Собрать себя заново

Суббота, 16 февраля 2025 года. На крышу напротив склада Уэйд поднялся первым. Он сидел на старом вентиляционном коробе, свесив ноги в пропасть, и смотрел на звёзды. Те были блёклыми, едва различимыми сквозь вечную нью-йоркскую дымку, но ему нравилось. В этом свете было что-то правильное. Беатриса осталась внизу, в переулке — надёжно спрятанная за мусорными баками, укрытая брезентом. Он приехал на полчаса раньше. Специально. Не то чтобы он нервничал. Дэдпул не нервничает. Дэдпул — это ходячий танк с отличным чувством юмора и ещё более отличной регенерацией. Просто... он хотел побыть один перед встречей. Проверить снаряжение. Перезарядить пистолеты. Убедиться, что катаны сидят в ножнах идеально. И вообще — убедиться, что он готов. Конечно, он был готов. Он всегда готов. Просто сегодня это ощущалось иначе. (Ты мандражируешь, — пропел Розовый. — Как подросток перед выпускным. Как невеста перед алтарём. Как...) — Я не мандражирую. Я... настраиваюсь. [Ты пялишься на звёзды уже двадцать минут. Это не настройка. Это ожидание.] — Звёзды красивые. Имею право. [Звёзды тебе неинтересны. Тебе интересен Паук. Разница очевидна.] Уэйд не ответил. Он прикрыл глаза и прислушался. Где-то вдалеке шумел ночной Бруклин: сирены, гул машин, обрывки музыки из чьего-то открытого окна. Ветер трепал край его маски. Воздух был холодным, но сухим — редкая удача для февраля. И в этом воздухе, в этой тишине, разрезаемой только городским шумом, он ждал. Паук появился ровно в десять. Уэйд услышал его за секунду до того, как тот приземлился — лёгкий свист паутины, тихий толчок воздуха, мягкий шаг по бетону. Идеальная бесшумность для обычного человека. Но Уэйд уже научился различать эти звуки — они отпечатались в его памяти после первой же встречи. Свист паутины. Толчок воздуха. Шаг. Как музыка. Как чёртова симфония, которую он узнал бы из тысячи. Он не обернулся. Паук подошёл ближе, огляделся и замер в паре футов. Уэйд чувствовал его присутствие спиной — тепло, которое, казалось, исходило от него даже сквозь февральский холод. Или, может, это просто воображение разыгралось. — Дэдпул? — позвал Паук. — Ты здесь? Уэйд не ответил. Он сидел неподвижно, растворившись в тени, и ждал. Паук сделал ещё шаг, всматриваясь в темноту, и в этот момент Уэйд дёрнулся — резко, выныривая из тени, как чёрт из табакерки. — БУ! Паук взвизгнул — по-настоящему, тонко, совсем не по-геройски — и отпрыгнул на добрых шесть футов, прилипнув к вентиляционной трубе на стене. Его пальцы впились в металл, колени поджались к груди, и в этой позе он напоминал огромного, перепуганного красно-синего паука, который сам не ожидал, что кто-то может напугать его. Уэйд захохотал. Он смеялся так, что слёзы выступили под маской, так, что плечи тряслись, так, что он чуть не свалился с короба. Этот смех был искренним — не наигранным, не защитным, а настоящим, идущим откуда-то из глубины живота. — О боже, — выдавил он сквозь смех, хватаясь за живот, — твоё лицо! То есть маска! Но я уверен, что под ней такое же лицо! Ты бы видел себя со стороны — Человек-Паук, герой Нью-Йорка, гроза преступников, и тут какой-то наёмник в красной маске! — Ты! — Паук спрыгнул с трубы, приземлившись на ноги с грацией, которая напомнила Уэйду кошку, и ткнул в него пальцем. Его линзы сузились в раздражении, плечи напряглись, но в голосе слышалось что-то ещё — какая-то смесь возмущения и смеха. — Ты специально! — Конечно, специально, — Уэйд всё ещё посмеивался, вытирая невидимые слёзы под маской. — Это была месть. Чистая, холодная, просчитанная месть. Один-один, Паучок. — Что? — Ну, ты напугал меня в прошлый раз — помнишь? Я тогда чуть в штаны не наложил. — Уэйд не уточнил, что «чуть в штаны не наложил» от восторга, а не от страха. Эта деталь была необязательной. — А теперь я напугал тебя. Счёт сравнялся. Мы квиты. Паук тихо рассмеялся — этот смех, от которого у Уэйда почему-то потеплело где-то под рёбрами, разлилось мягким теплом по груди, — и покачал головой. Он подошёл ближе и сел рядом на короб, свесив ноги. Теперь их разделяло не больше фута. — Ладно, — сказал он, и Уэйд заметил, что его голос всё ещё чуть дрожит после испуга. — Один-один. Но я это припомню. — Жду с нетерпением. — Уэйд хлопнул ладонью по металлу