Меч любви

Нынешний император тяжело болен, двор охвачен смятением, а в столице ведут борьбу за власть враждующие кланы. На фоне бесконечных бедствий последних лет местные влиятельные семьи начали обособляться, и тень неизбежной войны нависла над страной. «Персиковый источник» же затерян в глуши — в месте, которое многие династии кряду оставалось в стороне от военных походов. Здесь не знают войн, дожди обильны, а земля плодородна. Здесь неведомы голод и разорение. Это истинный рай, сокрытый от мира. Многие аристократы устремились сюда, ища покоя и спасения от грядущих потрясений. В поле несколько крестьян лениво переговаривались в тени. — Слыхали? В деревню недавно переехала какая-то важная птица. Поговаривают, из побочной ветви семьи Хэдун Ли. — Видел я его. Сад Лююань годами стоял заброшенным, а этот господин Ли восстановил его и обновил так пышно, что, должно быть, отвалил немалую кучу золота. Неудивительно, ведь род Хэдун Ли, говорят, связан с самой императорской семьей и поколениями занимал высокие посты. Сразу видно — старая кровь и несметные богатства. — Эй, да чего ты всё о прошлом? В этом мире, где одно бедствие сменяет другое, даже старый император скоро испустит дух. Кому какое дело до этих господ? — «Ласточки, что гнездились в чертогах Ван и Сье, теперь летят к простым людям»... Пусть столица и сверкает, точно парча, разве сравнится она с нашим уютным гнездом в «Персиковом источнике»? Местная знать, прослышав о прибытии представителя клана Хэдун Ли, преисполнилась любопытства. Один за другим они стали наносить визиты в обновленное поместье. Встретив господина Ли, каждый невольно восклицал про себя, сколь он красив, образован и статен. По такому случаю мастер Ли решил соблюсти приличия и устроил в саду Лююань изысканный «пир плавающих чаш», дабы развлечь почтенных гостей. Наблюдая за Ли Хуайсу, в каждом движении которого сквозило благородство древнего рода, гости окончательно отбросили сомнения. Стало ясно: этот человек занимает особое положение в клане Ли и отнюдь не является заурядной личностью. Однако за внешним весельем банкета скрывались тайные помыслы: каждый из присутствующих преследовал свою выгоду. Нравы в «Источнике Цветения Персика» были простыми и прямолинейными. Помещик Чжоу первым взял слово, вознамерившись устроить судьбу Ли Хуайсу: — Мы давно наслышаны о добром имени семьи Хэдун Ли, — начал он, льстиво улыбаясь. — Но увидев мастера Ли воочию, понимаешь — перед нами истинный дракон среди людей. Я, Чжоу, человек скромных талантов, но моя дочь сейчас в самом расцвете сил — она и собой хороша, и воспитана в добродетели. Не окажет ли мастер мне честь? Стоит такая чудесная весенняя пора — быть может, вы составите ей компанию и прогуляетесь вместе по озеру? Сидящие за столом гости одарили Чжоу злобными взглядами, проклиная в душе «старого лиса» за то, что тот их опередил. Пусть при дворе сейчас неспокойно, но клан Хэдун Ли — древо с глубокими корнями. Как гласит пословица: «истощенный верблюд всё равно больше лошади». Кто из местных богачей не мечтал о родстве с такой аристократией? Ли Хуайсу лишь вежливо кивнул и ответил с безупречной учтивостью: — Благодарю за вашу доброту, почтенный Чжоу. Однако в моем доме уже есть супруга. Боюсь, весенняя прогулка с вашей дочерью была бы неуместна. Лицо помещика Чжоу окаменело: он явно польстил не тому человеку. Гости недоуменно переглядывались. Мастер Ли выглядел совсем юным, и на банкете его не сопровождали женщины — никто не ожидал, что он уже связан узами брака. Хозяин Чжоу неловко усмехнулся, пытаясь перевести всё в шутку: — Мастер Ли столь молод, что и не скажешь, будто вы уже обзавелись семьей. Остальные поспешили поддакнуть, заминая конфуз льстивыми речами: — Мастер Ли — столь выдающийся юноша, что его супруга, должно быть, наделена поистине небесной красотой! Однако некоторые заподозрили неладное. Почему хозяйка дома, обязанная принимать гостей и ведать делами внутреннего двора, отсутствует на первом же