Собрать себя заново

Воскресенте 9 марта 2025 года. Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов — Уэйд посчитал. Две недели с того вечера на крыше библиотеки, когда они собирали «Тысячелетний сокол», ели пиццу и говорили о мёртвых. Две недели, в течение которых всё было... хорошо. Не просто «терпимо» или «нормально». А именно хорошо. Так хорошо, как не было уже много лет. Они переписывались почти каждый день. Короткие сообщения — смешные, тёплые, иногда просто дурацкие. Питер присылал фотографии своих растений (эпипремнум вымахал уже на два фута, и Уэйд в шутку предложил назвать его «Уэйд-младший» — Питер фыркнул, но не отказался). Уэйд присылал фотографии тако и подписи вроде «этот тако думает, что он вкуснее тебя, но он ошибается». Иногда они просто обменивались мемами. Иногда — голосовыми сообщениями, и Уэйд переслушивал голос Питера по несколько раз, хотя ни за что не признался бы в этом даже под пытками. (Ты переслушиваешь его голосовые, — пел Розовый каждое утро. — Ты переслушиваешь его голосовые, как девчонка, которой прислал сообщение капитан футбольной команды!) — Заткнись, — отвечал Уэйд, но улыбался при этом. [Ты стал более... расслабленным, — заметил Красный однажды. — Это нетипично.] — Может, мне просто нравится быть расслабленным. [Нетипично, — повторил Красный. — Но не обязательно плохо.] И это было, пожалуй, самое тёплое, что Красный когда-либо говорил. Они встретились ещё раз — 10 марта, на том же складе. Просто разведка, просто наблюдение. Но теперь это было иначе. Теперь они сидели на крыше не как два настороженных союзника, а как... кто? Друзья? Партнёры? Уэйд не знал, какое слово подобрать. Но когда Питер приземлился на крышу в своём красно-синем костюме и сказал «Привет, Уэйд» — просто, тепло, как будто они виделись вчера, — у него внутри что-то перевернулось. (Скажи ему, — требовал Розовый. — Скажи, что ты чувствуешь! Признайся! Мы на крыше, звёзды, романтика — идеальный момент!) [Не смей, — отрезал Красный. — Ты всё испортишь. Он молод. Он только начал тебе доверять. Не дави.] — Завалитесь оба, — прошептал Уэйд и просто сел рядом с Питером, глядя на склад. Это был хороший вечер. Они почти не говорили о деле — просто сидели, смотрели на город, и Питер рассказывал о своей работе в пиццерии (Сэл опять ворчал, но дал премию), а Уэйд — о том, как наточил катаны до такой остроты, что ими можно было брить воздух. Питер смеялся. Уэйд запоминал этот смех — сохранял его где-то глубоко внутри, как драгоценность, которую нельзя потерять. Они договорились встретиться снова 16 марта — в понедельник. Питер сказал, что у него выходной, и он хотел бы провести его с пользой. «С пользой — это со мной?» — уточнил Уэйд. «С тобой», — ответил Питер, и в его голосе была улыбка. 16 марта. Уэйд пометил эту дату в календаре. Обвёл красным. Трижды. А потом Питер перестал отвечать. --- Вторник, 11 марта — воскресенье, 16 марта 2025 года Сначала Уэйд не волновался. Мало ли — работа, патруль, усталость. Питер был занятым парнем: пиццерия, город, который нужно спасать, мутация, с которой нужно разбираться. Уэйд сам предложил ему не отвечать сразу, если он занят. «Я не обидчивый, — сказал он тогда. — Пиши, когда сможешь». И Питер писал. Всегда. Иногда через час, иногда через два. Иногда посреди ночи — короткое «не спалось, привет» — и Уэйд, который никогда не спал нормально, отвечал сразу же. Это стало их ритуалом. Но 11 марта сообщение осталось без ответа. Вечер вторника. Уэйд написал: Дэдпул: Эй, Паучок. Всё в силе на 16-е? Крыша, закат, я принесу тако. Ничего. Он подождал час. Потом ещё час. Потом написал снова: Дэдпул: Ты там живой вообще? Если тебя похитили инопланетяне, просто дай знак. Я спасу. Или хотя бы посмеюсь над их костюмами. Ничего. — Занят, — сказал Уэйд