Собрать себя заново

Суббота, 25 января 2025 года. Уэйд Ёбаное, мать его, утро. Розовый пел. (Мяу-мяу-мяу, вкусняшка для киски, мяу-мяу-мяу, лизни её без риска...) Уэйд не открывал глаз. Он лежал на диване лицом в подушку — чёрную, итальянской кожи, прохладную с одной стороны и тёплую с другой, — и мечтал о том, чтобы вселенная схлопнулась. Не вся вселенная, нет. Только та её часть, которая находилась у него в черепной коробке. Этого было бы достаточно. Он даже согласен был на частичное схлопывание — исключительно голосовых связок Розового. (Мяу-мяу-мяу, у кисочки лапки, мяу-мяу-мяу, а в лапках царапки... — Розовый взял паузу, явно довольный собой. — Я тут подумал: а ведь кошки — это идеальные хищники. Маленькие, пушистые, милые — а внутри чистая смерть. Как я! Как мы! Мы — кошечка, Уэйд! Ты — кошечка! Ты же хочешь быть кошечкой? У кошечек всё просто: им дают вкусняшку, они мурлыкают. Им не дают вкусняшку — они срут в тапки. Прозрачная система мотивации. В отличие от людей. Люди — они сложные. Особенно ты. Ты даже себе не можешь объяснить, чего хочешь, а кошечка — она всегда знает. Может, нам стать кошечкой? Мяу?) — Ты закончил? — голос Уэйда был хриплым со сна, глухим, как из бочки. Подушка пахла кровью — его собственной, прошловечерней, — и дорогим кондиционером для кожи, который он заказывал через интернет. (Нет! — радостно сообщил Розовый. — Я только разогреваюсь! У меня ещё есть куплет про когтеточку, бридж про ветеринара и аутро про то, как кошки метят территорию. Ты знаешь, как кошки метят территорию? Они брызгают мочой на вертикальные поверхности! Представляешь, если бы люди так делали? Приходишь на переговоры, а там всё забрызгано. «Это моё кресло, я его пометил». Сразу ясно, кто главный. Никаких интриг. Может, нам начать метить территорию? Просто для ясности?) [Заткнись.] Голос Красного был сухим, резким, как удар хлыста. [Немедленно. Ты действуешь ему на нервы.] (А ты — нет? — Розовый фыркнул. — Ты действуешь ему на нервы с утра до ночи. «Уэйд, проверь патроны. Уэйд, оцени углы обстрела. Уэйд, ты идиот». Ты — как школьный учитель, которого никто не звал на вечеринку, а он всё равно пришёл и проверяет домашку. Я хотя бы весело действую на нервы! Я — дискотека! Я — фейерверк! А ты — отчёт о налоговой проверке!) [Я — голос разума. Ты — голос всего, что в нашей голове пошло не так.] — Вы оба меня достали, — Уэйд открыл глаза. Потолок. Не просто потолок — матовый натяжной, тёмно-серый, почти графитовый, с точечными светильниками, которые сейчас были приглушены до минимума, создавая мягкий полумрак. Никаких пятен от протечек. Никаких трещин. Никаких дохлых мошек в плафонах. Идеально ровная поверхность, которая поглощала свет и не отражала ничего. Он смотрел в этот потолок каждое чёртово утро последние пять лет, и тот оставался безупречным. Единственное, что было безупречным в его жизни. Суббота. Двадцать пятое января. Одиннадцать утра. Он знал точное время, хотя не смотрел на часы — регенерация давала идеальное чувство времени, один из немногих бонусов, наряду с отсутствием похмелья и способностью отращивать конечности. Четыре часа сна. Примерно столько он получил этой ночью. Может, три с половиной. Может, меньше. Он не считал. Счёт не имел значения, когда каждая ночь была одинаковой — бесконечное ворочание на дорогой коже, взгляды на часы в темноте, мысли, которые не хотели уходить, и Красный, который методично, как аудитор, перебирал все его ошибки за последние десять лет. «Помнишь тот заказ в Майами? Ты не проверил информацию. Помнишь ту женщину в Бостоне? Ты опоздал на четыре минуты. Помнишь тот контракт с «Гидрой»? Ты не прочитал мелкий шрифт. Помнишь...» И так до рассвета. Уэйд уставал. Не телом — тело регенерировало, тело могло бежать, драться, падать с крыш и вставать снова. Он уставал головой. Той частью себя, которая всё ещё