Собрать себя заново

Воскресенье, 9 февраля 2025 года, утро Утро началось с того, что солнце нагло светило прямо в глаза. Питер поморщился и перевернулся на другой бок, натягивая одеяло до самого носа. Февральское солнце — редкий гость в Нью-Йорке, и сегодня оно решило компенсировать все прошлые серые дни разом. Свет заливал спальню, отражался от стен цвета слоновой кости, играл на стеклянной столешнице журнального столика, заставлял пылинки в воздухе светиться, как микроскопические звёзды. Эпипремнум в подвесном кашпо блестел глянцевыми листьями-сердечками — за ночь на них скопился конденсат, и теперь каждая капля работала крошечной линзой, разбрасывая радужные зайчики по потолку. — Доброе утро, Питер, — голос Карен был, как всегда, ровным и спокойным. — Время — восемь часов четырнадцать минут. Воскресенье, девятое февраля. Температура за окном — тридцать два градуса по Фаренгейту. Сегодня неожиданно солнечно. — М-м-м, — отозвался Питер, не открывая глаз. — Твоя смена начинается в девять. Рекомендую встать. — Ещё пять минут. — Ты говорил это десять минут назад. — Значит, ещё пять. Она не ответила, но Питер почти физически ощущал, как она закатила глаза — если бы ИИ мог закатывать глаза, Карен делала бы это с завидной регулярностью. За прошедшие полторы недели их взаимодействие стало почти семейным. Она напоминала ему поесть, следила за его пульсом, комментировала его дизайнерские решения и иногда — очень редко — позволяла себе что-то, похожее на сарказм. Питер подозревал, что она учится у него. И это одновременно пугало и умиляло. Он наконец открыл глаза и сел на кровати. Позвонки хрустнули — вчерашний патруль выдался долгим, и тело всё ещё помнило каждый прыжок и каждый удар. Он покрутил плечами, разминая затёкшие мышцы, и оглядел комнату. За прошедшую неделю дом не сильно изменился внешне — разве что прибавилось пары мелочей. Новая подушка на диване — тёмно-синяя, в тон постельному белью. Ещё одно растение на подоконнике — спатифиллум с белыми цветами-парусами, который Майк привёз четыре дня назад со словами «этому нужна женская рука, но у меня только мужские, так что держи, Паркер, не убей его». Питер не убил. Цветок чувствовал себя отлично и даже выпустил новый бутон — белый, тугой, обещающий вот-вот раскрыться. Где-то в углу тихо жужжал DUM-E, пытаясь подмести пол своим манипулятором и, судя по звуку, безуспешно. Питер спустил ноги на пол. Ковёр под босыми ступнями был мягким и тёплым — система отопления, которую он наконец установил, работала исправно. Никаких больше сорока градусов по Фаренгейту. Никакого дыхания паром по утрам. Дом стал домом — по-настоящему, окончательно. Он прошёл к кухонному уголку и включил кофемашину. Та загудела, выплёвывая порцию эспрессо в любимую кружку. Запах кофе ударил в нос — резкий, горький. Он всё ещё не привык к тому, как обострилось обоняние. За последние дни добавлялись и другие странности. В четверг он потянулся за кружкой на верхней полке и, не глядя, поймал её — хотя та уже летела вниз, сорвавшись с крючка. Да, у него и до этого была отменная реакция, но не на столько. В пятницу, проходя мимо стройки на Рузвельт-авеню, он услышал, как рабочий на пятом этаже ругается из-за сломавшегося перфоратора — хотя находился в двадцати ярдах от здания. А вчера, во время патруля, он почувствовал запах гари из квартиры за три квартала до того, как увидел дым. И успел вызвать пожарных до того, как пламя разгорелось. Он списывал всё на стресс. Или на то, что стал лучше высыпаться. Или на то, что просто стал внимательнее. Вариантов было много, и ни один не казался