рядом с собой. — Садись. Или ты уже сел. Тогда сиди. — Я уже сижу. — Вот и отлично. Сиди. Они немного помолчали. Ночной Бруклин шумел внизу — далёкие сирены, гул машин, чей-то смех, — но здесь, на крыше, было тихо. Только ветер гулял между трубами, трепля край маски Уэйда, да звёзды подмигивали сквозь дымку. Уэйд поймал себя на том, что смотрит не на склад, не на город, а на Паука. На то, как лунный свет играет на паутинном узоре его костюма. На то, как его пальцы легко касаются края короба — длинные, тонкие, изящные даже в перчатках. На то, как он чуть наклоняет голову, когда о чём-то думает. — Итак, — Паук повернулся к нему, и его линзы блеснули в лунном свете, — тактика. Что мы знаем? Уэйд вынырнул из своих мыслей. — В прошлый раз я пробрался через вентиляцию на втором этаже. — Он кивнул на решётку у края крыши. — Подслушал разговор между Кроссом и каким-то инвестором. Кросс говорил, что ему нужен образец с регенерацией. То есть я. — Это я уже слышал, — Паук чуть наклонился вперёд, и Уэйд почувствовал исходящее от него тепло. Или, может, ему показалось. — Что ещё? — Больше ничего. Они ушли, я ушёл. Но сегодня... — Уэйд задумался, потирая подбородок сквозь маску. — Сегодня мы можем попробовать пробраться глубже. Там есть компьютерный зал — я видел его через решётку, когда полз обратно. Если повезёт, сможем что-то вытащить. Серверные стойки, терминалы — всё такое. Паук кивнул, но затем замялся. Уэйд сразу это заметил — по тому, как изменилась его поза. Плечи чуть опустились, пальцы начали теребить край перчатки. Этот жест Уэйд уже видел раньше, на кладбище, когда Паук пытался подобрать слова. Признак неуверенности. Признак того, что он хочет сказать что-то важное, но не знает, как. — Слушай, — сказал Паук, и его голос прозвучал тише, чем обычно, — я... хочу кое-что обсудить. До того, как мы полезем внутрь. — Валяй, — Уэйд повернулся к нему всем корпусом, показывая, что слушает. — Я весь внимание. Уши развесил. Ну, фигурально. Ушей-то под маской не видно. Но они развешаны. Максимально. Паук фыркнул — короткий смешок, который тут же сменился серьёзностью. — Я знаю, что ты наёмник. И я знаю, чем ты занимаешься. — Он говорил медленно, подбирая слова, как будто каждое из них имело вес. — Я понимаю, что для тебя это работа, и я не осуждаю. Серьёзно, не осуждаю. Но... Он замолчал. Его пальцы сильнее сжали край перчатки. Уэйд ждал. — Я не хочу, чтобы сегодня кто-то умер, — выдохнул Паук. — Я знаю, что это тупо. Знаю, что это, наверное, не моё дело. Но... я не могу иначе. Это мой принцип. Уэйд смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается — не больно, а скорее... тепло. Этот пацан, который мог бы просто приказать, просто поставить условие, вместо этого говорил «я не осуждаю» и «наверное, это не моё дело». Он волновался. Он переживал. Он не хотел давить. — Паучок. — Уэйд поднял руку, останавливая его. Голос его прозвучал мягче, чем он планировал. — Я понял. Не буду ничего обещать — потому что обещания я выполняю хреново, это мой главный недостаток, ну, один из. Но я постараюсь. Лады? Линзы Паука расширились — медленно, удивлённо. Он явно не ожидал такого быстрого согласия. Его пальцы наконец отпустили перчатку. — Правда? — Правда. — Уэйд пожал плечами. — Я же сказал — постараюсь. Слово Дэдпула. Которое, конечно, ничего не стоит, потому что я тот ещё гад. Но для тебя — стоит. Сам не знаю почему. Паук ещё секунду смотрел на него, и в этом взгляде было что-то, от чего у Уэйда перехватило дыхание. А потом его линзы чуть сузились — он улыбался. Уэйд не видел лица, но знал это точно. Он уже научился читать эти линзы. Расширены — удивление. Сузились — улыбка. Сейчас они были сужены. — Спасибо, — сказал Паук. — Не за что. А теперь — полезли? Или ты боишься тёмных вентиляций? — Я ничего не боюсь. — Конечно. Кроме бу-эффектов. Паук застонал — устало, но без настоящей злости. — Ты опять? — Я всегда. Это моя суперсила. Раздражать людей. Работает безотказно. Уэйд рассмеялся и направился к вентиляционной решётке. Та была старой, ржавой, с облупившейся краской по краям. — Ладно, — сказал он, поддевая решётку ножом. Металл поддался с тихим скрежетом. — В прошлый раз я здесь слегка заблудился. У меня топографический кретинизм. Это