Собрать себя заново

Тем же вечером, часом ранее. Уэйд. Вечер пятницы, 31 января, начался со скуки. Нет, серьёзно — со смертельной, всепоглощающей, выжигающей мозг скуки. Уэйд лежал на диване в своей безупречно чёрной гостиной и смотрел в потолок. Потолок был идеально ровным. Таким же идеально ровным, как и час назад. И два часа назад. И три. Телевизор бубнил что-то про биржевые сводки. Розовый комментировал каждую цифру с энтузиазмом человека, который ничего не понимает, но очень хочет поучаствовать. Красный молчал — а это всегда было плохим знаком. Когда Красный молчал, он или злился, или готовился сказать что-то особенно неприятное. Уэйд подбросил в воздух сюрикен, поймал его большим и указательным пальцами. Подбросил снова. Поймал. Подбросил. Поймал. Четыреста пятьдесят второй раз за вечер. Рекорд был — пятьсот тридцать восемь. Он собирался побить его сегодня. (Может, в этот раз не поймаешь? — лениво протянул Розовый. — Может, в этот раз он воткнётся тебе в глаз? Было бы хоть какое-то развлечение.) [Нам нужно на разведку. Дело с заказом не сдвинулось с прошлой вылазки.] — Завтра, — сказал Уэйд, глядя, как сюрикен вращается в воздухе. — Завтра я поеду и посмотрю на этот склад в Квинсе. Сегодня — выходной. Я заслужил выходной. Я и так ползал по вентиляции, как обдолбанный енот. У меня до сих пор пыль в носу. (Ты просто хочешь ещё раз проехаться на Беатрисе. Признайся!) — Я всегда хочу проехаться на Беатрисе. Это не аргумент. [Ты ищешь оправдание, чтобы не сидеть дома.] — И это не аргумент. Это констатация факта. Он поймал сюрикен — в последний момент, кончиками пальцев, — и рывком сел на диване. — Всё. Еду. Просто прокатиться. Никаких складов. Никаких Кроссов. Никаких разведок. Просто ветер в лицо, ночной Бруклин и я. И Беатриса. И вы, засранцы, в придачу. (Ура! Прогулка! Я хочу мороженого!) — На улице двадцать пять градусов по Фаренгейту. Какое, к чёрту, мороженое? (С шоколадной крошкой!) Уэйд закатил глаза, натянул любимую кожаную куртку, взял шлем и вышел в гараж. Беатриса ждала его, матовая и хищная. Через минуту он уже летел по ночным улицам Бруклина, и ветер свистел в ушах, заглушая всё. Даже голоса. Это было лучшее чувство в мире. Скорость. Холод. Пустая дорога. Он не думал о Кроссе. Не думал о заказе. Не думал о том, что где-то там, в лаборатории, его уже назвали «особым образцом». Просто гнал по ночному городу, наслаждаясь моментом. А потом началась засада. Он заметил их слишком поздно. Два чёрных фургона вылетели из переулка наперерез, блокируя дорогу. Беатриса взвизгнула покрышками — Уэйд заложил крутой вираж, почти касаясь коленом асфальта, но тут сзади ударили фары третьего фургона. Он оказался зажат с трёх сторон. Западня. — Ну, супер, — пробормотал он, глуша двигатель. [Засада. Организованная. Тебя ждали.] (Как мило! Они устроили нам вечеринку-сюрприз! И даже фургоны нарядили! Жаль, без шариков!) Из фургонов посыпались люди в чёрном. Шестеро. Автоматы. Без опознавательных знаков, но двигались слаженно, как подготовленные специалисты — или как очень старательные любители, которые насмотрелись боевиков. Уэйд выхватил