Собрать себя заново

11 марта 2025 года, вечер Смена закончилась в восемь. Питер сдал термосумку, получил от Сэла традиционное «молодец, Паркер, завтра в девять» и вышел на улицу. Мартовский вечер был прохладным, но не колючим — весна ещё не вступила в полную силу, но уже обозначила своё присутствие. Снег, лежавший на обочинах серыми кучами, почти растаял, и асфальт блестел в свете фонарей влажными проплешинами. Воздух пах талым льдом, выхлопными газами и чем-то ещё — может быть, приближающимся теплом, может быть, просто надеждой. Он сел на велик и покатил домой. Дорога была знакомой до автоматизма — одни и те же улицы, одни и те же повороты, одни и те же люди на тротуарах. Саксофонист на углу Тридцать четвёртой помахал ему рукой. Питер махнул в ответ. За последние недели этот маршрут стал частью его жизни — такой же привычной, как патрули, как работа в пиццерии, как сообщения от Уэйда по вечерам. Уэйд. При мысли о нём уголки губ Питера дрогнули вверх. Он поймал себя на этом и тут же сделал лицо серьёзным — хотя никто не видел. Это действие тоже стало автоматическим. Завтра они собирались встретиться снова, на крыше библиотеки. Уэйд сказал, что принесёт тако. Питер сказал, что принесёт ц Цветочный чай. «Чай? — переспросил Уэйд в сообщении. — Ты меняешь кофе на цветочный чай? Кто ты и что ты сделал с моим Паучком?» Питер тогда рассмеялся в голос — прямо посреди патруля, сидя на фонарном столбе над спящим Квинсом. Он доехал до дома, прислонил велик к стене и вошёл. Внутри было тепло и тихо. DUM-E мирно дремал в углу, его красный огонёк ритмично мигал. Эпипремнум свесил лианы почти на два фута — Уэйд-младший, как они его теперь называли. Питер полил его, проверил остальные растения, бросил взгляд на фотографию Мэй на книжной полке. Мэй. Он вдруг осознал, что не был у неё уже достаточно долго. С тех пор, как началась вся эта история со складами — он так и не выбрался на кладбище. Чувство вины кольнуло где-то под рёбрами — привычное, знакомое, почти родное. — Карен? — Да, Питер? — Я хочу заебежать к Мэй. После патруля. — Хорошо. Я скорректирую маршрут. Он быстро переоделся в костюм — красно-синяя ткань привычно обтянула тело, — проверил веб-шутеры, запас картриджей, наушник. Телефон сунул в кармашек на поясе — тот самый, который решил сделать по совету Уэйда. — Я готов. — Маршрут загружен. Начинаю с западного Квинса. Он вылетел в ночь. --- Патруль прошёл спокойно. Питер поймал двух угонщиков на Джексон-Хайтс — те пытались вскрыть припаркованный «Форд» и были крайне удивлены, когда с неба спустился Человек-Паук и приклеил их к асфальту. Помог пожилой женщине донести сумки до дома — та назвала его «милым мальчиком» и попыталась накормить печеньем. Разнял драку у бара на Рузвельт-авеню — два подвыпивших мужика спорили о бейсболе и перешли к аргументам в виде кулаков. В перерывах он проверял телефон. Уэйд прислал фотографию тако с подписью «этот тако думает, что он вкуснее тебя, но он ошибается». Питер фыркнул и написал в ответ: «Ты сравниваешь меня с тако?» Ответ пришёл через минуту: «С тако с гуакамоле. Это комплимент. Гуакамоле — лучшее, что есть в этом мире после тебя». Питер покачал головой, чувствуя, как щёки теплеют, и убрал телефон. Ближе к полуночи он наконец добрался до кладбища. Оно было тихим — старые могильные плиты серебрились в лунном свете, голые ветви дубов сплетались в непонятный узор. Ветер шелестел сухой травой. Питер приземлился у входа, снял маску — здесь можно было не прятаться, здесь его всё равно никто не видел, — и медленно пошёл по тропинке. Он знал дорогу наизусть. Выучил её ещё в декабре, когда приходил сюда каждую неделю, а потом каждые две недели, а потом... реже. Слишком реже. Плита Мэй была у старого дуба — простой серый камень с выгравированным именем и датами. Питер остановился перед ней, чувствуя, как горло сжимается. Прошло уже больше трёх месяцев с тех пор, как её не стало. Три месяца, а