официальном банкете? Один из гостей, решив проверить Ли Хуайсу, намеренно спросил: — Молодая чета, должно быть, души друг в друге не чает. Но отчего же мы не видим вашу супругу на сегодняшнем празднестве? Ли Хуайсу сохранил абсолютное спокойствие. Легким, почти небрежным тоном он пояснил: — Моя жена очень слаба здоровьем. Я перевез семью в «Персиковый источник» именно ради того, чтобы она могла восстановить силы в покое. Но в последнее время недуг приковал её к постели. Лекарь строго запретил ей находиться на сквозняках и покидать комнату, так что принимать гостей ей сейчас не по силам. Прошу меня простить. Услышав это, толпа разочарованно, но согласно закивала: спорить с запретом врача было не принято. После того случая в покоях Тянь Чана Ли Шань, казалось, перестал выносить даже недолгую разлуку с Ли Хуайсу. Но поскольку тот не мог находиться рядом круглосуточно, он оставил Ли Шаню свою одежду. Окутанный знакомым, успокаивающим запахом брата, Ли Шань становился тише: он послушно сворачивался клубком на кровати и покорно ждал его возвращения. Ли Хуайсу усадил Ли Шаня к себе на колени и принялся ласково расчесывать пальцами его спутавшиеся волосы. — Хочешь супа из окуня? — негромко спросил он. Ли Шань поднял на него сияющий взгляд и серьезно кивнул. Охваченный детской радостью, он всем телом прильнул к Ли Хуайсу. Видя эту бесхитростную восторженность, Ли Хуайсу почувствовал себя совершенно беспомощным, но руки его продолжали бережно поддерживать Ли Шаня за талию, не давая тому соскользнуть на пол. — Тише, — вздохнул он. — Я велю принести его из кухни. С тех пор как Ли Шань оказался в «Персиковом источнике», его тело пошло на поправку: вдали от давящей энергии Царства Демонов демоническая кровь в его жилах быстрее восстанавливала поврежденные органы. Ли Хуайсу прикинул, что месяца через три его физическое состояние придет в норму. Беда была лишь в том, что рассудок Ли Шаня оставался затуманенным. Он мог повторить лишь несколько простых слогов и, судя по всему, даже не осознавал, кто перед ним. Впрочем, в этом была своя милость. Ведь знай он правду, он непременно умолял бы о смерти, желая отомстить за своего господина: сперва убил бы Ли Хуайсу, а после покончил бы с собой. В каком-то смысле нынешнее беспамятство было для него спасением. Заклинатели, следующие праведному пути, изнуряют себя постами и воздержанием, подавляя земные желания. Но Ли Хуайсу уже встал на путь демонического совершенствования, и подобные запреты его не заботили. А Ли Шань... в его нынешнем положении было уже неважно, следует он канонам или нет. Окуни в «Персиковом источнике» и впрямь были великолепны. Местные жители говаривали, что приехать сюда осенью и не отведать этой рыбы — значит потратить время зря. Ли Шань, который прежде едва притрагивался к еде, готов был съесть лишнюю ложку, едва завидев это блюдо. Заметив, что Ли Шаню суп пришелся по вкусу, Ли Хуайсу велел поварам всегда держать порцию горячей, чтобы тот мог поесть в любое время. Служанка, прекрасная, словно распустившийся цветок, быстро принесла рыбный суп и рассыпчатое печенье. Поставив поднос на небольшой сандаловый столик у кровати, она отступила с должным почтением. Девушка ни жестом, ни взглядом не выдала своего отношения к изувеченному телу Ли Шаня — вид обрубков его конечностей ничуть её не смутил. Впрочем, в этом не было ничего удивительного: маленькая служанка сама была лишь цветком персика из сада Лююань, обретшим человеческий облик по воле колдовства Ли Хуайсу. Весь сад Лююань был не более чем мороком — искусной иллюзией. Там, где еще вчера зияли провалы заброшенных колодцев и рушились старые стены, за одну ночь пробилась сочная весенняя трава, а из праха воздвиглись резные балки и расписные павильоны. Жители деревни «Персиковый источник», ослепленные чарами, не замечали странностей. Они и не догадывались, что великолепное поместье выросло на пустом месте за считанные часы, и слепо верили в легенду Ли Хуайсу, считая его обычным