вслух, глядя на экран. — Просто занят. Работа. Патруль. Что угодно. (Или с ним что-то случилось! — Розовый, против обыкновения, не шутил. Его голос звучал тревожно. — Может, эти уроды из лаборатории опять что-то сделали? Может, дротик был не один?) [Нет оснований для паники, — сказал Красный, но в его голосе тоже было что-то... непривычное. Напряжение. — Подождём.] Они ждали. На следующий день, 12 марта, Уэйд написал ещё раз. И ещё. И ещё. Три сообщения за день — он не хотел быть навязчивым, но внутри уже начинало скрести что-то холодное, липкое. Он узнал это чувство. Оно было старым знакомым — тем самым, что появлялось каждый раз, когда кто-то, кому он начинал доверять, исчезал. 13 марта — ничего. 14 марта — тишина. 15 марта Уэйд отправил последнее сообщение — короткое, без шуток: Дэдпул: Я буду ждать завтра. Крыша библиотеки, как договаривались. Если не придёшь — я пойму. Наверное. Но я буду ждать. Он не знал, зачем написал «я пойму». Он не понимал. Он ничего не понимал. Всё было хорошо — а потом вдруг стало пусто, и тишина в телефоне звенела громче любого взрыва. Вечером 15 марта Розовый попытался пошутить: (Может, он просто потерял телефон? Или у него закончились деньги? Или... или он просто устал от нас! Да! Точно! Мы слишком навязчивые! Мы слишком много шутим! Мы...) — Заткнись, — сказал Уэйд, но в его голосе не было злости. Только усталость. И страх. Маленький, глубоко запрятанный страх, который он не позволял себе признать. 16 марта он всё равно поехал. Он приехал за час до назначенного времени — просто чтобы побыть одному. Закат ещё только начинался, и небо над Манхэттеном было бледно-розовым, как внутренность раковины. Он сидел на том же самом пледе, который они расстелили 23 февраля, и смотрел на город. В кармане лежал телефон — он проверял его каждые пять минут, надеясь увидеть сообщение. Ничего. Солнце село. Розовый сменился оранжевым, оранжевый — фиолетовым, фиолетовый — тёмно-синим. Зажглись первые звёзды. Уэйд смотрел на них и думал, что в прошлый раз они были ярче. — Он придёт, — сказал он вслух. — Он обещал. [Ты уверен?] — Он обещал. (Он не обманывает. Он не такой. Он... он не как все. Он не бросит.) Прошёл час. Уэйд всё ещё сидел. Холодный февральский ветер сменился мартовским — всё ещё прохладным, но уже не колючим. Плед под ним согревал плохо, но он не замечал. Он смотрел на край крыши — туда, где обычно приземлялся Питер, — и ждал. Прошло два часа. Он начал мёрзнуть. Регенерация справлялась, но холод пробирался под костюм, лип к шрамам, напоминал о себе тупой болью в суставах. Он не двигался. Прошло три часа. Звёзды разгорелись в полную силу. Город внизу шумел своей обычной жизнью — сирены, гул машин, далёкий смех. Уэйд сидел и смотрел в пустоту. — Он не придёт, — сказал он наконец. Голос прозвучал глухо, как из бочки. [Он не придёт.] (Но... но он же обещал! Он обещал! Может, что-то случилось! Может, он в беде! Может, нам нужно искать его! Может...) — Хватит. — Уэйд поднялся, и его колени хрустнули после долгого сидения. — Хватит. Он скатал плед, закинул его в рюкзак и направился к пожарной лестнице. Беатриса ждала внизу. Двигатель взревел, и Уэйд сорвался с места быстрее, чем следовало. Домой он возвращался в тишине. Даже голоса молчали. Он въехал в гараж, заглушил двигатель и несколько минут просто сидел, глядя на стену. Потом снял шлем, прошёл в спальню и рухнул на кровать, не раздеваясь. Он не злился. Нет. Злость — это когда кричишь, бьёшь стены, мечешь ножи. А он просто лежал и смотрел в потолок, и внутри была пустота. Такая же ровная и безупречная, как этот потолок. — Я же говорил себе не привязываться. Говорил же. [Ты не умеешь не привязываться.] — Заткнись. (Может... может, всё не так? Может, мы просто неправильно поняли? Может...) — Я сказал — завали. Он