правильным. — Карен, — сказал он, делая глоток кофе и морщась от горечи, — мне точно нужно на работу. — Да, Питер. Ты уже неделю работаешь у Сальваторе. — Ты что, ведёшь календарь? — Разумеется. И не только. У тебя смена с девяти до восьми, перерыв — полчаса. Вчера ты получил сорок два доллара чаевых. Позавчера — тридцать семь. Ты становишься популярным разносчиком. — Это называется «преследование», Карен. — Это называется «забота». Разница в интонации. Он фыркнул, допил кофе и пошёл одеваться. Джинсы. Футболка. Свитер — сегодня солнечно, но всё ещё февраль. Поверх — рабочая куртка с логотипом «У Сальваторе», которую он за неделю успел полюбить. Она пахла пиццей, базиликом и чем-то ещё — наверное, самим Нью-Йорком. И она означала, что у него есть работа. Настоящая. С зарплатой и чаевыми. С начальником, который хлопает по плечу и говорит «молодец, Паркер». С коллегами на кухне, которые иногда подсовывают ему лишний кусок пиццы — «ты слишком худой, ешь». За эту неделю он успел кое-что понять о Сальваторе. Тот был ворчливым, шумным, вечно чем-то недовольным — но при этом помнил дни рождения всех своих работников, знал, у кого из них болеет мать, а у кого дочь пошла в школу, и никогда не отпускал человека после смены, не накормив. Пиццерия была семейным бизнесом в прямом смысле: на кухне работали двое его сыновей, а по выходным помогала дочь. И Питер, сам того не ожидая, стал частью этой семьи. Небольшой, но важной. Работа оказалась не такой уж сложной. За неделю он выучил все адреса в радиусе трёх миль, научился объезжать пробки дворами, узнал, какие клиенты дают чаевые, а какие захлопывают дверь перед носом, и почти перестал вздрагивать, когда паучье чутьё срабатывало на резкий звук автомобильного клаксона. Почти. Сегодня был девятый день его работы. Воскресенье — традиционно тихий день, особенно с утра. Семьи заказывают пиццу к обеду, парочки — к ужину, одиночки — когда лень готовить. Он ожидал, что день пройдёт спокойно. Он ошибался. --- День. Смена Первая половина смены прошла именно так, как он ожидал. Три заказа до полудня. Два — в обед. Четыре — после обеда. Питер крутил педали, лавируя между машинами и автобусами, объезжал лужи с грязным февральским снегом, кивал знакомым продавцам у газетных киосков и уличным музыкантам, которые уже начинали его узнавать. — Эй, Паучок! — крикнул саксофонист на углу Тридцать четвёртой, когда Питер проезжал мимо. — Без обид, но доставщик из тебя лучше, чем герой! Питер чуть не врезался в припаркованный «Шевроле». Паучок? Откуда он... — Карен, — прошипел он, отъезжая подальше, — он назвал меня Паучком. Это совпадение? — Вероятно, это связано с твоей фамилией — Паркер. «Паучок» — распространённое прозвище для людей с фамилией Паркер. Кроме того, ты двигаешься на велосипеде с неестественной ловкостью. Возможно, он это заметил. — Я двигаюсь нормально! — Ты только что объехал три машины, мусорный бак и пешехода, даже не притормозив. Это не «нормально». Это подозрительно. — Я просто хороший водитель. — У тебя нет водительских прав. — Велосипед не требует прав. — Технически — да. Но твоя манера езды могла бы заинтересовать дорожную полицию. Питер закатил глаза и покатил дальше. Карен была права — он действительно двигался слишком хорошо для обычного подростка. Но что ему было делать? Специально ездить медленнее? Врезаться в столбы для убедительности? Он и так старался не привлекать внимания. Получалось, судя по саксофонисту, не очень. К вечеру заказов стало меньше. Солнце начало клониться к закату, окрашивая стёкла высоток в золотой и розовый. Воздух был холодным, но не колючим — мягкий февральский вечер, один из тех, что напоминают: весна где-то рядом, просто ещё не добралась. — У тебя осталось два заказа, — сообщила Карен. — Оба в западном Квинсе. Первый — на Сорок четвёртой, второй — на границе с Бруклином, промзона. — Промзона? Кто заказывает пиццу в промзону в воскресенье? — Судя по адресу — небольшой офисный центр. Возможно, кто-то работает в выходной. Или охрана. — Ладно. Сначала Сорок четвёртая. С первым заказом всё прошло гладко. Молодая пара, которая явно только что проснулась и не хотела готовить. Питер получил три доллара чаевых и покатил дальше. До промзоны было минут двадцать езды. Он ехал по пустеющим улицам, наслаждаясь тишиной. Воскресный вечер — город затихал, готовясь к новой рабочей неделе. Редкие прохожие спешили по домам. В окнах зажигались огни. А потом он услышал визг тормозов. Сначала — звук. Резкий, металлический, с противным скрежетом резины по асфальту. Затем — волна паучьего чутья, такая мощная, что его буквально подбросило. Она ударила в виски, в солнечное сплетение, в кончики пальцев — острая, пронзительная, как сирена. ОПАСНОСТЬ. СЗАДИ. БЛИЗКО. СЕЙЧАС. Инстинкты сработали быстрее разума. Мышцы напряглись, готовясь к прыжку, тело начало разворот, чтобы оттолкнуться от педалей и взлететь в воздух — как он делал сотни раз в костюме Человека-Паука. Но он не успел. Что-то — кто-то — врезалось в него сбоку. Это был не автомобиль. Автомобиль бы ударил жёстко, металлом и пластиком. А это было... другое. Твёрдое, но живое. Тяжёлое, но тёплое. Сильные руки сгребли его в охапку, отрывая от велосипеда, и мир перевернулся. Асфальт мелькнул перед глазами. Плечо ударилось о тротуар. Чужое тело смягчило падение — Питер почувствовал, как грудная клетка под ним сжимается от удара, выталкивая воздух. Они покатились вместе — один оборот, второй, — а потом остановились. Тишина. Питер открыл глаза. Он лежал сверху. На ком-то. В чём-то красном и чёрном. Первое, что он увидел — это маска. Красная, плотно облегающая голову, с чёрными вставками по бокам. Белые линзы — не стеклянные, а живые, подвижные, — смотрели прямо на него. Они были небольшими, но выразительными, и в первый момент Питер даже не понял, что это маска. Он подумал — какая странная кожа. Или это грим? Или... А потом линзы моргнули. Не человек моргнул под маской. Сами линзы — они сузились, а потом расширились, отображая эмоцию, которую Питер не мог распознать. Удивление? Любопытство? Веселье? Он замер. Он чувствовал чужое тело под собой — каждой клеточкой. Грудная клетка поднималась и опускалась — часто, но ровно. Мышцы были твёрдыми, как стальные тросы, обтянутые тканью костюма. Костюм был плотным, тактическим, с кобурой на бедре и ножнами за спиной, из которых торчали две рукояти. От него пахло кожей, порохом, мятой — странное сочетание, которое почему-то не вызывало отторжения. И он был горячим. Таким горячим, что Питер чувствовал жар даже через толстовку, даже через свою куртку разносчика. Но самым странным было не это. Самым странным было то, как на него смотрели. Пристально. Внимательно. Как будто узнавали. Как будто ждали. Как будто... — Дорогуша, — произнёс мужчина, и его голос был хриплым, низким, с отчётливой усмешкой, которая вибрировала где-то глубоко в груди. Питер почувствовал эту вибрацию всем телом. — Я бы, конечно, провёл с тобой побольше времени, но, думаю, ты сам будешь не очень за. И вдруг он добавил — тише, интимнее, почти мурлыкая: — Хотя, честно говоря, я бы не отказался посидеть так ещё немного. Симпатичный парень сверху, солнце светит, выходной... Что ещё нужно для счастья? Линзы