молодым господином из знатного рода. Однако обман оказался слишком безупречным: это лишь раззадорило сельчан, желавших завести дружбу с именитым соседом, что добавляло Ли Хуайсу немало хлопот. Он взял миску и, убедившись, что суп не слишком горячий, слегка наклонился к Ли Шаню, помогая ему пить. Ли Шань, уже привыкший к такой заботе, послушно приподнял голову. Словно ласковый щенок, он принимал пищу, время от времени невольно касаясь кончиком языка пальцев Ли Хуайсу. Когда с супом и печеньем было покончено, Ли Шань, неловко укусив последний кусочек, просыпал крошки на свою одежду. Ли Хуайсу нахмурился, распустил завязки на его одеянии и принялся бережно стряхивать остатки еды. — Больно… больно… — внезапно прошептал Ли Шань. Ли Хуайсу замер, пораженный звуком этого голоса. Он торопливо распахнул одежду Ли Шаня, осматривая места ампутаций — кожа там уже затянулась, плотно обтянув кости. — Где болит? — встревоженно спросил он. Ли Шань не мог объяснить словами. Он лишь неуклюже задвигался, пытаясь прижаться грудью к руке Ли Хуайсу. Почувствовав сквозь ткань предплечья жар, исходящий от его тела, Ли Хуайсу в тот же миг всё понял. Боль была вызвана приливом молока: после родов тело Ли Шаня всё еще подчинялось законам природы — пришло время кормления. Подобное часто случалось после родов, но Ли Хуайсу, никогда не имевший семьи и детей, попросту забыл об этом. Вернее, он и представить не мог, что нечто подобное произойдет с Ли Шанем. Одеяние на груди Ли Шаня уже было распахнуто. Он оставался болезненно худым, и на первый взгляд было невозможно заметить какую-либо проблему. Глядя на его тонкую талию и узкие бедра, Ли Хуайсу в глубине души вновь ощутил странное, почти нереальное чувство: как этот человек вообще смог выносить и родить дитя для Тянь Чана? Он протянул руку и коснулся груди Ли Шаня, пытаясь нащупать твердое уплотнение под кожей. Тело Ли Шаня вздрогнуло от этого прикосновения. Он из последних сил пытался снести боль, но деться ему было некуда: объятия Ли Хуайсу были нежными, но стальными, не оставляющими ни единого шанса на побег. Это дарило Ли Хуайсу иллюзию абсолютной власти. Жизнь и смерть Ли Шаня теперь всецело принадлежали ему — точно так же, как в детстве, когда в его ладонях бился пойманный дикий кролик. И теперь, когда этим «кроликом» стал Ли Шань, пустота в сердце Ли Хуайсу наконец заполнилась, сменяясь пугающим чувством удовлетворения. Ли Хуайсу слегка надавил кончиками пальцев, и белое молоко потекло по коже, пропитывая ткань одежды. Ли Хуайсу взял со столика шелковую салфетку, чтобы вытереть пальцы, а затем небрежно промахнул тело Ли Шаня. Ли Шань выглядел так, словно только что пережил жестокую пытку; его кожа покрылась испариной. Стоило Ли Хуайсу ослабить хватку, как он тут же отпрянул, неловко толкаясь обрубками рук и ног. Ли Шань забился в самый угол кровати и уткнулся лицом в изножье, отвернувшись от Ли Хуайсу — словно намеренно пытаясь скрыться от его взгляда. Ли Хуайсу, пребывая в прекрасном расположении духа, лишь вскинул брови и с легкой усмешкой спросил: — Обиделся на меня? Зато теперь ведь не болит, верно? Ли Шань помолчал несколько секунд, прежде чем едва слышно выдохнуть: — …Устал. Ли Хуайсу наклонился и, обхватив его за талию, мягким, но не терпящим возражений тоном напомнил: — Мы еще не сменили лекарство. Внутренние повреждения после родов были тяжелыми. В тот роковой день мышцы его тела напоминали разорванную рыболовную сеть: ткани были растянуты и изорваны в клочья, и теперь процесс их заживления шел мучительно медленно. Ли Шань выглядел совершенно изнуренным всеми этими манипуляциями. Пока Ли Хуайсу помогал ему привести себя в порядок, он забылся тяжелым сном. Его длинные волосы беспорядочно разметались по постели спутанным черным облаком. Лекарственная свеча плавилась от жара человеческого тела, постепенно впитываясь в раны. Закончив с очищением и сменой повязок, Ли Хуайсу нашел для него чистую одежду из своих старых вещей. Завершив все дела, он