оставалась человеком — не Красным, не Розовым, а просто Уэйдом, парнем, который когда-то любил женщину по имени Ванесса, а теперь любил только тако и скорость. Он протянул руку к приставному столику. Чёрное дерево, матовое, без единой царапины. На нём — стакан с чем-то, что когда-то было виски, початая пачка «Мальборо», комикс про Дэдпула с загнутым уголком и пистолет. Обычный «Глок», без изысков, без гравировок — рабочий инструмент, не более. Уэйд взвёл курок. Большой палец скользнул по предохранителю — привычным движением, отработанным до автоматизма. Он приставил дуло к виску. Металл был холодным. Это было почти приятно. (НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ-НЕТ! — заорал Розовый. — Я ЗАТКНУЛСЯ! ВИДИШЬ? Я ЗАТКНУЛСЯ! МОЛЧУ! НИ СЛОВА! НИ ЗВУКА! ТИШИНА! ПОЛНАЯ ТИШИНА! КАК В БИБЛИОТЕКЕ! КАК В КОСМОСЕ! КАК В ГОЛОВЕ У КРАСНОГО, КОГДА ОН ПЫТАЕТСЯ ШУТИТЬ! Я — МОЛЧАНИЕ ЯГНЁНКА! Я — НЕМАЯ СЦЕНА! Я — ...я замолкаю. Вот. Уже замолчал. Молчу.) [Стой.] — Я подумал, — сказал Уэйд. [Ты не подумал. Ты устал. Это разные вещи.] — Я подумал, — повторил он. — И решил. Выстрел. Звук был резким, сухим, как треск ломающейся ветки. Грохот заметался между стен комнаты, отразился от натяжного потолка, отскочил от плазмы на стене и затих где-то в углу, поглощённый плотными шторами. Соседи, может, и слышали. А может, и нет — шумоизоляция здесь была отличная, он сам её делал три года назад, когда понял, что регулярная стрельба в три часа ночи может вызывать вопросы даже у самых терпеливых обитателей Бруклина. Темнота. Она пришла мгновенно — не та темнота, что бывает, когда закрываешь глаза, а другая, глубже, мягче. Темнота, в которой не было ничего. Ни голосов. Ни мыслей. Ни дурацких песенок про кошек. Только тишина. Такая глубокая, такая всеобъемлющая, какой не бывает в мире живых. А потом начал разгораться свет. Сначала — искра, крошечная, как звёздочка на периферии зрения. Потом — больше. Ярче. Боль. Она пришла не сразу — сначала было тепло, почти приятное, разливающееся по затылку, — а потом ударила, резко, как электрический разряд. Кости черепа срастались с влажным, хлюпающим звуком. Мышцы стягивались, как мокрая верёвка, которая сохнет на солнце. Кожа натягивалась на череп — он чувствовал, как она ползёт, будто сама по себе, закрывая дыру, которую оставила пуля. [Доброе утро.] Красный. Холодный, собранный, ни капли сочувствия. Как всегда. Уэйд открыл глаза. Потолок. Идеально ровный. Безупречный. Всё на месте. Ничего не изменилось. Он лежал на диване, и кожаная подушка под головой была мокрой — кровь, его собственная кровь, уже подсыхающая, тёмная, почти чёрная. Кожа легко протирается, он знал это. Пройдёт минута — и он возьмёт влажную тряпку, сотрёт всё, и диван снова будет выглядеть так, будто на нём никогда не умирали. (Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ! — затараторил Розовый с такой скоростью, что слова слипались в одну длинную ленту. — ЧЕСТНО! ЧЕСТНОЕ СЛОВО! НИКАКИХ КОШЕК! НИКАКИХ ВКУСНЯШЕК! Я БУДУ ХОРОШИМ! Я БУДУ ТИХИМ! Я БУДУ КАК КРАСНЫЙ — СЕРЬЁЗНЫМ, СКУЧНЫМ, БУДУ ГОВОРИТЬ ПРО ТАКТИКУ И УГЛЫ ОБСТРЕЛА! УГОЛ ОБСТРЕЛА — СОРОК ПЯТЬ ГРАДУСОВ! ВИДИШЬ? Я МОГУ! Я ИСПРАВИЛСЯ!) [Идиот.] (Сам такой!) — Вы оба меня достали, — Уэйд сел и потёр лицо ладонями. Ладони были липкими — кровь, подсыхающая на щеках. — Серьёзно. Почти каждое долбаное утро одно и то же. Ты поёшь. Ты ворчишь. Я стреляю. Это цирк. Мы — бродячий цирк уродов, только без бродячей части и без цирка. Мы просто уроды. [Не каждое утро. Только когда он тебя достаёт.] (Я НЕ ДОСТАЮ! Я РАЗВЛЕКАЮ!) — Завалитесь, — Уэйд потянулся к телефону. Старенький, с треснутым в углу экраном — трещина появилась полгода назад, когда он уронил его в бой с какими-то придурками из «Гидры». Телефон работал. Этого было достаточно. Он включил экран. Заставка — логотип «Звёздных