диагноз. Неизлечимый. Так что, может быть, на этот раз ты поведёшь, раз у тебя есть умный помощник? А то я опять сверну не туда, и мы вылезем где-нибудь в туалете. Паук кивнул, подошёл ближе и заглянул в тёмный проём. Уэйд заметил, как он наклонился, как напряглись мышцы его спины под тканью костюма. Он заставил себя отвести взгляд. Ну, попытался. Получилось не очень. — Карен, записывай маршрут. Чтобы не повторить ошибку одного наёмника с топографическим кретинизмом. — Принято, Питер, — отозвалась Карен. — Эй, а вот это уже обидно! — Уэйд прижал руку к сердцу. — Я вообще-то тут стою! И у меня есть чувства! Где-то глубоко. Очень глубоко. Может, даже слишком глубоко. Паук рассмеялся и первым скользнул в вентиляцию. Его движения были плавными, текучими — он буквально перетекал из одной позы в другую, не делая резких движений. Уэйд на секунду засмотрелся, а потом тряхнул головой и полез следом. --- Первые несколько минут ползли молча. Вентиляция была узкой, тёмной и пыльной — как и в прошлый раз. Металлические стенки холодили ладони даже сквозь перчатки. Пахло ржавчиной, старой пылью и чем-то химическим — формальдегидом, может быть, или спиртом. Уэйд старался не шуметь, но получалось так себе. Металл скрипел под его весом при каждом движении. Паук, напротив, полз почти беззвучно — сказывалась паучья ловкость. И Уэйд старался смотреть по сторонам. Правда, старался. Но смотреть по сторонам было трудно. Потому что прямо перед ним, на расстоянии вытянутой руки, была задница Паука. В спандексе. Которая двигалась в такт его движениям. Ритмично. Плавно. Гипнотически. (ГОСПОДИ БОЖЕ, — раздался в голове голос Розового, и в нём было столько благоговения, сколько Уэйд не слышал никогда. — ГОСПОДИ БОЖЕ. Я ВИЖУ ЭТО. Я ВИЖУ ЭТО В ТРЁХ ДЮЙМАХ ОТ МОЕГО ЛИЦА. ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В МОЕЙ ЖИЗНИ. ЭТО ЛУЧШИЙ ДЕНЬ В ИСТОРИИ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА. ЕСЛИ БЫ МИКЕЛАНДЖЕЛО БЫЛ ЗДЕСЬ, ОН БЫ ВЫБРОСИЛ СВОЕГО ДАВИДА И НАЧАЛ ВАЯТЬ ЭТО. Я НЕ ДЫШУ. Я НЕ МОГУ ДЫШАТЬ.) [Ты идиот.] (ТЫ ВИДИШЬ ЭТИ БЁДРА? ЭТУ ТАЛИЮ? ЭТОТ ИЗГИБ? ЭТО ПРОИЗВЕДЕНИЕ ИСКУССТВА! ЭТО НЕ ЗАДНИЦА — ЭТО ВОСЬМОЕ ЧУДО СВЕТА! ПОЧЕМУ НИКТО НЕ ВНЁС ЭТО В СПИСОК ЮНЕСКО?!) [Ты позоришь нас перед всем организмом.] (ПЛЕВАТЬ! Я СМОТРЮ НА ЗАДНИЦУ ПАУКА! ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ НЕВАЖНО!) [Интересно, что там дают военнослужащим, чтобы снизить излишнюю возбудимость. Барий? Бром? Я не химик, но кажется, что-то на «Б».] — Блядей, Господи, блядей им дают! — выдохнул Уэйд. Громче, чем планировал. Намного громче. Паук замер. Его спина напряглась — Уэйд видел, как под тканью костюма перекатились мышцы, — и он медленно, очень медленно обернулся через плечо. Линзы сузились, и в них читалось отчётливое подозрение. — Что? Уэйд моргнул. В голове было пусто — абсолютно, катастрофически пусто. Красный что-то шипел на заднем плане про «я же говорил», Розовый замер в экстазе, а он сам лежал в тёмной вентиляции и понимал, что только что произнёс это вслух. Вслух. Перед Пауком. Который теперь смотрел на него, ожидая ответа. — Я имею в виду, — сказал он, лихорадочно подбирая слова, чувствуя, как пот выступает под маской, — вот бы перебить этих блядей, которые строили эти сраные лазы. Ни хера не видно. Хоть глаз выколи. Просто пиздец. Тут темно как в заднице у крота. Серьёзно, кто проектировал эту вентиляцию? У меня такое чувство, что они специально хотели, чтобы люди тут страдали. Это садизм. Архитектурный садизм. Паук продолжал смотреть на него. Долго. Очень долго. — Ты в порядке? — спросил он наконец. — В полном! В абсолютном! Просто темно. Очень темно. Ты не находишь? И пыльно. И вообще. Вентиляция. Не люблю вентиляцию. У меня клаустрофобия. — У тебя клаустрофобия? — линзы Паука расширились. — Ты не говорил. — Я много чего не говорил. Я загадочный. Как сфинкс. Только без песка. Паук наклонил голову набок — его линзы чуть расширились, и Уэйд готов был поклясться, что под маской он улыбается. Той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось. — Ну, у меня режим ночного видения, так что... — сказал Паук и отвернулся. — Постарайся не отставать. И не шуми. — Я — сама бесшумность. Ниндзя. Тень. Ветер. Паук фыркнул и пополз дальше. (Он