снял верхнее платье и лег рядом, крепко прижимая Ли Шаня к себе. Тело Ли Шаня было горячим; в объятиях брата он казался совсем крошечным, но Ли Хуайсу было удивительно уютно. Ли Хуайсу с детства воспитывали как наследника великого клана Хэдун Ли. Его мать, посвятившая себя служению Будде, редко покидала свои покои, и Ли Хуайсу почти не знал человеческого тепла и никогда ни с кем не делил ложе. Однако теперь, встав на путь демонического самосовершенствования, он чувствовал себя в этой близости на редкость спокойно. В горах время течет иначе. По сравнению с вечностью, отмеренной демонам, все эти дни и месяцы казались лишь мимолетным мгновением. Тело Ли Шаня постепенно восстанавливалось, и вскоре он уже мог более-менее свободно перемещаться в пределах своих покоев. Ли Шань пребывал в полном моральном истощении. Дни напролет он молча сидел у постели, отрешенно глядя в клочок неба, зажатый между высокими стенами двора. Демоническая война не утихала. Ли Хуайсу не мог вечно оставаться рядом, воруя его досуг, и оставлял его под присмотром цветочных служанок и бамбуковых рабынь. Ли Хуайсу так и не научился читать мысли в светлых глазах Ли Шаня — но ему это было и не нужно. Однажды Ли Шань, как обычно, безучастно смотрел вверх, как вдруг в «квадратное небо» над двориком впорхнул яркий воздушный змей. Ли Шань проследил за ним взглядом; змей внезапно оборвал нить и, кружась, упал прямо в саду. Заметив интерес хозяина, цветочная служанка подняла змея и протянула его Ли Шаню. Тот лишь опустил голову и принялся задумчиво вертеть в руках новую игрушку. Вскоре над стеной показалось несколько любопытных детских лиц. Ли Шань молча посмотрел на них, и головы тут же скрылись. Видимо, посовещавшись, дети решились: маленькая девочка в красном платьице перелезла через высокую стену. Она пошатнулась и спрыгнула вниз, а затем, отряхнув пыль с юбки, подбежала к окну. — Это наш змей, — звонко сказала она. — Ты можешь его вернуть? Ли Шань поднял на неё непонимающий взгляд. Столкнувшись с ним глазами, девочка вдруг запнулась и пробормотала: — Ты… ты жена господина Ли? Когда Ли Хуайсу отверг назойливое предложение помещика Чжоу, он небрежно назвал Ли Шаня «госпожой Ли». Одно это случайное слово прочно засело в умах всех обитателей «Персикового источника». Пусть Ли Шань и был мужчиной, в глазах деревенских жителей он стал слабой, болезненной супругой мастера Ли, неспособной позаботиться о себе. Ли Шань протянул воздушного змея в окно. Девочка поблагодарила его и бросилась прочь, поминутно оглядываясь. Подбежав к друзьям, она тихо прошептала: — Жена мастера Ли прекрасна, точно небожительница... Ли Шань молча смотрел ей вслед, и в его голове эхом отозвалась мысль: «Так он — мастер Ли, а я — его жена». Хотя Ли Хуайсу окружал его почти удушающей заботой, он никогда не объяснял Ли Шаню, кто они друг другу и что их связывает. Знания Ли Шаня о мире были скудными, словно чистый лист бумаги. И слова этой девочки стали первым росчерком на нем. С тех пор дети часто перебирались через стену с новыми игрушками, чтобы навестить Ли Шаня. В отличие от других взрослых, которые вечно ворчали на них за шум и жадность, Ли Шань всегда был тих и кроток. Он даже позволял им вовлекать себя в нехитрые детские забавы — словно сам был ребенком в теле взрослого. Ли Шань быстро сблизился с детьми, жадно впитывая их слова и фразы — из этих обрывков он, словно мозаику, собирал картину незнакомого и пустого для него мира. Ли Хуайсу вернулся в сад Лююань глубокой ночью. Обычно к этому часу Ли Шань уже спал, но сегодня в павильоне всё еще теплился огонек одинокого светильника. Тусклый свет проникал сквозь окно — казалось, его оставили специально, чтобы дождаться хозяина. Ли Хуайсу замер на мгновение, поймав себя на этой мысли, и тут же нашел её нелепой. Толкнув дверь, он увидел силуэт, окутанный ночным туманом. Стоило Ли Хуайсу обогнуть ширму, как Ли Шань, словно почувствовав его присутствие, обернулся и с радостью бросился в его