маски медленно, очень медленно опустились — явно разглядывая Питера с ног до головы, насколько это было возможно в их положении, — а потом так же медленно поднялись обратно. — Очень даже симпатичный, — протянул он, и в его голосе появилась какая-то новая интонация — не просто насмешка, а что-то более глубокое, более... голодное? — Я бы сказал — конфетка. Сладкая конфетка в курточке пиццерии. Питер отдёрнулся. Резко. Так резко, что едва не упал снова. Он скатился в сторону, буквально отпрыгнул, и сел на асфальт в двух футах, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Кровь прилила к лицу — он чувствовал, как горят щёки, уши, шея. Он молился, чтобы под курткой не было видно, как взмокла спина, и чтобы незнакомец не заметил, что он чуть не использовал паучью силу, чтобы оттолкнуться. Он был просто парнем. Обычным парнем. Разносчиком пиццы. Которого только что кто-то спас от машины. Который лежал на спасителе сверху и пялился на него, как идиот. Который до сих пор чувствовал тепло чужого тела и этот запах — мята и порох. Чёрт. — Простите, — выдавил он, пытаясь подняться. Ноги дрожали. — Я не хотел... я не... — Да ладно, всё нормально, — мужчина поднялся на ноги быстро и пружинисто, несмотря на всю свою комплекцию. Он был выше Питера на целую голову. Шире в плечах. Костюм обтягивал его фигуру, подчёркивая каждый мускул — не громоздкий, как у бодибилдера, а жилистый, тренированный, опасный. Ткань туго обтягивала бицепсы, бёдра, грудь — и Питер, к своему ужасу, заметил, что задерживает взгляд на этой груди дольше, чем нужно. Он тут же отдёрнул глаза, но было поздно — незнакомец заметил. Линзы маски сузились в явной усмешке. — Кстати, приятно познакомиться, — сказал он, протягивая руку. — Дэдпул. Можно просто Дэд. Или Пул. Или Эй-ты-в-красном. Я не привередлив. И можно на ты. Питер посмотрел на протянутую руку. Перчатка была чёрной, с усиленными костяшками. Ладонь — широкая, крепкая. Он медленно, всё ещё дрожа, протянул свою. И Дэдпул схватил её — не пожал, а именно схватил, сжал, — и одним движением вздёрнул Питера на ноги так легко, будто он ничего не весил. Питер покачнулся. Они оказались слишком близко. Гораздо ближе, чем нужно. Он чувствовал тепло, исходящее от чужого тела. Чувствовал этот запах. Чувствовал, как большая ладонь всё ещё сжимает его руку — не грубо, но крепко, не давая отстраниться. — Ты в порядке? — спросил Дэдпул, и его линзы сузились. Он наклонился чуть ближе, рассматривая Питера. — У тебя лицо красное. Это от падения или от чего-то другого? — От... от падения, — выдавил Питер. — Определённо от падения. — Ага. Конечно. — Линзы снова сузились в усмешке, и Дэдпул наконец отпустил его руку — медленно, почти неохотно, проведя пальцами по его ладони, прежде чем разорвать контакт. — Ну, раз ты в порядке, тогда... Он проследил за взглядом Питера, который только сейчас посмотрел на велосипед. И замер. Заднее колесо было смято в гармошку. Спицы сломаны — острые концы торчали во все стороны, как металлический ёжик. Обод выгнут под неестественным углом. Цепь свисала до земли, разорванная посередине. Рама треснула в месте крепления заднего колеса — глубокая трещина шла через всю нижнюю трубу. Питер смотрел на это молча. Потом перевёл взгляд на Дэдпула. Потом снова на велик. Потом снова на Дэдпула. — Чёрт, — выдохнул он. — Чёрт, чёрт, чёрт. — Да уж, — согласился Дэдпул, почёсывая затылок. — Железный конь не вывез. В отличие от меня. — Это мой рабочий велик. Мне его выдали. В первый же день. То есть... не в первый, но... — он осёкся и сделал глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Первый