закрыл глаза. Сна не было. Он просто лежал и слушал, как за окнами шумит ночной город. Где-то там, в этом городе, был Питер. Живой. Занятый. Или не занятый. Или... «Он не обманывает, — прошептал Уэйд в темноту. — Он не такой. Он не бросит». Тишина в ответ. --- Вторник, 18 марта 2025 года, обед Сообщение от Визла пришло в полдень. Уэйд лежал на диване и смотрел в потолок. Последние два дня он делал это почти беспрерывно — выходил из дома только чтобы купить тако и проверить, нет ли новостей о Пауке в полицейских сводках (новостей не было). Он не брился, не точил катаны, не разговаривал с голосами. Просто лежал и смотрел в потолок. «Приезжай. Срочно. Разговор есть. В.» Без эмодзи. Без шуток. Без обычного ворчания. Просто — приезжай. Срочно. Разговор. Уэйд прочитал сообщение ещё раз. Визл никогда не писал «срочно». Визл писал «залетай» или «есть работёнка». А тут — «срочно». Это было странно. Это пахло неприятностями. [Это не похоже на обычный заказ. Он не говорит, что есть работа. Он говорит, что есть разговор.] (Может, он просто соскучился?) [Визл не скучает. Ты же сам это говорил.] — Один хрен, — Уэйд рывком сел на диване. — Надо ехать. Через двадцать минут он уже парковал Беатрису у входа в бар — старую обшарпанную дверь с граффити в виде дракона, глотающего полицейскую машину. Внутри было темно, как всегда. Пахло пролитым пивом и старым деревом. Визл стоял за стойкой, протирая стаканы — тоже как всегда, — но его движения были нервными, дёргаными. Он не ворчал. Не отпускал колкостей. Просто молча кивнул Уэйду и указал глазами на дальний конец стойки. Там лежало письмо. Белый конверт. Без марок. Без обратного адреса. Только имя «Уэйд Уилсон», выведенное каллиграфическим почерком — ровные, витиеватые буквы, которые могли принадлежать только человеку, привыкшему к дорогим канцелярским принадлежностям. Рядом с письмом лежал телефон. Старый, с треснутым в углу экраном. Трещина шла через весь дисплей, пересекая логотип «Звёздных войн» на заставке — штурмовик, споткнувшийся о собственную винтовку. Уэйд замер. Мир вокруг застыл, сжался до размеров этого телефона. Он знал этот телефон. Видел его в руках Питера — на крыше, на складе, в переулке. Питер держал его, когда писал сообщения, и Уэйд тогда ещё подумал: «Надо бы подарить ему новый, с нормальным экраном». А теперь этот телефон лежал на стойке бара, и трещина на экране складывалась в карту боли. — Что это? — его голос прозвучал хрипло. — Принесли, — Визл отвёл взгляд, и его пальцы, сжимающие тряпку, побелели. — Полчаса назад. Какой-то хмырь в чёрном. Сказал: «Передай Уилсону. Ему понравится». Я пытался расспросить, но он просто ушёл. Даже наличку не взял, а у него было чем заплатить — видел бы ты его штиблеты. Уэйд смотрел на телефон. Внутри всё холодело — медленно, неотвратимо, как вода, превращающаяся в лёд. Он знал этот холод. Он чувствовал его раньше — когда Ванесса не ответила на звонок, когда он нашёл её, когда понял, что опоздал. Этот холод был старым другом. [Телефон Паука. Это его телефон. Если телефон здесь, а он не отвечает...] (Нет-нет-нет-нет-нет. Может, он просто потерял его? Может, этот хмырь в чёрном нашёл его на улице? Может...) — Заткнись, — прошептал Уэйд. Он взял письмо. Его пальцы — обычно такие твёрдые, такие уверенные — дрожали. Он разорвал конверт и вытащил лист бумаги. Той же дорогой, плотной, слегка желтоватой. Тот же каллиграфический почерк. «Дорогой мистер Уилсон. Позвольте мне начать с комплимента. Вы — именно то, что я искал. Ваша регенерация, ваша живучесть, ваша способность выживать в самых невозможных обстоятельствах — всё это вызывает у меня глубочайшее профессиональное восхищение. Я изучал ваш случай на протяжении нескольких месяцев, и, поверьте, я знаю о вас больше, чем кто бы то ни было. Больше, чем