объятия. Ли Хуайсу поднял руку и надавил на затылок Ли Шаня, пытаясь отстранить его. Теперь, когда Ли Шань мог свободно двигаться, прежнее грубое обращение казалось неуместным. Но не успел он оттолкнуть его, как услышал тихий, нежный шепот: — Муж… Голос Ли Шаня был едва слышен, но для Ли Хуайсу эти слова прозвучали подобно раскату грома. Он уставился на него почти с ужасом. Не дождавшись ответа, Ли Шань растерянно замер. Увидев, как исказилось лицо Ли Хуайсу, будто тот из последних сил сдерживал бурю внутри, Ли Шань испугался, что совершил оплошность. Он робко, едва дыша, позвал снова: — Муж?.. Ли Хуайсу глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в голосе: — Кто научил тебя так называть меня? Стоявшая поодаль цветочная служанка тут же подробно пересказала всё, что произошло в его отсутствие. Выслушав её, Ли Хуайсу почувствовал острую головную боль. Ли Шань, видя его состояние, виновато пробормотал: — Муж, я что-то сделал не так? Вся эта ложь была соткана самим Ли Хуайсу, и теперь он был вынужден пожинать её плоды. Потирая виски, он глухо произнес: — Не называй меня так. Ли Шань посмотрел на него с искренним непониманием: — Но… как же мне тогда тебя называть? Ли Хуайсу тщательно взвесил слова и поправил его: — Называй меня Ли Лан. Стоило ему это произнести, как Ли Шань послушно приник к его уху и едва слышно прошептал: «Ли Лан», одновременно с этим потянувшись руками к его поясу. Ли Хуайсу почувствовал на коже его горячее дыхание. Это мимолетное прикосновение настолько его взбудоражило, что он в мгновение ока отшатнулся назад. То, как Ли Шань терся о него, и прежде выводило Ли Хуайсу из равновесия, но теперь, когда тот начал действовать осознанно, терпение окончательно лопнуло. Перехватив руки Ли Шаня, уже успевшие расстегнуть его верхнее платье, Хуайсу почти сверлил его взглядом. — Что ты опять затеял? — не выдержал он. Ли Шань непонимающе моргнул: — Сестрица Чжоу сказала, что мужья и жены должны спать в одной постели. Малышка Сяо Чжоу, внучка помещика Чжоу, была развита не по годам. Она любила рассуждать как взрослая, хотя все её познания о браке ограничивались тем, что она заставляла двух глиняных кукол «целоваться». Детская болтовня была невинной, но Ли Шань воспринимал всё буквально. И теперь, видя возвращающегося поздно ночью Ли Хуайсу, он старался исполнять свой «долг» так, как его научили. Ли Хуайсу на мгновение лишился дара речи. С тех пор как Ли Шань окреп, он спал в другой комнате: в постоянном уходе тот больше не нуждался, а делить ложе и дальше было бы верхом неприличия. Глубоко вздохнув, Ли Хуайсу попытался найти оправдание, которое не разрушило бы его легенду: — Твоё тело еще слишком слабо после болезни. Пока ты окончательно не поправишься, нам придется спать порознь. Услышав ответ, Ли Шань не скрывал разочарования: — И когда же я окончательно поправлюсь? Ли Хуайсу, чувствуя, как начинает ныть голова, отрезал: — Это должен решить лекарь. Он мягко, но твердо надавил на плечи Ли Шаня, укладывая его обратно: — Всё, уже слишком поздно. Тебе нужно отдыхать. Ли Шань жалобно моргнул, надеясь на сочувствие, но, видя, что Ли Хуайсу непреклонен, был вынужден подчиниться. Он забрался под одеяло, свернулся калачиком и спрятал лицо, оставив снаружи лишь макушку. Ли Хуайсу задул свечу, вышел во двор и плотно прикрыл за собой дверь. Снаружи стояла глубокая ночь; в редком свете звезд слышался лишь монотонный стрекот цикад. Ли Хуайсу холодным взглядом полоснул по густым теням сада: — Раз уж явился, нечего прятаться. Выходи. Из темноты медленно выступил Ши Энь. Подойдя ближе, он с привычной легкомысленностью бросил: — Ну и выдержка! Перед такой красотой не устоял бы и сам Лю Сяхуэй. Сегодня мне довелось увидеть истинное чудо. Ли Хуайсу хранил ледяное молчание, но Ши Энь, словно не замечая угрозы, продолжил: — Если благодетель Ли не желает вкушать сей божественный плод, так, может, позволит скромному монаху... — Зачем ты здесь? — грубо оборвал его грязные речи Ли Хуайсу.