рабочий день был неделю назад. Я уже неделю работаю. И ничего не ломал. А теперь... — Эй, эй, — Дэдпул поднял руки в примирительном жесте. — Во-первых, это не ты сломал. Это машина. Которая, кстати, уже уехала, так что даже пожаловаться некому. Во-вторых, ты цел. Это важнее. Велик можно заменить. Симпатичного разносчика пиццы — нет. Питер моргнул. — Ты... ты меня назвал симпатичным? — А что, нельзя? — Линзы маски расширились в притворном удивлении. — По-моему, это объективный факт. У тебя глаза красивые. Карие. Большие. И ресницы длинные. И скулы острые. И вообще ты... — он сделал неопределённый жест рукой, — ...весь такой. Симпатичный. Конфетка. Я же говорил. Питер почувствовал, как краска снова заливает лицо. Он открыл рот, чтобы что-то сказать — что угодно, хоть что-то, — но не нашёл ни одного слова. Ни одного. Язык будто приклеился к нёбу. Он стоял и молча хлопал глазами, глядя на этого невозможного человека в красной маске, который говорил комплименты так, будто обсуждал погоду. — О, ты ещё и смущаешься, — голос Дэдпула стал тише, интимнее. Он чуть наклонился, сокращая расстояние между ними, и Питер невольно отступил на шаг — но недостаточно быстро. — Это очень... — линзы маски медленно сузились, — ...мило. Очень мило. Ты вообще в курсе, что ты милый, когда смущаешься? — Я не... я не смущаюсь, — выдавил Питер. — Ага. А лицо у тебя красное просто от любви к искусству. Понимаю. Рембрандт, Ван Гог, все дела. — Он выпрямился и вдруг хлопнул себя по лбу. — О, точно. Велик. Он сунул руку в карман — точнее, в один из многочисленных подсумков на поясе, — и вытащил пачку купюр. Мятых, разномастных — двадцатки, пятидесятки, несколько сотенных, — явно не из банка и явно не первой свежести. Питер увидел сумму и открыл рот. — Зачем ты... — Компенсация, — перебил Дэдпул. — За велик. За испорченный день. За моральный ущерб. За то, что ты чуть не попал под машину. За то, что я тебя спас, но не спас твой транспорт. За то, что ты такой милый, а я такой неотразимый, и тебе, наверное, теперь будет сложно уснуть, думая обо мне. Короче — за всё. Он взял Питера за руку. Медленно. Нарочито медленно. Его пальцы скользнули по запястью, по ладони — тёплые, шершавые даже через перчатку, — и задержались на секунду дольше, чем нужно. Питер почувствовал, как по коже бегут мурашки — от запястья вверх, к локтю, к плечу, к затылку. Он замер, не в силах пошевелиться. Дэдпул вложил купюры в его ладонь. Сложил его пальцы поверх денег. Задержал свою руку на его — большую, тёплую, обхватывающую его кисть, как что-то ценное. — Считай, что это мой способ извиниться, — сказал он тихо. — Я не спас твой велик. Но хотя бы попытаюсь его оплатить. — Но... это слишком много. Это в три раза больше, чем он стоит. В пять раз. Я не могу... — Можешь. — Линзы блестнули, и в них мелькнуло что-то, похожее на улыбку. — И вообще — когда красивый парень говорит «я не могу», я воспринимаю это как личный вызов. Так что либо ты берёшь деньги и покупаешь новый велик, либо я покупаю тебе новый велик и привожу лично. Выбирай. Питер посмотрел на деньги в своей руке. Потом на Дэдпула. Потом снова на деньги. Потом снова на Дэдпула. Выбор был очевиден, но от этого не менее странен. — Ладно, — сказал он наконец. — Я возьму. Но только потому, что велик действительно... того. — Вот и славно. — Дэдпул отпустил его руку — снова медленно, снова неохотно, проведя пальцами по тыльной стороне его ладони, прежде чем разорвать контакт. — А теперь мне пора. Он развернулся, сделал шаг к мотоциклу — и вдруг остановился. Обернулся через плечо. — Слушай, разносчик. Я