войн», штурмовик, который споткнулся о собственную винтовку. Одно непрочитанное сообщение. От Визла. «Залетай, есть разговор. Срочно. В.» Без эмодзи. Без лишних слов. Без «привет, как дела». Визл никогда не тратил время на вежливость. За это Уэйд его и уважал. — Визл зовёт, — пробормотал Уэйд. — Пишет, срочно. [Значит, есть работа. Это хорошо. Нам нужны деньги.] (Или он просто соскучился! — радостно предположил Розовый.) [Визл не скучает. Он ворчит и берёт деньги за кофе.] — Ладно, — Уэйд встал с дивана и потянулся, заложив руки за голову. Позвонки хрустнули — один за другим, как пересыпаемые костяшки домино. — Раз Визл зовёт — значит, есть работа. Надо привести себя в порядок. Он оглядел комнату, в которой жил последние пять лет. Гостиная была большой — сорок квадратных метров, не меньше, — но он использовал каждый дюйм. Стены — глубокий матовый чёрный, без единого изъяна, покрашенные им лично в четыре слоя три года назад. Он хотел цвет, который не бликует, который поглощает свет, который не отвлекает. Чёрный подходил идеально. Чёрный был цветом ночи, цветом маски, цветом, в котором он чувствовал себя... не то чтобы комфортно, но правильно. На фоне чёрных стен — красные акценты, кричащие, как сигнал тревоги: диван из итальянской кожи цвета бычьей крови, два кресла вишнёвого оттенка с подголовниками, ковёр с абстрактным алым узором на сером фоне. Красный был его вторым цветом. Цвет костюма. Цвет скорости. Цвет, который говорит: «Я здесь, и мне плевать, заметишь ты меня или нет». Чёрный с красным — как ночь и пожар. Как он сам. На стене — плазма на восемьдесят дюймов, прикрученная на усиленный кронштейн, способный выдержать отдачу, если вдруг придётся стрелять с дивана. Рядом — стеллаж из тёмного металла и стекла, забитый тем, что Уэйд называл «коллекцией»: старые комиксы в пластиковых обложках, несколько редких фигурок — Дарт Вейдер с отломанным световым мечом, Бэтмен в поцарапанном плаще, Росомаха без одной руки, — пара книг, которые он действительно читал, и граната. Просто граната. Лежала между «Автостопом по галактике» — зачитанным до дыр, с пятнами кофе на обложке — и «Сёгуном» Джеймса Клавелла, до которого у него так и не дошли руки. Граната была деактивированной — наверное. Он не проверял. Это было частью шарма. Пол — наливной, тёмно-серый, почти чёрный, матовый, с идеально ровной поверхностью, которую он мыл спецсредством раз в неделю. Никаких ковровых покрытий, на которых остаются пятна. Никакого ламината, который вздувается от влаги. Только бетон, залитый эпоксидной смолой, — практично, долговечно, и кровь с него стирается одним движением. Он проверил это опытным путём. Много раз. У стены напротив дивана — барная стойка, которую он смастерил сам из старого дубового подоконника, найденного на стройке, и металлических труб, покрашенных в красный. За ней — полка с бутылками: виски, текила, ром, джин, водка, ещё виски. Алкоголь он не пил — регенерация сжигала этиловый спирт быстрее, чем тот успевал добраться до мозга, — но гостям иногда наливал. Гостей не было уже года три, но бутылки стояли. На случай. Вдруг кто-то зайдёт. Вдруг кто-то останется. Освещение было продумано до мелочей: точечные светильники под потолком, диммируемые, с возможностью менять цветовую температуру от холодного белого до тёплого янтарного; светодиодная лента вдоль плинтусов, мягко подсвечивающая пол красным; пара торшеров в стиле лофт — чёрный металл и матовые плафоны. Сейчас всё было приглушено, создавая тот самый полумрак, в котором Уэйд чувствовал себя лучше всего. Слишком яркий свет резал глаза. Слишком тёмный — напоминал о программе «Оружие Икс». А этот — ровно посередине — был идеален. Кухонный уголок, совмещённый с гостиной, был выдержан в том же стиле: чёрные матовые фасады, столешница из искусственного камня цвета мокрого асфальта, встроенная техника — плита, духовка, микроволновка, посудомоечная машина, которую он не включал ни разу. Он не готовил. Он разогревал. Тако и буррито из заморозки, иногда — пицца навынос. Для этого не нужна посудомойка. Но она была — на случай, если вдруг кто-то решит, что он нормальный человек, и захочет остаться на ужин. Этого тоже не случалось. На журнальном столике — чёрное стекло на металлическом каркасе, — среди россыпи комиксов и пары запасных обойм, стояла единственная фотография. В простой чёрной рамке, без украшений. Ванесса. Он никогда не смотрел на неё. Но она всегда была там — в углу, на столике, лицом к дивану. Он не мог её убрать. Не мог перевернуть рамку. Это было бы предательством — маленьким, тихим, незаметным никому, кроме него самого. А Уэйд не предавал. Даже мёртвых. Рядом с барной стойкой, на отдельной полке из закалённого стекла, покоились катаны. Би и Артур. В специальных ножнах, на подставке, подсвеченные снизу мягким алым. Они были чистые — он полировал их раз в три дня, независимо от того, использовал он их или нет. Катаны не были просто оружием. Они были продолжением его рук. И они заслуживали уважения. На стене за диваном висела мишень для метания ножей — круглая, из плотной пробки, с тремя сюрикенами, которые всё ещё торчали точно в центре. Рядом — плакат «Убить Билла», оригинальный, с автографом Умы Турман, который он добыл через одного знакомого, знавшего другого знакомого, который когда-то работал на Квентина Тарантино. И ещё один плакат — «Зловещие мертвецы 2», в рамке, с трещиной на стекле, оставшейся после того раза, когда он запустил в стену ножом, промахнулся мимо мишени и попал в Эша Уильямса прямо между глаз. Трещина так и осталась — он решил, что это добавляет аутентичности. В углу, у двери в гараж, стояла стойка для оружия — чёрная, металлическая, с пятью ячейками. Две заняты — дробовик «Моссберг» и автоматическая винтовка M4, обе вычищенные, смазанные, готовые к работе. Под стойкой — ящик с боеприпасами, запертый на кодовый замок. Не то чтобы он боялся, что кто-то залезет. Просто порядок. Порядок в оружии — единственный порядок, который он соблюдал. Книжный стеллаж у дальней стены скрывал тайник. Третья доска снизу, если считать от пола, отходила с тихим щелчком. За ней — металлический ящик, вмонтированный в стену. Деньги. Наличные. Пачки купюр, перетянутые резинками. Уэйд не любил банки. Уэйд не доверял картам. Наличные не оставляли следов. Наличные пахли бумагой, чернилами и свободой. Он достал пару сотен, сунул в карман джинсов и закрыл тайник. Всё в этой комнате было выбрано им. Всё было расставлено его руками. Никакого дешёвого минимализма, никакого убожества — только то, что он хотел видеть вокруг себя. У него были деньги. Много денег. Заказы оплачивались щедро, а тратить их было особо не на что. Поэтому он тратил на себя — на то, что делало его жизнь чуть более сносной. Хорошая мебель. Хорошая техника. Хорошая шумоизоляция, чтобы никто не слышал его криков по ночам. Хороший кондиционер для кожи, чтобы диван не выглядел как место преступления. Это была его крепость. Его берлога. Его чёртов тронный зал. Единственное место на земле, где он мог быть собой — не Дэдпулом, не наёмником, не «тем парнем со шрамами», а просто Уэйдом, который смотрит сериалы, ест тако и иногда стреляет себе в голову. И это было нормально. Для него — нормально. А больше ничьё мнение его не волновало. Он прошлёпал босиком в ванную. И здесь был порядок: чёрная плитка на стенах, красная затирка, зеркало без трещин — он менял его трижды за последние два года, и теперь оно было бронированным, способным выдержать прямой удар кулака. Душевая кабина с тропическим душем и боковыми форсунками, которые он никогда не использовал, потому что предпочитал напор пожарного гидранта. Полотенца — чёрные, мягкие, из египетского хлопка. На полке у зеркала — средства