он всё ещё иногда просыпался от того, что ему снился её голос. — Привет, Мэй, — сказал он тихо. Он сел на землю перед плитой, скрестив ноги — почти в позу лотоса, — и достал телефон. Последнее сообщение от Уэйда всё ещё светилось на экране. Он быстро набрал ответ: Паучок: Да, давай в девять. Я принесу кофе, если хочешь. Или чай. У меня теперь есть ромашка — Карен сказала, что это полезно для нервов. В общем, жду :) Отправил. Убрал телефон в кармашек на поясе. Поднял взгляд на плиту. — Давно не виделись, — сказал он, и его голос прозвучал глухо, но тепло. — Прости, что не приходил. Было много всего. Я... я познакомился кое с кем. Он замолчал, подбирая слова. Ветер шелестел дубовыми ветвями. Где-то вдалеке ухнула сова — низкий, гортанный звук, похожий на вопрос. — Его зовут Уэйд. Уэйд Уилсон. — Питер усмехнулся. — Знаю, звучит как имя из дешёвого боевика. Но он... он хороший. Правда. Хоть и наёмник, представляешь? Я — Человек-Паук, а он — наёмник. Мы должны были быть врагами. А вместо этого мы собираем LEGO на крыше библиотеки и едим тако на кладбище. Ну, не на этом. На другом. В Бруклине. Там тоже красиво. Он рассказывал ей — как рассказывал раньше, когда она была жива. О своих днях, о работе в пиццерии, о Сэле, который ворчит, но дал премию. О Карен, которая теперь комментирует его режим питания с завидным упорством. О DUM-E, который до сих пор путает инструменты, но хотя бы перестал поливать его из огнетушителя. О мутации — «да, Мэй, у меня теперь регенерация, и я бьюсь током, представляешь?» — и о том, как он учится с этим жить. — А ещё я всё ещё приглядываю за ЭмДжей и Недом, — сказал он, и его голос стал тише. — Издалека. Они... они счастливы. Нед обнимает её, а она улыбается. Так же, как раньше улыбалась мне. Я рад за них. Правда, рад. Просто... — он сглотнул. — Иногда мне их не хватает. Очень. Он помолчал, глядя на плиту. — А Уэйд... он понимает. У него тоже была девушка. Её убили. Он знает, каково это — терять. И он... он странный, Мэй. Очень странный. У него в голове живут два голоса, и он с ними спорит. Вслух. Иногда это выглядит так, будто он сумасшедший. Может, он и есть сумасшедший. Но когда он смотрит на меня — я чувствую, что я не один. Что я кому-то нужен. Не как Человек-Паук. А как Питер. Он замолчал, и тишина окутала его, как одеяло. Ветер стих. Даже сова перестала ухать. Питер сидел, глядя на имя на плите, и чувствовал, как внутри разливается странное, горькое тепло — смесь печали и благодарности. — Я скучаю по тебе, Мэй, — прошептал он. — Очень. А потом паучье чутьё взвыло. Он быстро натянул маску. Это произошло мгновенно — одно резкое, ослепительное ощущение опасности, которое ударило в виски, в солнечное сплетение, в кончики пальцев. ОПАСНОСТЬ. СЗАДИ. СЕЙЧАС. Он дёрнулся, пытаясь уйти в сторону — тело среагировало быстрее разума, мышцы напряглись, готовясь к прыжку, — но было поздно. Чутьё сработало на долю секунды медленнее, чем нужно. На самую малость. И этой малости хватило. Удар. Что-то тяжёлое обрушилось ему на затылок — не смертельно, но достаточно, чтобы мир перед глазами поплыл. Телефон, который он держал в руке, вылетел из пальцев и, кувыркаясь в воздухе, ударился о соседнюю могильную плиту. Раздался хруст — резкий, тошнотворный, — и экран погас, пересечённый россыпью трещин, похожих на паутину. Питер попытался вскочить, развернуться, дать отпор — он даже успел выбросить руку для удара и почувствовал, как его кулак встречается с чем-то твёрдым, — но затем последовал второй удар. Глухой. Точный. По затылку. Ноги подкосились, и он рухнул на колени. Перед глазами всё плыло — серый камень плиты, тёмные силуэты на фоне звёзд, край собственной перчатки, вцепившейся в пожухлую траву. Он пытался удержать сознание, цеплялся за него, как за ускользающую нить, но темнота уже накатывала — мягкая, неотвратимая, как прилив. Последнее, что он увидел, — чья-то рука в чёрной перчатке, поднимающая его