вы сами. Но наука, увы, требует жертв. И одна из таких жертв сейчас находится в моём распоряжении. Боюсь, Ваш друг — Вы знаете, о ком я, — проявил излишнее любопытство, забравшись туда, куда не следовало. Он хотел бы встретиться с Вами снова. И я тоже хочу этого. Я так долго ждал возможности изучить Вас, и вот наконец судьба дала мне шанс. Приходите завтра, 19 марта, к полуночи. Склад №4, Восточный Бруклин. Вы знаете, где это. Приходите один и по доброй воле — без фокусов, без попыток геройствовать. Без оружия просить вас прийти не буду, практика показала, это бесполезно. Если Вы откажетесь или попытаетесь предупредить власти... что ж, Ваш драгоценный Паучок, боюсь, не доживёт до рассвета. Подумайте об этом. С нетерпением жду нашей встречи. Доктор Джулиан Кросс. P.S. Он всё ещё жив. Пока что. Но время идёт, а мои инструменты, увы, не знают пощады». Уэйд прочитал письмо. Потом ещё раз. Потом — третий. Слова расплывались перед глазами. Не от слёз — слёз не было. От ярости. От холода. От того самого чувства, когда всё внутри сжимается в тугой, ледяной ком и перестаёт работать. Кросс. Тот самый доктор Кросс, который говорил об «особом образце». Тот самый, чьи охранники напали на него в переулке. Тот самый, чей склад они караулили вместе с Питером. Кросс знал. Всё это время. Знал о Питере. Знал, кто он. Знал, где его найти. И теперь Питер был у него. Уэйд опустил письмо и снова взял телефон. Перевернул его. Нажал кнопку включения — экран загорелся. Заставка — логотип «Звёздных войн», штурмовик, споткнувшийся о винтовку. Уровень заряда — 12%. Последние открытые приложения — сообщения. Последнее отправленное сообщение — ему, Уэйду, 11 марта: «Да, давай в девять. Я принесу кофе, если хочешь. Или чай. У меня теперь есть ромашка — Карен сказала, что это полезно для нервов. В общем, жду :)» Он не ответил на это сообщение. Вернее, ответил — но Питер уже не прочитал. Сообщение Уэйда так и осталось непрочитанным. Оно ушло в пустоту. Телефон Питера. В руках Уэйда. А Питера нет. (НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТ! — голос Розового сорвался в крик, высокий, панический. — ОНИ ЗАБРАЛИ ЕГО! ОНИ ЗАБРАЛИ НАШЕГО ПАУЧКА! УЭЙД, МЫ ДОЛЖНЫ... МЫ ДОЛЖНЫ ПРЯМО СЕЙЧАС... МЫ ДОЛЖНЫ...) [Тихо.] Голос Красного был холодным, как лёд. Но под этим льдом кипела ярость — Уэйд слышал её. Настоящую, неприкрытую. [Паника не поможет. Нужен план.] — План? — Уэйд наконец оторвал взгляд от телефона и посмотрел на Визла. Тот стоял, замерев с тряпкой в руке, и в его глазах было что-то, что Уэйд видел впервые. Страх. — Они забрали его. Забрали. Моего. Паучка. — Уэйд... — ТВОЮ МАТЬ! — он ударил кулаком по стойке. Дерево треснуло, и по гладкой поверхности побежала тонкая извилистая линия. Стакан, стоящий на краю, покачнулся и упал, разбившись вдребезги. Визл отшатнулся. — ТВОЮ МАТЬ, ТВОЮ МАТЬ, ТВОЮ МАТЬ! [Уилсон.] — Что?! — он резко развернулся, хотя Красный был у него в голове. [Ты не можешь ему помочь, если потеряешь контроль. Дыши. Глубже. Мы его вытащим, но для этого нужна холодная голова.] (ДА КАКАЯ НАХРЕН ГОЛОВА?! — орал Розовый. — ТАМ НАШ ПАУЧОК! ТАМ... ТАМ ЕГО МУЧАЮТ! А ТЫ ГОВОРИШЬ ПРО КАКУЮ-ТО ХОЛОДНУЮ ГОЛОВУ?! ДА Я ТЕБЕ СЕЙЧАС...) [Ты хочешь его спасти? Тогда заткнись. Дай мне работать.] Розовый заткнулся. Впервые за всё время — сам, без команды, без угрозы выстрела. Просто замолчал, потому что понимал: Красный прав. Уэйд тяжело дышал, глядя на письмо в своей руке. Бумага была дорогой, плотной, слегка желтоватой. От неё пахло чем-то химическим — формальдегидом? спиртом? — и этот запах напоминал о вентиляции на складе. О пыли и страхе. О Питере, который полз впереди него в темноте. — Мы его вытащим, — сказал Уэйд. Его голос прозвучал глухо, но твёрдо. — Красный, ты со