по уходу за кожей, которые он заказывал через интернет-магазин, специализирующийся на ожоговых пациентах. Он не был ожоговым пациентом. Но шрамы требовали ухода — иначе они стягивались, зудели, трескались. Он не любил себя. Но он о себе заботился. Просто потому, что больше некому. Он включил воду. Старые трубы загудели где-то глубоко в стенах, но здесь, внутри, их не было слышно — только ровный шум воды, бьющей в душевой поддон. Он умылся, стёр кровь с виска. Рана уже затянулась — только розовый шрам остался, тонкий, как нитка, который исчезнет через пару часов. Он поднял взгляд на зеркало. Из отражения глядел человек со шрамами. Глубокими, бугристыми, пересекающими лицо и голову. Они не болели. Они просто были. Всегда. — Красавчик, — сказал он своему отражению. — Модель. Клянусь, если бы существовал конкурс «Мистер Вселенная», жюри бы просто ослепло от твоей красоты. Или от ужаса. Одно из двух. [Ты тратишь время.] — Я трачу время на самое важное — на самолюбование. Это инвестиция в себя. (О да! Ты горячая штучка! — подхватил Розовый. — Если бы я мог, я бы тебя трахнул!) — Заткнись, — оборвал Уэйд, но без злости. Он накинул полотенце на плечо и вышел из ванной. Он оделся в обычную одежду — джинсы, тёмная футболка, кожаная куртка поверх. Костюм Дэдпула остался висеть в шкафу, в специальном чехле, рядом с поясом для оружия и запасными масками. Для визита к Визлу костюм не требовался. Он взял пистолет — просто на всякий случай, старая привычка, от которой он не собирался избавляться, — сунул его в кобуру под курткой и вышел в гараж. Гараж был его гордостью. Единственное место в доме, где порядок был абсолютным, почти стерильным. Никакого мусора, никаких коробок из-под тако, никаких пустых обойм на полу. Чёрно-белая плитка на полу — шахматный узор, который он выложил сам, потратив на это три выходных. Стены выкрашены в тот же матовый чёрный, что и в гостиной. На стенах — инструменты, развешанные по размерам, от гаечных ключей до отвёрток, каждая на своём крючке, каждая подписана. Верстак с идеально чистой поверхностью из нержавеющей стали, способной выдержать вес двигателя. И мотоцикл. Беатриса. Она стояла в центре, занимая почти всё пространство, как королева на троне. Чёрная, матовая, с тонкими красными полосами, которые шли от руля к заднему крылу, изгибаясь, как артерии, пульсирующие в темноте. Kawasaki Ninja H2 — один из самых мощных серийных байков в мире. Ноль до шестидесяти миль в час — за две с половиной секунды. Уэйд купил её три года назад и полностью перебрал своими руками. Заменил выхлопную систему на кастомную, которая рычала, как разбуженный дракон. Поставил усиленную подвеску. Перекрасил в матовый чёрный и сам рисовал красные полосы — три ночи подряд, с трафаретом и баллончиком. Беатриса была не просто байком. Она была его частью. Единственным существом, которое никогда его не подводило. — Привет, детка, — прошептал он, проводя рукой по рулю. Металл был прохладным и гладким, как кожа змеи. — Соскучилась? Я знаю, что да. Я тоже скучал. Эти четыре часа сна были ужасными. Я думал о тебе. Точнее, я думал о том, как вышибу себе мозги, но это почти одно и то же. Байк не ответил. Молчание — лучший комплимент. Он надел шлем — чёрный, с красным логотипом в виде перекрещенных катан, — и завёл двигатель. Беатриса зарычала низким, гортанным рыком, от которого завибрировали стены гаража. Уэйд ухмыльнулся и выехал на улицу. Дорога была пустой — утренние пробки субботы ещё не начались, нормальные люди спали после пятничных вечеринок или сидели по домам с чашками кофе. Серое январское небо нависало низко, обещая снег. Воздух был холодным — около двадцати пяти градусов по Фаренгейту, минус четыре по Цельсию, — и ветер резал щёки даже через шлем. Но Уэйду было плевать. Он гнал, лавируя между редкими машинами, закладывал крутые виражи, почти касаясь