пистолеты. — Привет, ребята! — крикнул он, прячась за Беатрисой. — Я польщён, правда! Но у меня сегодня выходной! Может, перенесём? Ответом была автоматная очередь. Пули застучали по кирпичной стене за его спиной, выбивая крошку. Одна попала в плечо. Уэйд дёрнулся — боль была острой, горячей, знакомой до тошноты, — но тут же выбросил её из головы. — Ладно, — процедил он, вскидывая пистолеты. — Тогда танцуем. Он сделал три выстрела. Двое нападавших упали — один с простреленным коленом, второй с дырой в плече. Но остальные продолжали наступать. Их было слишком много. Слишком плотный огонь. Уэйд перекатился за мусорный бак и прижался спиной к холодному металлу, чувствуя, как кровь из плеча течёт по руке — тёплая, липкая. [Позиция плохая. У них преимущество в огневой мощи. Нужно менять тактику.] (А может, просто подождём, пока они закончат патроны? Патроны — они не бесконечные! Хотя, судя по темпу... да, наверное, бесконечные.) — Завалитесь, — прошипел Уэйд, перезаряжая пистолеты. — Дайте подумать. Он уже прикидывал, как вырваться, когда услышал этот звук. Тихий, почти неуловимый — свист рассекаемого воздуха. Так звучит паутина, когда её выпускают из веб-шутеров. Уэйд знал этот звук. Он слышал его в новостях. Слышал на записях с городских камер. Но вживую — никогда. А потом на крышу центрального фургона приземлился Человек-Паук. Металл прогнулся под ударом с глухим, звонким грохотом — БАМ! — и на секунду всё замерло. Нападавшие обернулись на звук. И замерли. Потому что на крыше фургона, в свете уличных фонарей, стоял он. Красно-синий костюм обтягивал тело, подчёркивая каждую мышцу. Белые линзы на маске сузились — он сканировал обстановку. Поза — собранная, лёгкая, готовая к прыжку. Как натянутая тетива. И в этот момент Розовый простонал — да, именно простонал, с придыханием, как героиня порнофильма, которая только что увидела сантехника: (О-о-о, боже мой, он ещё круче, чем по телевизору! Ты только посмотри на эту задницу! Она божественна! Она достойна сонета! Нет, не сонета — целой оперы! ОПЕРА О ЗАДНИЦЕ ПАУКА, АКТ ПЕРВЫЙ: ВХОЖДЕНИЕ НА КРЫШУ ФУРГОНА! Уэйд, ты видишь эти пропорции? Видишь, как он стоит? Как грёбаная статуя греческого бога! Я хочу, чтобы меня приклеили к стене! Нет, я ХОЧУ, ЧТОБЫ МЕНЯ ПРИКЛЕИЛИ К ЛЮБОЙ ПОВЕРХНОСТИ, КАКУЮ ОН ВЫБЕРЕТ!) [Заткнись. Сейчас бой.] (ПЛЕВАТЬ НА БОЙ! ПОСМОТРИ НА НЕГО! ОН ВЕСЬ ТАКОЙ... ТАКОЙ... ПОДТЯНУТЫЙ! ТАКОЙ ГИБКИЙ! Я БЫ ПОСМОТРЕЛ НА ЕГО РАСТЯЖКУ, ЕСЛИ ТЫ ПОНИМАЕШЬ, О ЧЁМ Я! А ЕСЛИ НЕ ПОНИМАЕШЬ — Я ГОВОРЮ О СЕКСЕ! О ГОРЯЧЕМ, ПОШЛОМ, НА ВСЕХ ПОВЕРХНОСТЯХ СЕКСЕ!) [Придурок со спермотоксикозом.] (ЗАТКНИСЬ И ДАЙ МНЕ СМОТРЕТЬ НА ПАУКА!) Уэйд не ответил. Он даже не осадил Розового, хотя обычно делал это автоматически. Потому что он смотрел. Смотрел и не мог оторваться. Паук спрыгнул с фургона, и начался танец. Нет, не танец. Это было похоже на хирургическую операцию. На симфонию. На что-то, что не укладывалось в голове. Он двигался с такой скоростью, что глаз едва успевал за ним. Веб-шутеры выбросили паутину — один нападавший приклеен к стене. Второй попытался вскинуть автомат, но Паук уже был рядом — удар с разворота, автомат