телефон с земли. А потом — голос. Грубый, низкий, безликий: — Звони Кроссу. Паук у нас. И темнота. --- Он провалился в неё, как в ледяную воду. Сначала — ничего. Пустота. Чернота. Бесконечное падение без верха и низа. А потом — боль. Она пришла не сразу, а медленно, как рассвет — сначала тупая пульсация в затылке, потом тяжесть в запястьях, потом жжение в плечах, вывернутых под неестественным углом. Питер попытался пошевелиться — и не смог. Его руки были стянуты за спиной чем-то грубым — верёвкой? пластиковым хомутом? — и примотаны к спинке стула. Ноги тоже были связаны — лодыжки прикручены к ножкам, так что он не мог даже выпрямить колени. Он сидел на холодном металлическом стуле в каком-то тёмном помещении, и воздух здесь был спёртым, влажным, пахнущим формальдегидом и ржавчиной. — Карен? — позвал он. Голос прозвучал хрипло, едва слышно, как будто он кричал несколько часов подряд. — Питер! — голос Карен прозвучал в наушнике, и в нём было столько облегчения, что у Питера защемило сердце. — Ты пришёл в себя. Ты был без сознания примерно... Договорить она не успела. Дверь где-то сбоку отворилась с тяжёлым металлическим скрежетом, и в комнату вошли несколько человек. Первым шёл он — высокий, худой, в белом халате поверх водолазки. Глубоко посаженные глаза смотрели на Питера с холодным, профессиональным любопытством — так смотрят на лабораторную мышь, на образец в чашке Петри, на нечто, что можно разобрать и изучить. Доктор Джулиан Кросс. — Очнулся наконец, — произнёс он, и его голос был сухим, резким, лишённым каких-либо эмоций. — Признаться, я уже начинал беспокоиться. Питер не ответил. Он смотрел на Кросса и пытался оценить ситуацию. Комната была маленькой, без окон — подвал или внутреннее помещение. Бетонные стены, покрытые пятнами плесени. Единственная лампа под потолком, заливающая всё тусклым жёлтым светом. Двое охранников за спиной Кросса — те самые, что напали на него на кладбище. И медицинская капельница, стоящая рядом со стулом, к которой тянулась трубка, воткнутая в вену на его левой руке. — Что вам нужно? — голос Питера прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Мне? — Кросс сделал шаг вперёд, и его губы растянулись в тонкую, бескровную улыбку. — Мне нужен Дэдпул. Точнее, его регенерация. Его ДНК. Его способность выживать в невозможных обстоятельствах. Я изучал его несколько месяцев — собирал данные, анализировал, строил модели. Но всё это было лишь подготовкой. Финальная стадия эксперимента требует образца. Живого образца. А он... — Кросс сделал паузу, и его глаза блеснули, — ...он оказался на удивление неуловим. Скрывался. Не подставлялся. Не давал мне возможности. — И вы решили использовать меня? — Питер сжал зубы. — Не совсем. — Кросс покачал головой. — Изначально вы были просто помехой. Вы спасли Дэдпула из засады, устроенной моими людьми. Вы помешали моим планам. Я думал, что дротик, выпущенный в мистеру Уэйда и по ошибке попавший не в него, решит проблему — транквилизатор должен был убить вас или, по крайней мере, вывести из игры надолго. Но вы выжили. — Он наклонился ближе, и его глаза хищно блеснули. — И это заставило меня задуматься. Если обычный человек умирает от этой дозы за несколько минут, а вы — нет... значит, вы не обычный человек. А если вы не обычный человек, то, возможно, вы тоже можете быть полезны. Питер почувствовал, как внутри всё холодеет. Кросс говорил о нём, как о вещи. Как о ресурсе. Как о подопытной крысе. — Я не дам вам ничего, — сказал он. — О, дадите. — Кросс выпрямился и направился к двери. У порога он остановился и бросил через плечо: — Помните, как говорилось в одном известном фильме? «Счастливых вам Голодных игр, и да прибудет с вами удача». — Его губы дёрнулись в усмешке, тонкой и острой, как лезвие скальпеля. — Только здесь не будет победителей. Дверь закрылась. И начались пытки. --- Они длились бесконечно. Питер потерял счёт дням почти сразу — может, на