фыркнул... ФЫРКНУЛ, КАРЛ! — голос Розового дрожал от восторга. — Ты видел, как он обернулся? Как посмотрел? Он же реально забеспокоился! О нас! О НАС!) [Ты клинический идиот.] (Я ВЛЮБЛЁННЫЙ КЛИНИЧЕСКИЙ ИДИОТ! ЭТО СОВСЕМ ДРУГОЙ ДИАГНОЗ!) — Умолкните, — прошептал Уэйд. Паук снова обернулся. — Что? — Ничего. Ползу. Паук пожал плечами и двинулся дальше. Уэйд мысленно пообещал себе застрелиться, когда всё это закончится. Или не застрелиться. Потому что если он застрелится, он больше не увидит Паука. А он хотел. Очень хотел. --- Металл под ними скрипнул. Это был не обычный скрип — не тот, с которым вентиляция жаловалась на их вес все последние минуты. Этот звук был другим. Глубже. Опаснее. Как стон старого дерева перед тем, как оно ломается. Как предупреждение, которое они оба услышали слишком поздно. А потом мир провалился вниз. Секция вентиляции рухнула — крепления, проржавевшие за годы, не выдержали веса двоих, — и они полетели в темноту вместе с дождём из пыли, обломков, кусков штукатурки и каких-то старых бумаг, которые, казалось, лежали здесь со времён основания склада. Уэйд даже не успел сгруппироваться — он просто рухнул вниз, приземлился на что-то твёрдое, и пыль заволокла всё вокруг серой пеленой. Он закашлялся, заморгал, пытаясь проморгаться. Пыль оседала медленно, как снег. Когда она рассеялась достаточно, чтобы что-то видеть, Уэйд понял две вещи. Первое: они проломили потолок какой-то подсобки. Вокруг громоздились коробки с маркировкой «Оборудование — хрупкое», старые мониторы с треснувшими экранами, канцелярские шкафы, покрытые слоем пыли. Второе: он не лежал на коробках. Но... Он почти лежал на Человеке-мать-его-Пауке. Его руки упирались в пол по обе стороны от головы Паука. Его грудь почти касалась груди Паука — он чувствовал жар чужого тела сквозь оба костюма. Их лица разделяли какие-то дюймы — может, три, может, четыре. Чувствовал чужое дыхание — частое, сбитое. Слышал, как колотится сердце — или это своё колотилось так громко? Паук застонал — низко, почти на выдохе. Его спина явно приняла на себя основной удар, и этот полустон-полувздох резанул Уэйда по всем нервным окончаниям сразу. Что-то в этом звуке было — что-то, от чего у него перехватило дыхание и жар прокатился по телу сверху вниз. Этот звук эхом отразился от стен подсобки и завис в пыльном воздухе. (О БОЖЕ. О БОЖЕ. ОН СТОНЕТ. ОН ИЗДАЁТ ТАКИЕ ЗВУКИ ПРЯМО ПОД НАМИ. ЭТО КАК В ПОРНО. НЕТ — ЛУЧШЕ. В ПОРНО ТАК НЕ СТОНУТ. ТАК СТОНУТ ТОЛЬКО В МОИХ ВЛАЖНЫХ ФАНТАЗИЯХ.) [Всё. Я умываю руки. Спермотоксикозник. Я же предупреждал. Ещё в прошлый раз.] (ЗАТКНИСЬ! Я СЛУШАЮ! Я ХОЧУ ЗАПОМНИТЬ ЭТОТ ЗВУК НАВСЕГДА!) Уэйд замер. Его тело отреагировало раньше, чем разум успел это осознать, — горячая волна прокатилась от живота вниз, и он почувствовал, как в штанах становится предательски тесно. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Кажется, спермотоксикоз был не только у Розового. Он молился, чтобы Паук этого не заметил. Молился всем богам, в которых не верил. Отчаянно. Горячо. Если Паук сейчас пошевелится, если сместится хоть на дюйм... Паук открыл глаза. Его линзы — обычно такие живые, такие выразительные — сейчас были расширены, и в них читалось что-то среднее между болью и удивлением. А потом они сфокусировались на Уэйде, и тот почувствовал, как внутри всё переворачивается. — Кажется, — сказал Уэйд нервно, пытаясь удержать голос в рамках привычной насмешки, но получалось откровенно плохо, — у нас это входит в привычку. Паук моргнул. Его линзы чуть сузились, а потом снова расширились. — Что именно? — Ну... быть друг на друге. По очереди. Помнишь ту ночь, когда ты спас меня в переулке? Я лежал на асфальте, ты стоял надо мной как ангел мщения, только в трико. А теперь — бах! — и ситуация развернулась на сто восемьдесят градусов. Буквально. Ты снизу, я сверху. Как в хорошей комедии положений. Линзы Паука вновь сузились — он явно вспоминал их первую встречу в переулке, — и он тихо фыркнул. Потом ещё раз. А потом рассмеялся — тихо, почти беззвучно, но Уэйд чувствовал, как его грудная клетка вибрирует от смеха. Эта вибрация передавалась через миллиметр воздуха между ними, и Уэйд чувствовал её всем телом. Он хотел, чтобы этот смех длился вечно. — Ты невыносим, — сказал Паук. — Я