коленом асфальта, и ветер свистел в ушах, заглушая всё — голоса, мысли, дурацкие песенки. Сначала — завтрак. Он завернул к любимой закусочной на углу Двадцать третьей и Пятой авеню. «Taco Queen» — гласила неоновая вывеска. Запах ударил в нос, как только он толкнул дверь: жареное мясо, свежие лепёшки, острый соус, кинза, лайм. — Мне как обычно, — сказал он, облокачиваясь на стойку. — Четыре тако с курицей, гуакамоле, побольше сыра. И острого соуса. Нет, ещё больше. Ещё. Вот, отлично. И кофе. — Кофе? — женщина за стойкой подняла бровь. — Ты же не пьёшь кофе. — Сегодня пью. Нужно чем-то заглушить этого идиота. Она посмотрела на него долгим взглядом — тем самым, которым смотрят на людей, у которых «всё сложно» и которые не хотят об этом говорить, — и молча налила кофе. Через пять минут он уже сидел на парковке, скрестив ноги на сиденье Беатрисы, и уплетал завтрак. Тако были идеальными — горячими, острыми, с тянущимся сыром. Соус капал на джинсы, на сиденье, на асфальт, но Уэйду было плевать. Это был лучший момент дня. Может быть, единственный хороший момент. — Ладно, детка, — сказал он, доедая последний тако. — Поехали к Визлу. Узнаем, что там за срочность. [Заказ. Это заказ. Не надейся на другое.] (А я надеюсь! Я всегда надеюсь! Может, он хочет обняться!) [Визл не обнимается.] (Однажды обнимет! Я верю!) Уэйд завёл Беатрису и выехал на дорогу. До бара он добрался за двадцать минут — гнал быстрее обычного, проскакивая на жёлтый и не обращая внимания на редкие гудки. Бар Визла находился в подвале старого кирпичного здания в промзоне. Ни вывески. Ни рекламы. Ни окон. Только обшарпанная металлическая дверь с глазком и граффити во всю стену — дракон, глотающий полицейскую машину. Уэйд припарковал Беатрису у входа, потрепал её по рулю и вошёл. Внутри было темно. Всегда темно — Визл экономил на электричестве. Пахло пролитым пивом, дешёвым виски и чем-то ещё — может быть, старой обивкой, может быть, пылью, может быть, отчаянием. Отличное место. Уэйд любил его. Сейчас, утром, бар выглядел ещё более уныло, чем вечером. Никакого сигаретного дыма, никаких наёмников за столиками — только пустые стулья, перевёрнутые на столы, да влажная тряпка, забытая кем-то на спинке. И сам Визл, который лениво протирал стаканы за стойкой. Визл был щуплым мужичком с острым носом, бегающими глазками и вечно взъерошенными волосами. Он напоминал гибрид бухгалтера и хорька. — Ты с утра? — Визл поднял бровь. — Либо ты не ложился, либо мир сошёл с ума. В субботу. В одиннадцать утра. Ты. В моём баре. Это что, знамение? — Я — это мир, — ответил Уэйд, плюхаясь на табурет. — Так что, технически, ты прав. Мир сошёл с ума. А я просто пришёл на завтрак. У тебя есть кофе? — С каких пор ты пьёшь кофе? — Для справки, это уже второй за сегодня, а вообще, с тех пор, как у меня в голове орёт реклама кошачьего корма. Я тебе писал. — Ты мне писал про кошачий корм? — Нет, это я себе говорил. Но теперь говорю тебе. Видишь, как всё логично? Визл моргнул. Потом решил не уточнять. Он налил кофе из старой кофеварки за стойкой — густой, почти чёрный, пахнущий жжёным хлебом — и подвинул кружку. — Держи. Пять баксов. — Ты дерёшь с меня деньги за кофе? — Уэйд прижал руку к сердцу. — После всего, что мы пережили? — Мы ничего не пережили, — перебил Визл. — Ты — пережил. Я — страдал от этого. — Справедливо. — Уэйд бросил на стойку смятую купюру и сделал глоток. Кофе был отвратительным. Именно такой, какой нужен с утра. — Ладно, давай к делу. Ты писал, что есть разговор. Визл оглянулся — старая привычка — и наклонился ближе. — Есть заказ. Крупный. Очень крупный. — Кого нужно убить? — Доктора Джулиана Кросса. Работает на NexGen Solutions. Занимается кибернетикой и нейробиологией. Клиенты хотят, чтобы он исчез. — Клиенты? Множественное число? — Уэйд поднял палец. — Это раз. Два: что значит «исчез»? Убить? Похитить? Сделать так, чтобы он переехал на Каймановы острова? — Убить, — уточнил Визл. — Они вложились в его исследования, а теперь хотят выйти из игры. Говорят, Кросс зашёл слишком далеко. — Слишком далеко — это как? — Не уточняли. Но сумма говорит сама за себя. Тебе хватит на год безделья. Может, даже на два. [Слишком много денег. Слишком мало информации. Два заказчика, которые хотят «выйти из игры». Это классический сценарий устранения свидетелей. Ты уберёшь Кросса, а потом уберут тебя.] (Или просто нам повезло! — встрял Розовый.) [Я анализирую то, что мы знаем. Это не просто заказ. Это ловушка.] — Дайте подумать, — сказал Уэйд вслух. — Хорошо. Я возьму заказ. Но сначала съезжу на разведку. Хочу посмотреть на этого Кросса вживую. Понять, с кем имею дело. — С каких пор ты осторожничаешь? — С тех пор, как один клиент заказал мне парня, который оказался мутантом с регенерацией. Мы с ним регенерировали друг другу головы четыре часа подряд. Примерно на третий час начинаешь задумываться, что надо было проверить информацию. — Ладно. Держи досье. — Визл вытащил из-под стойки тонкую картонную папку и подвинул через стойку. — Здесь всё, что известно. Два склада. Первый — в Бруклине, промзона. Второй — где-то в Квинсе, но по нему данных почти нет. Координаты внутри. Уэйд взял папку и встал. — Спасибо за кофе. И за заказ. Я позвоню. — Уэйд, — окликнул его Визл, когда он уже был у двери. — Постарайся не разнести полгорода. — Обещать не могу, — Уэйд прижал руку к сердцу. — Но ценю твою трогательную заботу. Он вышел на улицу и сел на Беатрису. Холодный воздух ударил в лицо, проясняя мысли. Домой он возвращался кружным путём. Заехал в круглосуточный супермаркет — нужно пополнить запасы. Молоко, хлопья, упаковка тако, три банки энергетика и банка консервированных бобов на случай зомби-апокалипсиса. — ...кокосовое или банановое? — раздался тонкий голос из-за стеллажа. Он обернулся. Девочка лет семи-восьми, в розовой курточке с блёстками и с двумя хвостиками, смотрела на него снизу вверх. — Что, прости? — Кокосовое или банановое? — повторила она, поднимая два пакета молока. — Мама сказала, чтобы я выбрала. А я не могу. Они оба вкусные. — Банановое, — сказал он, почесав подбородок. — Определённо банановое. Кокосовое — это для тех, кто занимается йогой и пьёт смузи из сельдерея. — А вы занимаетесь йогой? — Нет. Я занимаюсь... другим. Кардио. Много кардио. Девочка хихикнула, схватила банановое молоко и убежала, крикнув на бегу: «Спасибо, мистер Тату!» Уэйд проводил её взглядом и усмехнулся. [Странно. Она не испугалась.] (А мне понравилось! Она назвала нас «мистер»! Значит, мы выглядим респектабельно!) [Она не видела его лица. Свет тусклый. Она увидела шрамы на руках и решила, что это татуировки.] (Ну и что! Всё равно приятно!) — Завалитесь, — пробормотал Уэйд, но улыбка всё ещё держалась на его губах. Он покатил тележку к кассе. Выложил продукты на ленту. Кассирша — молодая девушка с короткой стрижкой, окрашенной в синий цвет, — подняла на него глаза и замерла. Он знал эту реакцию. Он видел её сотни раз. Тысячи. Люди не могли отвести взгляд от шрамов. Это был древний инстинкт. И это было самое печальное. — Кхм, — он кашлянул. — Я возьму пакет. — Д-да, конечно, — она отмерла, засуетилась, пробила продукты. — С вас... двадцать четыре пятьдесят. Он приложил карту, стараясь не касаться её руки. Не хотел добавлять ещё один момент неловкости в её день. Она не виновата. Она просто человек. [Ожидаемо.] (Интересно, а она в постели такая же замороженная? — задумчиво протянул Розовый.) [Идиот.] (Я просто спросил! Чисто гипотетически!) — Завалитесь, — пробормотал Уэйд, закидывая пакет на плечо и выходя из супермаркета. Дома он закинул продукты в холодильник — чёрный, матовый, встроенный в кухонный гарнитур, — и рухнул на диван. Телевизор работал без звука. Он включил громкость. Новости. «...