второй день, может, на третий. Время в этой комнате текло иначе: то растягивалось в вязкую, бесконечную патоку, то сжималось в точку, когда боль становилась невыносимой и сознание милосердно отключалось. Он не знал, сколько прошло. Знал только, что каждое пробуждение приносило новую боль. Сначала были просто избиения. Охранники приходили дважды в день — утром и вечером, судя по тому, как часто зажигалась и гасла лампа под потолком. Они были профессионалами: били расчётливо, без лишней жестокости, но именно поэтому было хуже. Если бы они били в ярости, в слепой злобе — это было бы почти человечно. Но они били методично, как будто выполняли рутинную работу. Удар в живот — Питер сгибался пополам, чувствуя, как желудок подкатывает к горлу. Удар по рёбрам — хруст, острая вспышка боли, дыхание перехватывает. Удар в лицо — голова откидывается назад, и из разбитой губы течёт кровь. Потом они уходили, оставляя его наедине с болью, и Питер сидел, пытаясь восстановить дыхание, а кровь капала на бетонный пол — кап, кап, кап — и застывала тёмными лужицами. Регенерация пыталась работать, но что-то ей мешало. Та самая капельница, которую Кросс подключил к его вене, всё это время вливала в него какой-то мутный раствор — не смертельный, но ослабляющий, затуманивающий сознание, замедляющий заживление. Питер чувствовал, как его тело пытается бороться — раны затягивались медленнее обычного, синяки не проходили сутками, — но раствор сводил все усилия на нет. Кросс, очевидно, знал о его мутации. И принял меры. — Карен, — позвал он однажды, когда охранники ушли. Голос был слабым, едва слышным. — Что это за дрянь? — Смесь седативных препаратов и ингибиторов регенерации, — ответила Карен. Её голос звучал тихо, почти подавленно — Питер никогда не слышал её такой. — Она замедляет твоё заживление и держит сознание в полузатуманенном состоянии. Анализирую состав... Обнаружены следы барбитуратов, бензодиазепинов и какого-то неизвестного вещества — вероятно, собственной разработки Кросса. Я пытаюсь найти способ нейтрализовать его, но без доступа к оборудованию это сложно. — Хорошо, — прошептал Питер. — Продолжай. — Питер... — Карен сделала паузу, и в её голосе появилось что-то, чего он никогда не слышал раньше. Колебание. — Твои показатели ухудшаются. Если так продолжится... — Я знаю. Но мы выберемся. Он не был уверен, что верит в это. Но говорить это — даже просто произносить вслух — было легче, чем молчать. Потом были удушья. Кросс приходил лично — ближе к вечеру, после побоев — и методично перекрывал Питеру кислород. Он делал это с холодным, научным интересом, наблюдая за показателями на мониторе, подключённом к датчикам на груди Питера. Питер задыхался, хватал ртом воздух, которого не было, а Кросс стоял рядом с секундомером и записывал что-то в планшет. Время до потери сознания. Время до возможной остановки сердца. Он доводил Питера до грани, а потом отпускал — и Питер судорожно вдыхал, чувствуя, как лёгкие горят, как будто их наполнили кислотой. — Поразительно, — говорил Кросс, глядя на монитор. — Ваш организм восстанавливается даже в таких условиях. С ингибиторами в крови. С кислородным голоданием. Это... — он подбирал слово, — ...впечатляет. — Пошёл... ты... — хрипел Питер. — Эмоциональная реакция, — Кросс делал пометку в планшете, не поднимая глаз. — Интересно. У Дэдпула такого нет. Потом были электрошокеры. Их применяли охранники — просто так, ради забавы. Один из них, тот, что пониже, со сломанным носом, особенно любил это дело. Он прикладывал шокер к рёбрам Питера, к шее, к внутренней стороне бёдер, и смеялся, когда Питер кричал. Тело дёргалось в конвульсиях, мышцы сводило судорогой, и на секунду — одну бесконечную, ослепительную секунду — мир становился чистой, белой болью, в которой не было ничего, кроме разряда, проходящего через нервы. Ирония была в том, что его собственная мутация давала ему способность генерировать электричество. Но