мной? [Всегда.] — Розовый? (Всегда! Всегда-всегда-всегда! Мы спасём его! Мы убьём их всех! Мы сделаем из них фарш! Мы...) — Тогда поехали. Он схватил письмо, телефон и вылетел из бара, не попрощавшись. Визл что-то крикнул ему вслед — кажется, «будь осторожен», — но Уэйд уже не слышал. Беатриса сорвалась с места, и он погнал домой — быстрее, чем когда-либо. Ночь. Сборы. Он проверял оружие снова и снова — пистолеты, катаны, ножи, сюрикены, — и каждое движение было отточенным, механическим. Руки не дрожали. Голова была ясной, как никогда. Красный взял управление — не полностью, но достаточно, чтобы отодвинуть эмоции на задний план. Оставить только холодный, просчитанный гнев. Питер у Кросса. Питер, который не убивает, который сказал «я не хочу, чтобы кто-то умер», который вытащил пулю из его плеча и назвал по имени. Питер, который не отвечал на сообщения, потому что был в плену, и всё это время Уэйд думал, что он просто занят, что он его бросил, что... [Хватит. Потом.] — Да. Потом. Он завёл Беатрису и выехал в ночь. До полуночи оставалось меньше суток. Он будет на месте раньше. Он всегда приходит раньше. --- Среда, 19 марта 2025 года, 23:40 Ночь была тёмной — беззвёздной, безлунной, словно само небо отвернулось от того, что должно было произойти. Тяжёлые облака затянули горизонт, и только тусклый свет далёких фонарей разбавлял черноту. Склад №4 возвышался впереди — тот самый, который они караулили вместе. Тот самый, куда они собирались проникнуть вдвоём. «В следующий раз пойдём вместе», — сказал тогда Питер, и его голос был полон решимости. «Вместе — это значит я и ты, а не ты и твои паучьи инстинкты», — уточнил Уэйд. «Я и ты», — подтвердил Питер, улыбаясь. Вдвоём они должны были прийти сюда. Вместе. Но Питер оказался здесь один. И судя по всему не по своей воле. Уэйд оставил Беатрису в очередном переулке, и двинулся к зданию. Он знал его планировку наизусть: входы, выходы, вентиляционные шахты, слепые зоны камер. Они изучили всё это вместе — Питер показывал на схеме, нарисованной Карен, и его пальцы скользили по голубой сетке, а Уэйд смотрел не на схему, а на эти пальцы. Теперь эти пальцы, возможно, сломаны. Или связаны. Или... [Не думай об этом. Действуй.] Он крался вдоль стены, когда услышал звук. Голос. Тихий, сдавленный, полный такого ужаса, что у Уэйда кровь застыла в жилах. — Пожалуйста... не надо... Питер. Его голос. Его голос, искажённый болью и страхом. Он доносился из-за двери в дальнем конце коридора — старой, металлической, с облупившейся краской. Внутри Уэйда что-то оборвалось. Не сердце — сердце колотилось где-то в горле, — а что-то другое. Что-то, что держало его в рамках. Контроль. Сдержанность. Красный, который всегда говорил «не смей», «не сейчас», «это не поможет». Всё это рухнуло в один момент, и на смену пришла она. Свобода. Та самая, что ждала своего часа. Та, что всегда была рядом — стоило только отпустить. И Красный её впустил. Уэйд не помнил, как оказался у двери. Не помнил, как налёг плечом — раз, другой, третий. Металл застонал, крепления лопнули, и дверь с грохотом рухнула внутрь. Облако пыли взметнулось к потолку. Он влетел в комнату, уже зная, что увидит. И всё равно оказался не готов. Питер. Его Паучок. Без маски. Лицо разбито — губа рассечена, и из неё течёт кровь. Волосы — те самые тёмные кудряшки, которые Уэйд видел только мельком, — слиплись от крови и пота. Он был в костюме, почти. Сквозь прорехи в ткани виднелись синяки и ссадины. Запястья стянуты за спиной. Он стоял на коленях, и его тело дрожало от напряжения. Рядом с ним — двое охранников. Крепкие, в чёрной униформе без знаков различия. Один держал Питера за волосы, грубо запрокидывая его голову назад — так, что обнажилось горло. Второй стоял напротив, скалясь. — ...