знаю. Их лица всё ещё были слишком близко. Никто не двигался. Уэйд смотрел на линзы Паука, и ему казалось, что он видит сквозь них — не черты лица, нет, но что-то другое. Что-то тёплое. Что-то, от чего сердце билось быстрее. (Поцелуй его. Просто наклонись и поцелуй. Вы в подсобке, вокруг никого, пыль оседает как чёртовы лепестки роз...) [У нас на голове маска.] (Сними маску! И у него сними! И поцелуй! ЧЕГО ТЫ ЖДЁШЬ?!) — Заткнись, — прошептал Уэйд. — Что? — линзы Паука расширились. — Не тебе. Им. — Кому «им»? — Всё ещё долгая история, — Уэйд неловко откашлялся, поднялся и протянул Пауку руку. — И очень, очень странная. Расскажу как-нибудь. Если захочешь послушать. Паук принял его руку — его ладонь была тёплой даже через перчатку, и от этого прикосновения по коже Уэйда побежали мурашки, — и Уэйд рывком поставил его на ноги. Паук покачнулся, на секунду прижавшись к его груди, прежде чем восстановить равновесие, и Уэйд замер, не смея дышать. Паук отряхнулся, оглядел себя и вздохнул. — Ну вот. Теперь мы в подсобке. — Зато быстро. — Уэйд пожал плечами, пытаясь вернуть себе самообладание. — Никаких пробок. Никаких светофоров. Экспресс-доставка. Паук снова фыркнул и уже открыл рот, чтобы ответить, но осёкся. Его плечи напряглись, спина выпрямилась. Линзы резко расширились. — Ты это слышал? — Что? — Шаги. И тут же дверь подсобки распахнулась. --- Дальнейшее слилось в один бесконечный вихрь движения. Уэйд выхватил Би и Артура — те вылетели из ножен с тихим свистом, — и первый охранник рухнул с рассечённым плечом. Уэйд бил плашмя, стараясь не задеть ничего жизненно важного. Не смертельно. Он старался. Правда, старался. Но когда на тебя бежит толпа амбалов с автоматами, бить вполсилы — это почти самоубийство. Паук двигался рядом — быстрый, точный, как ртуть. Он уклонялся от пуль, взлетал под потолок, приклеивал охранников к стенам. Один выстрел — паутина летит в дуло автомата, забивая его. Второй — охранник приклеен к потолку за ногу и висит вниз головой, матерясь. Третий — паутина в грудь, и он летит спиной вперёд, врезаясь в стеллаж с коробками. Уэйд краем глаза заметил, как Паук выбил автомат у одного, перехватил дуло и приложил второго по голове. Тот рухнул мешком. Паук обернулся — и его линзы сузились при виде Уэйда, который как раз замахнулся, чтобы проткнуть очередного противника насквозь. — Не убивай! — крикнул Паук, перекрикивая шум боя. — Я стараюсь! — рявкнул Уэйд и в последний момент развернул лезвие плашмя, впечатав охранника в стену так, что тот сполз по кирпичам и остался сидеть, оглушённый. Через три минуты всё было кончено. Десять охранников лежали на полу — кто без сознания, кто примотанный паутиной к стенам. Уэйд тяжело дышал, чувствуя, как пот стекает по спине под костюмом. Паук стоял рядом, и его плечи тоже вздымались — часто, глубоко. В подсобке пахло пылью, порохом и свежей кровью. — Все живы? — спросил Паук, оглядывая поле боя. — Живы, — Уэйд убрал катаны в ножны. Те скользнули на место с тихим шелестом. — Кроме того, кому я сломал нос. Но нос — это не смертельное ранение. Это косметический дефект. Может, даже пойдёт ему на пользу. Будет выглядеть как гангстер из девяностых. Паук вздохнул, но спорить не стал. Он перевёл взгляд на дверной проём, за которым виднелся коридор. Они двинулись дальше — осторожно, прижимаясь к стенам, прислушиваясь к каждому звуку. Подсобка выходила в длинный коридор, тускло освещённый лампами дневного света. Коридор привёл их в небольшое помещение без окон — компьютерный зал. Мониторы гудели, серверные стойки мигали синими огоньками, и воздух здесь был холоднее, чем в остальной части здания — система охлаждения работала на полную мощность. Идеальное место для хранения данных. И идеальное место для того, чтобы найти то, за чем они пришли. Уэйд присвистнул. — Похоже, нам повезло, Паучок. Я же говорил — серверные стойки, терминалы, всё как в лучших домах Филадельфии. Паук уже склонился над ближайшим терминалом, и его пальцы летали по клавиатуре с той же скоростью, с какой он двигался в бою. Уэйд встал у двери, привалившись плечом к косяку, и вытащил катаны — просто на всякий случай. Би и Артур удобно лежали в ладонях, привычной тяжестью успокаивая нервы. — Карен, подключайся, — скомандовал