и снова к главной теме этого вечера. Человек-Паук не появляется на улицах Нью-Йорка уже третью неделю. Граждане выражают обеспокоенность — без своего героя город чувствует себя беззащитным. Социальные сети полны вопросов: где Паук? Жив ли он? Покинул ли Нью-Йорк навсегда?» На экране мелькнула фотография — Человек-Паук в полёте, с паутиной, блестящей на солнце. Уэйд замер с пультом в руке. Паук исчез. Три недели. Это было странно. Он знал, что такое исчезнуть. Он сам исчезал — много раз. (О-о-о, а он ничего! — оживился Розовый. — Такой гибкий! Такой подтянутый! Я бы не отказался познакомиться поближе!) [Это не наше дело.] (Я просто говорю! Чисто эстетический интерес! И анатомический! И... да, возможно, немного эротический.) [Мы не будем «прикидывать варианты» с Человеком-Пауком.] (Почему?! Он герой! Мы — антигерой! Это классический троп! «Враги становятся любовниками»!) [Ты идиот.] (Ты повторяешься!) Уэйд смотрел на экран. Человек-Паук исчез. Три недели назад — примерно тогда же, когда по новостям крутили репортажи о белой вспышке над статуей Свободы. [Досье. Которое дал Визл. Посмотри.] Уэйд нехотя оторвался от телевизора и взял папку. Открыл, разложил содержимое на журнальном столике, смахнув в сторону пару комиксов и пустую обойму. Доктор Джулиан Кросс. Фотография — зернистая, сделанная скрытой камерой. Худой мужчина лет сорока пяти, с резкими, угловатыми чертами лица. Глубоко посаженные глаза, тонкие губы, высокий лоб с залысинами. Доктор наук в области нейробиологии и кибернетики. Два известных адреса. Первый — основной склад в Бруклине, промзона. Второй — без подробностей, только пометка «пусто» и координаты, ведущие куда-то в Квинс. — Два склада, — пробормотал Уэйд. — По первому есть информация, по второму — ничего. «Пусто». Что значит «пусто»? [«Пусто» означает, что информации нет. Это может быть резервная лаборатория. Или ловушка. Нужно проверить.] (А может, там база отдыха! С бассейном!) [Зимой? В Нью-Йорке?] (А вдруг там подогреваемый бассейн?!) — Ладно, — Уэйд закрыл папку. — План такой: сначала проверю основной склад в Бруклине. Посмотрю на этого Кросса. Узнаю, что он там мутит. А потом уже буду думать, как его убрать. [Разумно. Разведка перед операцией. Я одобряю.] (А потом — мочить! Мочить и крушить! — радостно подхватил Розовый. — Я уже придумал крутую фразу! «Доктор Кросс, ваш рецепт просрочен!») — Потом — по обстоятельствам, — Уэйд проигнорировал Розового. — А пока — планы на завтра. Разведка. Тихая, незаметная. Как ниндзя. Только с пистолетом. И катанами. [Ты не умеешь быть тихим.] (В шрамированную упаковку! Эксклюзивный дизайн!) — Именно поэтому завтра будет весело, — Уэйд ухмыльнулся и потянулся к пульту. По телевизору начался какой-то старый сериал — полицейский процедурал девяностых. Уэйд не стал переключать. Он просто лежал и смотрел, проводя остаток субботнего вечера в своей тёмной, стильной, идеально обставленной квартире — один, в тишине, насколько тишина вообще возможна, когда у тебя в голове живут двое. Он думал о Пауке. О мальчишке в трико, который исчез. О двух заказчиках, которые хотят «выйти из игры». О докторе Кроссе с его холодными глазами. О складе в Бруклине и загадочном «пусто» в Квинсе. Может, это просто паранойя. Может, нет. Завтра он это выяснит. Он закрыл глаза. Розовый что-то напевал — теперь уже про ниндзя с гранатами. Красный молча просчитывал маршруты. Уэйд лежал на итальянской коже, под идеально ровным потолком, и слушал, как за плотными шторами ветер треплет останки старого «Форда» на пустыре. И где-то там, в городе, который не помнил его имени, Человек-Паук тоже не спал. Два одиночества в одном мегаполисе. Две тени, которые ещё не знали, что скоро пересекутся. Но это будет потом. А пока — суббота, 25 января. Ночь. Тишина. И голоса в голове, которые никогда не затыкаются.