улетел в темноту. Третий бросился бежать — паутина в спину, падение лицом в асфальт. Четвёртый и пятый попытались взять его в клещи — Паук подпрыгнул, сделал сальто в воздухе, и оба оказались приклеены к земле за руки. Шестой... Шестого Паук просто вырубил. Один прямой удар в челюсть — без паутины, без акробатики, чистая классика, — и парень рухнул на асфальт, как мешок с цементом. Шесть секунд. Может, семь. И всё кончено. Уэйд сидел, привалившись спиной к стене, и пялился. Рука всё ещё кровоточила, но он этого не замечал. В голове было пусто — впервые за долгое время. Даже голоса замолкли. А потом Розовый выдохнул — тихо, почти благоговейно: (Я... я, кажется, влюбился. Серьёзно. Посмотри на него. Просто посмотри. Он как грёбаный балет. Как чёртов ураган. Как... как Чудо-женщина, только без лассо. И он нас спас. НАС. СПАС. ПАУК. Ты понимаешь, что это значит? Это судьба! Это знак! Это... это... О БОЖЕ, ОН ИДЁТ СЮДА!) [Он видел нас. Он приближается.] — Заткнитесь оба, — прошептал Уэйд, не отрывая взгляда от приближающейся фигуры. Паук подошёл ближе. Остановился в нескольких шагах. Его линзы сузились — он явно оценивал, жив ли сидящий перед ним человек и нужна ли ему помощь. А потом он сделал то, чего Уэйд не ожидал. Помахал рукой перед его лицом. — Эй? Приём? Ты в порядке? Слышишь меня? Голос у Паука оказался молодым. Очень молодым. Почти мальчишеским. Уэйд моргнул под шлемом. Потом ещё раз. И Розовый — конечно же — заржал в голос: (АХАХАХАХА ОН МАШЕТ РУКОЙ ПЕРЕД ТВОИМ ЛИЦОМ! КАК ПЕРЕД ГЛУХИМ! ИЛИ СЛЕПЫМ! ИЛИ ГЛУХО-СЛЕПЫМ! ОТВЕТЬ ЕМУ, ИДИОТ! СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ УМНОЕ! ЧТО-НИБУДЬ ГЕРОИЧЕСКОЕ! ЧТО-НИБУДЬ, ЧТО ЗАСТАВИТ ЕГО ВЛЮБИТЬСЯ В НАС ТАК ЖЕ, КАК МЫ ТОЛЬКО ЧТО ВЛЮБИЛИСЬ В НЕГО! ХОТЯ НЕТ, ТЫ НЕ УМЕЕШЬ УМНО. СКАЖИ ЧТО-НИБУДЬ СМЕШНОЕ!) — Ну, — сказал Уэйд наконец, и голос его прозвучал хрипловато, с лёгкой насмешкой, которую он нацепил как щит, — учитывая, что меня только что пытались превратить в решето, — вполне. А ты ничего так двигаешься. Уверен, что мы не встречались в каком-нибудь баре? Хотя нет, ты, наверное, ещё слишком молод для баров. Линзы Паука сузились. Подозрение? Раздражение? Или он просто не понял шутку? Трудно сказать. Маска скрывала всё. — Ты ранен, — сказал Паук, глядя на его плечо. Уэйд опустил взгляд. Кровь пропитала куртку, но регенерация уже работала — края раны стягивались, и боль почти прошла. — А, это. Пустяки. Само заживёт. Уже заживает, если честно. Линзы Паука расширились — удивление? — а потом снова сузились. — Что? — Не важно. В конце улицы послышались сирены. Уэйд вздохнул и поднялся на ноги — легко, будто и не было никакой пули в плече. Пора было сваливать. Копы, допросы, протоколы — всё это не для него. — Упс, — сказал он, закидывая ногу через сиденье Беатрисы. — Спасибо за помощь, конечно, но мне пора сваливать. Не особо я горю желанием встречаться с копами. Он отсалютовал двумя пальцами. — Бывай, паучок. Двигатель взревел. Беатриса сорвалась с места, и через секунду Уэйд уже скрылся в переулке, оставив после себя запах солярки и лёгкое облачко пара из выхлопной трубы. Он