выйдет отличная шлюха, — говорил он, и его голос был полон мерзкого, животного предвкушения. — Жаль только, что доктор хочет его сохранить. А так бы... Он не закончил. Что-то взорвалось внутри Уэйда. Не метафорически. Буквально. Глаза застелила красная пелена, и звуки внешнего мира стихли — остался только низкий, рокочущий гул, похожий на шум прибоя перед Он улыбнулся под маской. Медленно, хищно, обнажая зубы. И произнёс — громко, так, что эхо разнеслось по коридору: — Ну, здравствуй, Свобода. И вам, ублюдки, тоже привет! Охранники наконец обернулись. Поздно. Глаза Уэйда под маской стали другими — холодными, расчётливыми, опасными. Красный взял верх. И Красный был зол. Не просто зол — в ярости. В той самой холодной, методичной ярости, которая не кричит, не бьёт посуду, а просто делает то, что нужно. С максимальной эффективностью. Он шагнул вперёд, и его голос прозвучал почти буднично, почти весело — но от этого «почти» веяло могильным холодом: — Как вы, джентльмены, относитесь к хинкали? Знаете, такое традиционное грузинское блюдо. Тесто, мясо, специи. Очень вкусно. А знаете, что у хинкали и человека есть кое-что общее? И то, и другое можно провернуть через мясорубку. И сегодня я как раз в настроении что-нибудь провернуть через мясорубку. Как вы думаете, что это будет? Охранник, державший Питера за волосы, моргнул. Потом ещё раз. Его рука медленно, почти неосознанно разжалась, отпуская Питера. Тот рухнул на пол — без сознания, обессиленный, — и тихо застонал, ударившись плечом о бетон. — Какого хрена... — начал второй, потянувшись за оружием. — Хинкали, — повторил Красный, и теперь это было не смешно. Вообще. — Сейчас объясню подробнее. Он двинулся. Не быстро — молниеносно. В одно мгновение преодолел расстояние до первого охранника и ударил. Не плашмя. Не вполсилы. Катана вошла в грудную клетку с влажным хрустом — короткий, резкий звук, похожий на треск ветки, — и вышла со спины. Охранник даже не успел закричать — просто посмотрел вниз, на сталь в своей груди, и рот его приоткрылся в беззвучном удивлении, словно он хотел что-то сказать, но уже не мог. — Первый, — констатировал Красный, выдёргивая лезвие. Тело рухнуло на пол с глухим стуком. Второй — тот, что скалился, — успел выхватить пистолет. Но Красный уже развернулся. Его ладонь сомкнулась на стволе, выкручивая оружие вверх и вбок, и пуля ушла в потолок, выбив облако бетонной крошки. Три быстрых движения — запястье, локоть, горло. Охранник захрипел, роняя пистолет, и попытался отшатнуться, но рука Красного уже сомкнулась на его горле. — Ты, — произнёс Красный почти шёпотом, — сказал про него. Про него. Своим грязным ртом. Ты сказал «шлюха». Про моего Паучка. Охранник захрипел громче, его пальцы скребли по перчатке Уэйда, царапая ткань, пытаясь разжать хватку. Бесполезно. — Я бы мог сделать это быстро. Но ты не заслужил «быстро». Быстро — это для тех, кто умирает случайно. А ты умрёшь осознанно. Его пальцы сжались сильнее. Ещё сильнее. Хрустнули позвонки — тихо, почти интимно. Тело обмякло и рухнуло на пол рядом с первым. Красный выпрямился, тяжело дыша. Оглядел комнату. Два трупа на полу. Кровь, растекающаяся по бетону тёмной лужей. И Питер — без сознания, избитый, но живой. Его грудь поднималась и опускалась — слабо, но ритмично. — Жив, — сказал Красный. — Он жив. (ГОСПОДИ, ОН ЖИВ! ЖИВ! — голос Розового сорвался в истерику, и в нём было столько облегчения, столько боли, столько всего сразу, что Уэйд даже не попытался его заткнуть. — ОН ЖИВ, УЭЙД! МЫ УСПЕЛИ! МЫ... МЫ... О БОЖЕ, ЧТО ОНИ С НИМ СДЕЛАЛИ! ПОЧЕМУ ОНИ... ПОЧЕМУ...) Красный медленно опустился на колени перед Питером. Его рука — в перчатке, всё ещё в крови — осторожно, почти благоговейно коснулась его лица. Отвела слипшиеся волосы со лба. Провела пальцем по неразбитой щеке, стирая кровь. Сзади послышались шаги.