сейчас, с ингибиторами в крови, он не мог даже пошевелить пальцами без боли. Он пытался — несколько раз, когда охранники уходили, — сосредоточиться, вызвать разряд, хоть что-то. Но тело не слушалось. Потом были порезы. Кросс лично делал надрезы — на руках, на груди, на бёдрах, — и замерял время заживления. Он работал скальпелем с той же точностью, с какой Питер когда-то вытаскивал пулю из плеча Уэйда. Только у Питера не было анестезии. Он чувствовал каждое прикосновение лезвия, каждый миллиметр разрываемой кожи, каждую каплю крови, стекающую по телу. Регенерация пыталась затянуть раны, но ингибиторы замедляли её до черепашьей скорости. Порезы заживали не за четыре минуты — за час, за два, иногда за полдня. И всё это время они болели, зудели, напоминали о себе при каждом движении. — Впечатляющая скорость регенерации, — говорил Кросс, сверяясь с секундомером. — Даже с ингибиторами. Что бы вы могли без них? — Он наклонялся ближе, и его глаза блестели в тусклом свете лампы. — Жаль, что мы не можем это проверить. Ингибиторы — необходимая мера предосторожности. Без них вы могли бы вырваться. А я не могу этого допустить. — Почему... — голос Питера был слабым, едва слышным, — ...почему вы это делаете? — Почему? — Кросс поднял бровь, как будто вопрос был глупым. — Потому что наука требует жертв. Вы — жертва. Дэдпул — цель. Ваш организм — интересный побочный эффект. А теперь, — он поднял скальпель, — продолжим. И лезвие снова опускалось на кожу. Кроме физических пыток, была и другая боль — та, что шла не от ран и ушибов. Панические атаки накатывали волнами — обычно ночью, когда охранники уходили и в комнате воцарялась тишина. Питер висел на стуле, примотанный к спинке, и чувствовал, как сердце начинает биться быстрее, как дыхание перехватывает, как стены комнаты сжимаются, и он не может вдохнуть, не может пошевелиться, не может ничего. И никто не приходил. Никто не обнимал его, не шептал «дыши со мной», не гладил по спине в ритме спокойного сердца. Он был один. Совершенно один. Карен пыталась помочь — она говорила с ним, считала вдохи и выдохи, напоминала, что он жив, — но её голос был лишь звуком в наушнике. Он не мог заменить тепло. Он не мог заменить руки. И Питер задыхался в одиночестве, считая удары сердца и молясь, чтобы это прекратилось. Иногда ему снилась Мэй. Она сидела на диване в их старой квартире, в своём любимом сером шарфе, и улыбалась ему. «Ты справишься, Питер, — говорила она. — Ты всегда справляешься». А потом она начинала бледнеть, и её рука, которую он держал, становилась холодной, и он просыпался в холодном поту, с криком, застрявшим в горле. Иногда ему снился Уэйд. Его голос — хрипловатый, с вечной насмешкой. Его руки. Его запах. И в этих снах всё было хорошо — они вновь сидели на пледе, и смеялись над какими-то дурацкими шутками. А потом Питер просыпался, и реальность обрушивалась на него, как бетонная плита. Однажды, в одну из особенно тёмных ночей — или дней, он уже не различал, — он вдруг подумал об Уэйде. О том, что они должны были встретиться 16 марта. Что он не пришёл. Что Уэйд, наверное, ждал его на крыше — с тако, с пледами, с конструктором. Ждал и не дождался. И эта мысль — совершенно иррациональная, не имеющая никакого значения в его текущем положении, — почему-то ранила сильнее, чем все порезы и удары вместе взятые. — Он подумает, что я его бросил, — прошептал Питер в темноту. — Он подумает, что я специально. — Питер, — голос Карен был тихим, но настойчивым, — это не имеет значения сейчас. Твоё выживание — вот что важно. — Я знаю. Просто... Он не закончил. Да и не нужно было. Карен и так всё понимала. В какой-то момент — Питер не знал, когда именно, — Карен почти перестала говорить. Не потому, что ей было нечего сказать. А потому, что он перестал отвечать. Он слышал её — сквозь туман в голове, сквозь боль, сквозь бесконечную, выматывающую усталость, — но у него не было сил даже на