Паук. — Подключаюсь. Анализирую. Тишина длилась минуту, две, три. Уэйд слушал, как Паук что-то бормочет себе под нос, отвечая Карен, и думал о том, какой же это странный звук — такой молодой, такой сосредоточенный, — чтобы раздаваться посреди вражеской базы. В этом голосе было что-то, от чего ему хотелось стоять здесь вечно. Просто стоять и слушать. — Готово, — сказала наконец Карен. — Информация извлечена. — Что там? — спросил Паук, не отрываясь от экрана. — Второй склад. Это их основная база. Расположение в Квинсе, адрес уже у меня. Там уже проводятся опыты на людях. Похищенные, добровольцы — неясно. Но главное: доктору Кроссу осталось немного. Ему нужен образец ДНК Дэдпула для финальной стадии эксперимента. Без этого его работа не будет завершена. — Значит, он будет охотиться на меня ещё активнее, — пробормотал Уэйд, не оборачиваясь. Его пальцы крепче сжали рукояти катан. — Прекрасно. Просто прекрасно. Я теперь не просто ходячий труп, я — ходячий образец ДНК. Как пробирка. Только с огнестрельным по бокам. — Похоже на то, — подтвердила Карен. И в этот момент паучье чутьё взвыло. Питер дёрнулся, отрываясь от экрана. Его тело среагировало на опасность раньше, чем разум успел осознать, — мышцы напряглись, готовясь к прыжку. Но Уэйд уже двигался. Он не знал, откуда исходит угроза, и не успевал это выяснить. Нутро кричало об опасности, но он не мог определить вектор — слева? справа? сверху? — и поэтому просто рванул вперёд. Быстрее, чем думал. Быстрее, чем мог. Он заслонил Паука собой, прижимая его к компьютерному столу и разворачиваясь спиной к двери. Его тело закрыло Паука полностью — он был шире, выше, и сейчас это было преимуществом. Выстрел. Пуля ударила в спину — чуть ниже правой лопатки. Уэйд почувствовал, как горячая боль расходится по телу, растекается огнём по позвоночнику, как ткань костюма намокает от крови. Но он не издал ни звука. Только крепче прижал Паука к столу, не давая ему вырваться. Его ладонь легла на затылок Паука — защищая, удерживая, прижимая ближе. — Какого... — начал Паук, пытаясь обернуться. — Стой, — выдохнул Уэйд. Голос был хриплым, но твёрдым. — Не двигайся. Он развернулся — всё ещё загораживая Паука собой, — выхватил пистолет и выстрелил. Охранник в дверях рухнул, не успевая нажать на спусковой крючок во второй раз. Его автомат с грохотом упал на бетонный пол. Тишина. Такая глубокая, что было слышно, как гудит серверная стойка и как капает кровь Уэйда на бетонный пол. Кап. Кап. Кап. — Всё, — сказал Уэйд, опуская пистолет. — Готов. Паук выбрался из-за него, и его линзы расширились. Он посмотрел на тело у двери. А затем Уэйд сделал неожиданное. Он шагнул вперёд и взял лицо Паука в свои ладони. Мягко. Осторожно. Его пальцы легли на щёки — тёплые даже через перчатки, — и он развернул его голову, заставляя посмотреть на себя. — Не смотри туда, — сказал Уэйд тихо. — Тебе не нужно на это смотреть. Питер замер. Ладони Дэдпула были тёплыми. Бережными. Он чувствовал каждое прикосновение, каждую точку, где пальцы касались его лица — даже через маску, даже через перчатку. Этот жест был таким неожиданным, таким интимным, что у него перехватило дыхание. Он не должен был так делать. Никто не должен был так делать. И всё же они так и стояли, не в силах пошевелиться, смотря в белые линзы напротив. Уэйд задержал ладони на его лице ещё на секунду — одну бесконечную, невозможную секунду, — а затем медленно, почти неохотно отпустил. Его пальцы скользнули по щекам Паука, прежде чем разорвать контакт. Уэйд почувствовал, как холод возвращается на место, где только что было тепло. Паук отшагнул. Его плечи опустились. — Чёрт, — выдохнул он. — Сорри, — Уэйд шагнул в сторону, заслоняя собой труп. Ему не хотелось, чтобы Паук смотрел на это. Не хотелось, чтобы он видел смерть, которую принёс Уэйд, даже если это была необходимая смерть. — Он сам виноват. Я не хотел. Правда, не хотел. Но когда в тебя стреляют, а ты прикрываешь кого-то, выбор невелик. Паук молчал. Его линзы были расширены, и Уэйд не мог понять, что там — страх, осуждение или что-то другое. А потом Паук вдруг дёрнулся, глядя на него. Его взгляд метнулся к дыре в костюме, к крови, которая уже начала подсыхать. — Ты в порядке? — спросил он, и в его голосе было искреннее, неприкрытое