тут подумал. Если бы ты захотел выпить кофе когда-нибудь — просто кофе, ничего такого, — ты бы мог просто громко крикнуть «Дэдпул, я хочу кофе». Я услышу. У меня хороший слух. И приду. На кофе. Или на что-нибудь ещё. Он подмигнул — Питер не видел, но каким-то образом понял, что он подмигнул, — вскочил на мотоцикл, отсалютовал двумя пальцами от виска, и через секунду двигатель взревел. Ещё через пять секунд мотоцикл скрылся в потоке машин. Только красный габаритный огонь мелькнул и исчез за поворотом. Питер остался стоять на тротуаре. В одной руке — пачка денег. У ног — раздолбанный велик. В голове — полный хаос. Он посмотрел на деньги. Посмотрел на то место, где только что стоял мотоцикл. Посмотрел на свои пальцы, которые всё ещё помнили тепло чужой руки. И почувствовал, как краска снова заливает лицо — медленно, неотвратимо, от шеи к щекам и выше, к самым корням волос. — Карен, — позвал он тихо. — Да, Питер? — Этот мотоцикл. Чёрный, матовый, с красными полосами. «Кавасаки», модель... не помню. Звук двигателя — низкий, с рычанием. Он похож на тот, что мы видели в переулке? — Анализирую. — Пауза. Две секунды. — Сравнение аудиодорожек и визуальных параметров. Совпадение — девяносто шесть процентов. Это тот же мотоцикл. — И человек... Дэдпул. Тот, что был в переулке, и этот. Сравни их. — По параметрам — рост, телосложение, тембр голоса, манера речи, лексические особенности — совпадение девяносто четыре процента. Это один и тот же человек. — Значит, это он. — Питер всё ещё смотрел туда, где скрылся мотоцикл. — Тот парень на мотоцикле. Тот, на кого напали в переулке. И тот, кто вытащил меня сегодня. Это Дэдпул. — Похоже на то. Я анализировала данные с прошлой недели, но не могла подтвердить, потому что сходство было неполным — разная одежда, разный контекст. Сейчас, имея прямое сравнение, я могу утверждать с высокой вероятностью. Это он. — Дэдпул, — повторил Питер. Слово звучало странно. Опасно. — Наёмник. Ты говорила, высокий уровень опасности. — Да. Он известен в определённых кругах. Наёмник. Не герой, но и не злодей — скорее, антигерой. Работает за деньги. Имеет репутацию непредсказуемого и крайне опасного. А также — крайне живучего. — Живучего? — Ходят слухи, что он обладает ускоренной регенерацией. Что объясняет, почему он так спокойно отнёсся к ранению в плечо. И почему сказал «само заживёт». Для него это действительно так. Питер опустил взгляд на деньги в своей руке. Хорошо, что он решил немного модифицировать наушник и Карен теперь могла не только слышать, но и видеть. Дэдпул. Человек, который спас его дважды сегодня, вытащив из-под колёс. Человек, который смотрел на него так, будто видел что-то интересное. Который назвал его симпатичным. Конфеткой. И пригласил на кофе. Который задержал руку на его ладони на секунду дольше, чем нужно. — Питер? — голос Карен вывел его из задумчивости. — А? — Ты всё ещё стоишь на тротуаре. Рекомендую вернуться в пиццерию. У тебя остался последний заказ. — А, да. Точно. Он встряхнул головой, поднял останки велосипеда и, волоча их за собой, направился обратно. До пиццерии было минут двадцать пешком. Двадцать минут на то, чтобы подумать. И он думал одновременно чувствуя как внутри разливается странное тепло. Не паника. Не страх. Что-то другое. Что-то, чему он пока не мог найти названия. Он ускорил шаг. Впереди была пиццерия. И Сэл. И разговор о раздолбанном велике. И вечерний патруль. И Карен, которая наверняка уже готовит отчёт о Дэдпуле со всеми известными данными. И где-то там, в ночном Нью-Йорке, — человек в красной маске, который сказал: «Я услышу. И приду».