то, чтобы разомкнуть губы. И Карен замолчала. Не выключилась — просто перестала пытаться. Это было хуже всего. Тишина. --- 19 марта 2025 года Питер очнулся. Он моргнул — раз, другой, третий, — пытаясь сфокусировать взгляд. Потолок был всё тем же — серый бетон, покрытый пятнами плесени. Лампа всё так же горела тусклым жёлтым светом, отбрасывая на стены дрожащие тени. Но что-то изменилось. Он не сразу понял, что именно. А потом осознал: в голове было яснее. Не полностью — остатки дурмана всё ещё плавали где-то на периферии, — но достаточно, чтобы мысли начали собираться в связные цепочки. Капельница исчезла. Трубка, которая всё это время вливала в него ингибиторы, была отсоединена. Рядом со стулом стояла пустая стойка — металлическая, с крючком для пакета, — и пакета на ней не было. — Карен? — позвал он. Голос прозвучал хрипло, но отчётливо. — Питер. — В её голосе прорезалось что-то, чего он не слышал уже давно. Надежда? — Ты пришёл в сознание. Ингибиторы перестали поступать примерно час назад — я зафиксировала момент, когда медсестра отсоединила капельницу. Вероятно, Кросс решил, что ты достаточно ослаблен, чтобы не представлять угрозы. — Сколько... — он сглотнул, и горло отозвалось болью, — ...сколько прошло? — С момента похищения — восемь дней. Сегодня 19 марта, среда. Время — примерно семь часов вечера. Судя по разговорам охраны, которые я фиксирую, операция по твоему захвату прошла успешно. Кросс отправил Дэдпулу письмо — оно должно было прийти вчера или сегодня. Остальное... — она сделала паузу. — Остальное ты знаешь. Восемь дней. Он был здесь восемь дней. И сегодня — 19 марта. Уэйд, наверное, уже получил письмо. Уэйд, наверное, уже знает. И эта мысль одновременно наполнила его ужасом и странным, иррациональным теплом. Уэйд знает. Уэйд придёт. Или нет. Может, он зол. Может, он решил, что Питер его бросил. Может... Его мысли прервал шум за дверью. Голоса. Охранники — те самые двое, что мучили его все эти дни, — о чём-то говорили. Они были достаточно громкими и достаточно неосторожными, чтобы Питер — даже сквозь остатки дурмана — мог разобрать слова. — ...девятнадцатое сегодня, так? — говорил один. — Ага. Среда. Док сказал, что сегодня всё решится. Если этот урод в красном не придёт — пауку крышка. Хотя, если честно, я бы его ещё подержал. Забавный он. — Ну, док решит. Нам-то что. Наше дело — сторожить. 19 марта. Среда. Всё верно. Он не ослышался. Карен была права. Питер закрыл глаза, пытаясь собраться с мыслями. Тело всё ещё было слабым — ингибиторы выводились из организма, но медленно, и регенерация только начинала набирать обороты. Он чувствовал, как раны на руках и груди зудят — значит, заживают. Но сил было мало. Очень мало. Он попробовал напрячь мышцы — руки, ноги, спина — и понял, что даже если освободится, то не сможет далеко уйти. А потом голоса сменили тему. — Слышь, — сказал один из охранников, и его голос стал ниже, интимнее, — а ты видел его лицо? — Ну, видел. И чё? — А то, что он симпатичный. Очень симпатичный. Я бы сказал — конфетка. Внутри Питера что-то оборвалось. Конфетка, так его когда-то назвали Уэйд, но сейчас...Он знал этот тон. Мерзкий. Он слышал его раньше — в подворотнях, куда заходил патрулём, в барах, куда захаживал по работе. Так говорили мужчины, которые собирались сделать что-то очень, очень плохое. — Конфетка? — второй хмыкнул. — Ну, допустим. А тебе-то что? Док сказал не трогать. Образец, всё такое. — Док сказал не убивать. А всё остальное... — пауза, — ...