беспокойство. Уэйд моргнул. Он ожидал чего угодно — крика, лекции, разочарования, осуждения. Но не этого. Не беспокойства. Не «ты в порядке?», произнесённого с такой тревогой, будто он был чем-то ценным. — В порядке, — сказал он наконец, и голос прозвучал тише, чем он хотел. — Уже заживает. Паук шагнул ближе — ещё ближе, почти вплотную, — и его рука снова легла на плечо Уэйда, поддерживая. Его пальцы чуть сжались, и Уэйд почувствовал тепло даже сквозь боль в спине. — Уверен? — Не впервые. — Уэйд махнул рукой и ещё раз кашлянул. Пыль. Просто пыль. Или что-то с серверных стоек. — Давай сматываться. Вентиляция разъёбана, так что... — Есть другой выход, — перебила Карен. — Пожарная лестница в конце коридора. Она выходит на восточную сторону здания. — Отлично, — Паук выпрямился, и его голос снова стал твёрдым. — Уходим. --- Они выбрались через пожарный выход — быстро, почти бесшумно. Ночной воздух ударил в лицо, холодный и чистый, и Уэйд вдохнул его полной грудью, чувствуя, как лёгкие расправляются после пыльной вентиляции. Беатриса стояла в переулке — целая, невредимая, — и он направился к ней. С каждым шагом боль в спине становилась всё глуше — регенерация делала своё дело. К тому моменту, как он перекинул ногу через сиденье, рана уже полностью затянулась. Паук шагал рядом. Его походка была чуть менее плавной, чем обычно — он явно устал, — но он держался. — На сегодня всё? — спросил он. — Однозначно. Я устал. Ты устал. Мы оба покрыты пылью и чужой кровью. Это был насыщенный вечер. — Тогда обсудим данные завтра? — Почему нет. Завтра — это отличный день. Я люблю завтра. — Уэйд уже перекинул ногу через сиденье и взялся за руль, собираясь завести двигатель, когда... — Берегись! — крикнул Паук. Он толкнул Уэйда в плечо — резко, сильно, всем весом своего тела, — и тот свалился с байка на асфальт. В ту же секунду что-то просвистело в воздухе — быстрый, резкий звук, как комариный писк, — и вонзилось в ногу Паука. Дротик. Маленький, металлический, с красным оперением. На боку — едва заметная надпись: «Образец №7. Тест». — Что за... — Паук выдернул дротик из бедра и покачнулся. — Что это? Уэйд вскочил на ноги, выхватил пистолет, оглядел крыши. Никого. Стрелок скрылся. Только ветер шелестел старой рекламной вывеской на соседнем здании. Он перевёл взгляд на дротик в руке Паука и почувствовал, как внутри всё холодеет. Образец №7. Тест. Эти слова отпечатались в мозгу, как клеймо. — Паучок? — позвал он, и его голос прозвучал выше, чем обычно. — Голова... — Паук моргнул, его линзы сужались и расширялись, сужались и расширялись, теряя фокус. — Кружится... — Эй-эй-эй! — Уэйд рванул к нему, забыв обо всём на свете. — Паучок! Паук пошатнулся, его колени подогнулись, и он начал заваливаться вперёд — прямо в руки Уэйда. Тот подхватил его, прижал к себе, чувствуя, как обмякшее тело Паука давит на грудь. — Паучок! — Уэйд осторожно встряхнул его за плечи. — Эй, ты слышишь меня?! — Слышу... — голос был слабым, заплетающимся, едва различимым. — Просто... темно... — Нет-нет-нет, не отключайся! — Уэйд аккуратно, но быстро поднял его на руки — Паук оказался легче, чем он ожидал, и это испугало его ещё больше. — Не смей отключаться. Это приказ. Я серьёзно. Ты не можешь отключиться сейчас. Ты мне.... — он осёкся. — Просто не отключайся. Он огляделся. Крыши были пусты, но за ними явно следили. Где-то там, в темноте, возможно , всё ещё был стрелок. Может быть, не один. Может быть, они уже окружают переулок. Уэйд стиснул зубы и уложил Паука на Беатрису перед собой, придерживая его спину своей грудью. Голова Паука безвольно упала ему на плечо. Он обхватил его руками с двух сторон — крепко, надёжно, прижимая к себе так, чтобы тот не соскользнул, — и завёл двигатель. Беатриса взревела и сорвалась с места. Уэйд гнал, не разбирая дороги, лавируя между редкими ночными машинами. Ветер хлестал в лицо, холодный и безжалостный, но он не чувствовал его. Всё, что он чувствовал — это тепло Паука, прижатого к его груди. Его дыхание — слабое, но ровное. Его сердцебиение — слишком медленное, но всё ещё слышное. (Что это было?! Что за дрянь?! — голос Розового дрожал, и в нём не было обычного веселья. Только страх. — Какой-то яд?! Транквилизатор?!) [Транквилизатор. Судя по