело Эбби напряглось. Он смотрел на Баббл, и в его глазах метались тени — не те, что от лампы, а другие. Чернее. — Алиса тоже так говорила, — выдохнул он, и это слово упало в тишину, как камень в стоячую воду. — Про своих друзей. Она привела их сюда. В эту комнату. Баббл открыла рот, чтобы спросить, но Эбби уже поднялся, резко, как марионетка, чьи нитки дёрнули слишком сильно. Он подошёл к окну, вглядываясь в сумерки, где фонари зажигались один за другим, как глаза неведомых зверей. — Она сказала: «Эбби, это мои новые друзья. Они хотят поиграть». — Его голос стал монотонным, как заезженная пластинка. — Я открыл дверь. А они… они смотрели на меня так, будто я был экспонатом в музее. Игрушкой, которую можно разобрать и собрать заново. Алиса ударила меня и призжала к полу, пока они били меня. Она щитаоа, что это за калит но... Он повернулся к Баббл, и его лицо исказилось — не злостью, а с усталостью. — Три дня я просидел взаперти в ванной. Три дня, Баббл. Потому что боялся выйти. А их смех доносился из-за двери, громкий, как церковные колокола на похоронах. Она сжала кружку, обжигая пальцы, но не чувствуя боли. Утка на её голове застыла, её пластиковый клюв тускло блестел в вечернем свете. — Эбби, — прошептала она, — я не Алиса. И мои друзья не они. Он долго молчал. Наконец, его рука легла на плечо Баббл — тёплая, вопреки всему, что он только что рассказал. — Я знаю, — его голос стал почти нормальным, почти прежним. — Иначе ты бы уже не сидела здесь. Ты бы… Он не закончил. Но в этом недосказанном слове танцевали такие тени, что Баббл не решилась просить продолжения. Она лишь смотрела, как Эбби берёт печенье, макает его в чай, и жуёт, глядя в окно. Эбби поставил кружку на стол с глухим стуком. Чайная ложка звякнула, как похоронный колокольчик. — Хорошо, — выдохнул он так, будто соглашался прыгнуть в пропасть. — Завтра. В парке у старой ивы. Баббл захлопала в ладоши, и пузырьки на её щеках лопнули с тихим шипением. Утка на голове подпрыгнула, издав резиновый писк. — Я им скажу! Они будут так рады! Эбби ничего не ответил. Он лишь смотрел, как его тень на стене медленно расплывается.

***

Над парк зависло серое небом после недавнего дождя. Лана шла впереди, скрестив руки, и её вечная улыбка сегодня казалась нарисованный. Энгель и Клэр шли по залил её. — Она придёт? — спросила Клэр, вглядываясь в аллею, где фонари уже зажгли свои жёлтые глаза. — Обещал, — ответила Баббл, но в её голосе проскользнула трещинка сомнения. И тут они услышали шаги. Негромкие. Размеренные. Такие, какие бывают у человека, который никуда не спешит, потому что время для него давно потеряло смысл. Эбби появился из-за поворота. На нём было то же длинное пальто, что и вчера, только воротник поднят, скрывая половину лица. Глаза горели тусклым янтарным светом — не демоническим, нет, скорее как угли, которые ещё помнят пламя. — Привет, — сказал он, останавливаясь в десяти шагах. Энгель дёрнулся, будто хотел убежать, но Клэр положила руку ему на плечо, удерживая на месте. — Эбби, это мои друзья, Лана, Клэр и Энгель, — представляла Баблл их парню, — ребят это Эбби. — Привет, — выдохнула Лана, её голос звучал сухо, как листья под ногами. Улыбка на её лице дрогнула, обнажая нервозность, скрытую за маской привычной весёлости. Энгель, напротив, выпрямился, его глаза загорелись любопытством. Он сделал шаг вперёд, протягивая руку. — Рад знакомству, Эбби! Эбби кивнул, его взгляд скользнул по лицам друзей Баббл. Он не видел в них той угрозы, что когда-то заставила его запереться в ванной. Они были… другими. В их глазах не было той холодной, оценивающей искры. Было лишь искреннее любопытство и, кажется, даже некоторая робость. Эбби стоял неподвижно, будто статуя, забытая в парке. Его пальцы теребили край пальто, а взгляд метался между друзьями Баббл, выискивая что-то — признак, жест, тень той давней угрозы. Лана шагнула ближе, её вечная улыбка наконец стала настоящей. — Знаешь, — сказала она, наклоняя голову, — у тебя глаза как у кота, который застрял в подвале и наконец нашёл выход. Эбби моргнул. Уголок его губ дрогнул. — А...