какая ему разница? Он же всё равно сдохнет. Или сдох бы. В любом случае. А так мы хоть развлечёмся. Слышишь, паук? — голос стал ближе, и Питер открыл глаза. Один из охранников стоял прямо перед ним, склонив голову набок. Его губы растянулись в ухмылке. — Мы тут подумали... может, ты не только живучий, но и... ну, ты понимаешь. Полезный. В разных смыслах. Питер почувствовал, как сердце начинает биться быстрее. Паника подкатывала к горлу — липкая, тошнотворная. Он пытался держать её, пытался дышать, но тело не слушалось. — Оставьте... меня... — выдавил он. — Оставить? — охранник расхохотался. — Не-а. Мы только начали. Он шагнул ближе, и его рука потянулась к лицу Питера. Пальцы — грязные, с обкусанными ногтями — коснулись его щеки. — Какая разница, есть ли на тебе эта маска, — прошептал он, и его дыхание ударило в лицо Питера смесью табака и гнилых зубов. — Ты всё равно не доживёшь до... Он не договорил. Его пальцы сомкнулись на краю маски, и он рывком стянул её вниз. Ткань скользнула по щекам, и Питер зажмурился — от яркого света, от унижения, от ужаса. Он остался с открытым лицом. Без маски. Перед этими двумя. — О, — выдохнул второй охранник. — А он и правда ничего. Питер дрожал. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой, холодный ком. Он хотел ударить, хотел вырваться, хотел сделать хоть что-то — но тело не слушалось. Мышцы, всё ещё ослабленные, только дёргались, как у марионетки с перерезанными нитями. Охранник схватил его за волосы — грубо, резко — и заставил запрокинуть голову. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от лица Питера. Глаза — маленькие, холодные, полные какого-то животного веселья — разглядывали его, как товар на витрине. — Красавчик, — произнёс он, растягивая слово. — А знаешь, что хорошо смотрелось бы в твоём рту? — Он мерзко усмехнулся, показав щербатые зубы. — Мой член. Питер почувствовал, как глаза щиплет. Слёзы — горячие, предательские — начали собираться в уголках, застилая взгляд мутной пеленой. Он ненавидел себя за них. Ненавидел себя за то, что не мог остановить дрожь. Ненавидел себя за слабость. — О, смотри, — сказал второй охранник, тыча пальцем, — наш герой Нью-Йорка решил расплакаться. — Плачь, паучок, плачь, — первый всё ещё держал его за волосы. — Это даже заводит. — Пожалуйста, — голос Питера сорвался на шёпот, дрожащий, жалкий, — ...не надо... А потом он услышал звук. Глухой стук. Где-то вдалеке, за дверью. Охранники не услышали — они были слишком заняты им, слишком увлечены своим развлечением. Но Питер услышал. Его паучье чутьё, которое подвело его в день похищения, наконец ожило — слабо, запоздало, но достаточно, чтобы он скосил глаза вправо. Дверь была приоткрыта. И в проёме стоял он. Дэдпул. Его красный костюм, его маска, его катаны за спиной. Всё было на месте. Но что-то было не так. Что-то в том, как он стоял — слишком прямо, слишком неподвижно. Что-то в том, как его линзы сузились, глядя на сцену перед ним. Что-то в том, как его пальцы сжимали рукоять катаны — не привычно, а как-то... иначе. И затем он заговорил. — Ну, здравствуй, Свобода. И вам, ублюдки, тоже привет! Голос был другим. Не голос Уэйда — по крайней мере, не того Уэйда, которого Питер знал. Этот голос был холоднее. Жёстче. Опаснее. От него веяло чем-то, от чего кровь стыла в жилах. Охранники обернулись. Поздно. — Как вы, джентльмены, относитесь к хинкали? — произнёс этот чужой, холодный голос, и в нём было столько спокойной, ледяной ярости, что Питер невольно вздрогнул. — Знаете, такое традиционное грузинское блюдо. Тесто, мясо, специи. Очень вкусно. А знаете, что у хинкали и человека есть кое-что общее? И то, и другое можно провернуть через мясорубку. Охранник, державший Питера за волосы, моргнул. Его пальцы медленно, почти неосознанно разжались, отпуская Питера. И Питер, чувствуя, как сознание ускользает — видимо, организм, доведённый до предела, наконец решил, что с него хватит, — начал заваливаться вбок. Последнее, что он увидел, — как красная фигура двинулась вперёд. Не быстро. Молниеносно. И как катана вошла в грудную клетку первого охранника. Последнее, что он услышал, — вопль. Не человеческий — животный. И голос, холодный, как лёд, произносящий: — Первый. А затем — темнота. Мягкая, обволакивающая, без снов. Но на этот раз — с ощущением, что опасность миновала. Что кто-то пришёл. Что он больше не один.