скорости действия и симптомам — мощный седативный препарат.] (ОН ЖЕ НЕ УМРЁТ?! ОН НЕ УМРЁТ, ПРАВДА?!) [Не знаю. Но если доза рассчитана на обычного человека...] (ЕСЛИ ОН УМРЁТ, Я УБЬЮ ВСЕХ. ВООБЩЕ ВСЕХ. Я НАЙДУ КРОССА И ЕГО ГРЁБАНЫХ ИНВЕСТОРОВ И РАЗОРВУ ИХ НА КУСКИ. Я СДЕЛАЮ С НИМИ ТО, ЧТО ОНИ НИКОГДА НЕ ЗАБУДУТ. ТО, ЧТО БУДУТ ВСПОМИНАТЬ В КОШМАРАХ. Я...) — Да завалитесь вы! — рявкнул Уэйд, и в его голосе было что-то такое — что-то, чего они не слышали уже очень давно. Настоящая, неприкрытая ярость вперемешку с отчаянием. Что-то, что заставило даже Розового заткнуться. Повисла тишина — только ветер выл в ушах и Беатриса ревела двигателем. А потом из костюма Паука раздался голос — женский, спокойный, с лёгкой теплотой: — Не нервничай, Дэдпул. Я анализирую его состояние. Пульс слабый, но стабильный. Дыхание поверхностное. В дротике был транквилизатор. Сильный, но, вероятно, не смертельный. Уэйд немного удивился её появлению. Карен. Та самая Карен, которую Паук упоминал и которая случайно назвала его Питером. Он уже слышал её голос, но сейчас он звучал иначе — серьёзнее, тревожнее. — Отвезти его в больницу? — спросил он. — Я бы не рекомендовала этого. Его личность должна оставаться в тайне. Костюм снять невозможно без его согласия — протоколы безопасности. А в больнице его попытаются снять. И тогда его личность будет раскрыта. Уэйд думал быстро. В больницу нельзя. В дом Паука — он не знал, где тот живёт. Оставалось только одно. Единственное место, куда он мог привезти Паука без лишних вопросов. Единственное место, где никто не стал бы его искать. Единственное место, где он сам мог бы за ним присматривать. — Я знаю, что делать, — сказал он. — Держись, Паучок. Сейчас будем дома. --- Дорога заняла пятнадцать минут. Уэйд загнал Беатрису в гараж, заглушил двигатель и аккуратно поднял Паука на руки. Тот всё ещё был без сознания — голова запрокинулась, дыхание было слабым, но ровным. Его вес почти не ощущался — Уэйд мог бы нести его вечность. Он внёс Паука в дом и на секунду замер, оглядываясь. Диван — слишком жёсткий. Кровать — лучше. Он прошёл в спальню и уложил Паука на свою кровать — осторожно, как самую большую драгоценность. Поправил подушку под его головой. Укрыл одеялом — мягким, чёрным. Паучок не просыпался, но его дыхание было спокойным. Линзы маски были закрыты — впервые Уэйд видел их такими. Он сел на край кровати и стянул маску до переносицы. В комнате было темно — только уличный фонарь за окном отбрасывал жёлтые полосы на потолок. Он смотрел на спящего Паука и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Что-то, чему он пока не мог подобрать названия. Что-то тёплое и острое одновременно. (Он такой красивый. Даже без сознания. Даже в этой дурацкой маске. Посмотри на него. Просто посмотри.) [Это не маска. Это костюм.] (Не важно. Под костюмом он ещё красивее. Я знаю. Я чувствую. И он принял этот дротик на себя. Ради нас. Он закрыл нас собой.) Уэйд не ответил. Он сидел и смотрел, как поднимается и опускается грудь Паука под одеялом, и думал о том, что сегодня этот пацан толкнул его в сторону, приняв удар на себя. Этот пацан, который даже не знает его настоящего имени. Который видел его от силы четвёртый раз в жизни. Который сказал: «Я не хочу, чтобы кто-то умер». Который позволил держать его лицо в своих ладонях, пока Уэйд просил не смотреть на внеплановый труп. И теперь лежит здесь, без сознания, потому что принял на себя удар, предназначавшийся не ему. — Я не заслуживаю такого, — прошептал он в темноту, и его голос прозвучал глухо, сдавленно. Красный промолчал. И это молчание было красноречивее любых слов. Даже он не нашёлся, что ответить. Уэйд подтянул одеяло повыше — туда, где оно чуть сползло с плеча Паука, — и вышел из спальни, оставив дверь приоткрытой. Спать он не собирался. Кто-то должен был охранять Паука. Кто-то должен был убедиться, что он в безопасности. Что больше никто не попытается причинить ему вред. Этим кем-то будет он. Он сел в кресло напротив двери, положил катаны на колени и уставился в темноту. В голове было тихо — впервые за долгое время. Только одна мысль билась в висках, как пульс: «Он принял удар на себя. Ради меня. Он принял удар на себя». И эта мысль была страшнее всего, что он когда-либо чувствовал.