эм спасибо. Лана рассмеялась — искренне, звонко, так что несколько голубей вспорхнули с веток. Энгель, всё ещё с протянутой рукой, почесал затылок. — Слушай, я понимаю, если ты не любишь рукопожатия. Может, обнимемся? Баббл ахнула, пузырьки на её щеках лопнули от смеха. — Энгель, ты с ума сошёл! — Что? — Энгель пожал плечами. — Я дружелюбный. Эбби смотрел на него долго. Очень долго. Так долго, что ветер успел сменить направление, а солнце — выглянуть из-за туч робким, словно извиняющимся, лучом. А потом он сделал то, чего никто не ожидал. Он шагнул вперёд и обнял Энгеля. Коротко. Резко. Словно прыгнул в ледяную воду. — Ого, — выдохнул Энгель, застыв, но потом его руки сомкнулись на спине Эбби. — Ты дрожишь, чувак. — Холодно, — прошептал Эбби в его плечо, но это было неправдой. В парке стояла летняя духота, и даже после дождя воздух был липким и тёплым. Он отстранился, и в его глазах, янтарных, как закатный мёд, мелькнуло что-то, чего Баббл никогда раньше не видела. Надежда? Или страх? Клэр подошла к скамейке, села, похлопала по дереву рядом с собой. — Расскажи нам о своих книгах, Эбби. Бабб говорит, ты собираешь старые издания. У меня есть одна — «Дом, в котором…» Ты читал? Эбби замер. Его лицо дёрнулось, как от удара. — Читал, — выдохнул он. — Три раза. Каждый раз плакал в конце. Лана присвистнула. — Вот это признание. Мужчина, который плачет над книгами. Я впечатлена. — Не над книгами, — поправил Эбби, садясь рядом с Клэр, но на самом краю скамьи, готовый в любой момент вскочить и исчезнуть. — Над людьми, которые в них живут. Энгель плюхнулся на траву прямо перед ним, запрокинув голову. — А я не читаю. Я слушаю музыку. Ты любишь музыку? — Зависит от настроения. — А какое у тебя настроение сейчас? Эбби посмотрел на Баббл, которая стояла чуть поодаль, сжимая в руках свою резиновую утку, будто талисман. — Это странно, — ответил он честно. — я давно не с кем не общался, только иногда перегидывался пару фраз с некоторыми, кто забегался в мою комнату и всё. Повисла тишина. Тягучая, как патока. Но не липкая — скорее, прозрачная, как первый лёд на луже. И в этой тишине Лана вдруг встала, подошла к Эбби и положила руку ему на плечо. — Ты как дикий зверь, — тихо сказала Лана, не убирая руки. — Глаза бегают, плечи напряжены, готов сорваться в любой момент. Но пришёл. Значит, хочешь остаться. Эбби поднял голову, и янтарь его зрачков вспыхнул, отражая закат, пробивающийся сквозь тучи. — Я не знаю, чего я хочу, — признался он хрипло. — Я так долго хотел только одного — чтобы меня оставили в покое. Что теперь? — Теперь? — Лана убрала руку, но не отошла. Её пальцы скользнули к подбородку Эбби, приподнимая его лицо к свету. — Теперь ты учишься хотеть чего-то другого. Энгель свистнул сквозь зубы: — Лана, ты его задушишь своей материнской опекой. — Заткнись, — бросила она, не оборачиваясь. — Я знаю, что делаю. И в этот момент Эбби почувствовал это. Тот самый холод, что когда-то заставил его запереться на три дня в ванной. Только теперь он шёл не из-за двери, а изнутри — из того места, где он прятал воспоминания об Алисе. Но вместе с холодом пришло другое: Ланина рука на его плече, улыбка Энгеля, испуганный взгляд Баббл — всё это горело внутри, растапливая лёд. Он открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — Я хочу… — начал он, и слова застряли в горле, как кость. Он сглотнул. — Я хочу попробовать. Баббл шагнула вперёд, и вдруг сунула ему в руки резиновую утку. Тёплую, смятую, пахнущую её ладонями. — Держи, — сказала она. — Она помогает, когда страшно. Эбби уставился на утку. Жёлтую, с дурацким красным клювом и нарисованными глазами, которые смотрели на него с дурацким оптимизмом. Он засмеялся. Не громко, не надрывно — тихо, удивлённо, будто забыл, как это делается. — Она же резиновая, — выдохнул он. — И что? — фыркнула Баббл. — Страх тоже не настоящий, а ты его боишься. Эбби сжал утку, и она пискнула. Глупо. По-детски. Почти нелепо. Но он не выпустил её. В небе зажглась первая звезда, робкая и одинокая, а Эбби сидел на скамейке, сжимая резиновую утку, и чувствовал, как внутри что-то оттаивает. Что-то, что он считал замёрзшим навсегда. Лана опустилась рядом, плечом к его плечу. Энгель лёг на траву, глядя в небо. Клэр достала из кармана зачитанную книгу. Баббл устроилась у ног Эбби, положив голову ему на колени. И мир, весь его огромный, страшный мир, вдруг сузился до этого мгновения — до тепла чужих тел, до запаха мокрой листвы, до тихого писка резиновой утки в его руках. Эбби закрыл глаза. Впервые за долгое время он не хотел проснуться в другом месте. И — это благодаря ей, благодаря Баббл.