гнал по пустым улицам, и ветер свистел в ушах, и плечо уже не болело. Но в голове было неспокойно. (ПАУК! — Розовый всё ещё орал, и его голос дрожал от восторга. — ПАУК СПАС НАС! ТЫ ПОНИМАЕШЬ? ОН ПРИЛЕТЕЛ С НЕБА И РАЗМАЗАЛ ИХ ВСЕХ ЗА ШЕСТЬ СЕКУНД! И ЭТА ЗАДНИЦА! ЭТА БОЖЕСТВЕННАЯ, УПРУГАЯ, ИДЕАЛЬНАЯ ЗАДНИЦА В КРАСНО-СИНЕМ ТРИКО! Я БЫ НАПИСАЛ ЕЙ СТИХИ, ЕСЛИ БЫ УМЕЛ ПИСАТЬ!) [Это была засада, — сказал Красный. — Организованная. Они знали, где ты будешь. Это проблема.] — Да знаю я, — буркнул Уэйд. [И Паук. Он появился в нужный момент. Слишком вовремя. Совпадение?] — Красный, иногда совпадения — это просто совпадения. Парень летел мимо. Услышал выстрелы. Заглянул. Бывает. [Ты не веришь в совпадения.] — Я не верю в Деда Мороза. Совпадения — это единственное, во что я верю. (А я верю в Паука! — восторженно заорал Розовый. — Я верю в его задницу! В его паутину! В его гибкость! Ты видел, как он сделал сальто? Ты ВИДЕЛ?! Он перевернулся в воздухе и приклеил двоих к земле за руки! ДВОИХ! ОДНОВРЕМЕННО! Это не человек! Это произведение искусства! Я хочу, чтобы он меня допросил! С пристрастием! Я хочу, чтобы он меня связал! СВОЕЙ ПАУТИНОЙ!) [Заткнись.] (НИКОГДА!) Уэйд молчал. Он въехал в гараж, заглушил двигатель, снял шлем. Плечо полностью зажило — даже шрама не осталось. Он прошёл в гостиную, сел на диван и уставился в потолок. Идеально ровный. Безупречный. Совсем как его жизнь — безупречно пустая. [Ты думаешь о нём.] — Я думаю о том, что какой-то пацан в трико только что спас мне жизнь. [И это тебя беспокоит.] — Меня беспокоит, что он двигается так, будто тренировался с самого детства. Что он вырубил всех за шесть секунд и даже не запыхался. Что он помахал рукой перед моим лицом, как перед идиотом, вместо того чтобы добить или сдать копам. Что он... — Уэйд осёкся. — А ещё его реакция на возраст. Неужели я попал в точку..? (О-о-о, мы волнуемся за паучка! Как мило! Мы как заботливая мамочка! Или папочка! Или... эй, Уэйд, а ты уверен, что у тебя нет паучьего фетиша?) — Заткнись, Розовый. [Нужно узнать о нём больше. Но на счёт возраста я с тобой согласен.] — Уже в процессе, — Уэйд откинулся на спинку дивана. — Но пока — спать. Завтра тяжёлый день. Разведка. Склад. Кросс. Всё такое. (А может, завтра мы снова встретим Паука? Случайно? Типа, выйдем за тако, а он там — висит на фонарном столбе и ест шаурму? Или нет — пусть ест тако! С гуакамоле! Чтобы я мог смотреть, как он облизывает пальцы! М-м-м... Паучьи пальцы... Интересно, у него липкие пальцы? Если он ест тако, начинка, наверное, прилипает к пальцам, и тогда ему приходится облизывать их медленно, тщательно... О боже, Уэйд, давай найдём его завтра и купим ему тако!) — Я тебя ненавижу, — сказал Уэйд и закрыл глаза. (Я ТЕБЯ ТОЖЕ ЛЮБЛЮ!) Он лежал в темноте и думал о Пауке. О том, как тот двигался. О том, как замер на крыше фургона. О том, как сузились его линзы, когда он сканировал обстановку. О том, как он помахал рукой перед лицом — нелепый, почти детский жест, — и спросил: «Ты в порядке?» С ним давно никто не говорил так. Просто. Без страха. Без отвращения. Без расчёта. И от этого было немного не по себе.