Камертон для хирурга

***

Маленькая кухня пахла жареным луком и дешёвым кофе. На подоконнике, в старой кружке, торчали засохшие кисти — мама рисовала, когда не пела. В углу стояла гитара в потёртом чехле. Её никто не убирал. Она всегда была на виду — напоминание, что в этой квартире, среди тонких стен и вечно сломанного крана, живёт музыка. Венти сидел на полу в гостиной, скрестив ноги, и смотрел, как отец настраивает гитару. Ему было пять. Пальцы маленькие, липкие от только что съеденной карамельки. Яблочной. — Пап, а я смогу как ты? — Лучше, — ответил отец, не поднимая глаз. — Ты будешь лучше. Я знаю. — Откуда? — У тебя руки другие. Венти посмотрел на свои ладони. Обычные. Пять пальцев, царапины от приключений во дворе. Он не понимал, что значит «другие», но кивнул с важным видом. Мама вошла с чашкой чая, села на диван, поджала под себя ноги. — Сыграй что-нибудь. Грустное. — Почему это грустное? — спросил отец. — Потому что вечер. И дождь за окном. Грустное лучше подходит. — Так может лучше поднять настроение чем-то весёлым? — Ой, не порть атмосферу. Моя душа просит грусти. Отец усмехнулся, но спорить дальше не стал. Провёл пальцами по струнам. В комнату поплыла мелодия — тихая, чуть печальная, как осень. Мама закрыла глаза и начала подпевать тихо-тихо, почти шёпотом. Венти забрался к ней на колени, прижался щекой к её плечу и слушал. Он не знал тогда, что эти вечера не вечны. Что дождь за окном когда-нибудь кончится, а вместе с ним — и музыка. Что он вырастет и будет вспоминать этот запах — жареный лук, дешёвый кофе, мамины духи — и задыхаться от того, что это больше никогда не повторится. Он просто слушал. И запоминал.

***

Отец учил его играть. Впервые. — Смотри. Вот это — первый лад. Вот это — второй. Ты зажимаешь струну здесь, а бьёшь — вот так. Венти послушно ставил пальцы, давил изо всех сил, но струна дребезжала недовольно. — Не получается, — пробормотал он, готовый разреветься. — Получится. Ты просто не веришь. — Я верю! — Тогда почему не получается? Венти замолчал. Он не знал, что ответить. Отец взял его руку в свою, большим пальцем придержал струну. — Вот так. А теперь бей. Венти ударил. Струна зазвучала чисто, ровно, как у отца. Он поднял глаза, широко распахнутые, и выдохнул: — Получилось! Отец улыбнулся. Не широко — краешком губ, той самой улыбкой, которая появится потом у Сяо много лет спустя. Венти тогда не знал, что запомнит её на всю жизнь. — Будешь тренироваться — научишься всему, — сказал отец. — Я буду! Каждый день! — Посмотрим. Мама стояла в дверях, прислонившись плечом к косяку, и улыбалась. — Вылитый ты, — сказала она. — Ну ещё бы, — ответил отец. – Такой же красавец, как его папа! — Нет, красота у него от мамы. Вот, смотри, у нас носики аккуратные, а у тебя картошка. Венти тихо захихикал. — Носы – не показатель! – хмыкнул отец. — У нас с ним пальцы похожи! — Что? – хохотнула мама. – Твои сардельки? У него мамины пальчики, да, Венти? Родители часто могли поспорить, но эти споры никогда не были серьёзными. Скорее ради смеха.

***

Венти не любил уроки. Не то чтобы они были сложными — он схватывал всё на лету, но только когда хотел. Душа больше тянулась к музыке, нежели к математике. Да и с одноклассниками общение не складывалось, как бы Венти ни старался. Для многих он был странным. Хотя, скорее, дело было не в самом мальчике, а в его родителях. Родители одноклассников Венти ни раз обсуждали чудаковатую по их меркам семью музыкантов, а это, конечно же, отражалось на их детях. Он приходил домой, закрывался в своей комнате, брал гитару и играл, пока пальцы не начинали болеть. Мама иногда заходила, садилась на край кровати и слушала. — У тебя талант, — говорила она. — Серьёзно. Ты лучше нас обоих. — Не лучше. Просто другой. — Вот именно. Другой. Этого достаточно. Она гладила его по голове, и от этого жеста внутри становилось тепло и спокойно. Отец заглядывал реже — пропадал на подработках, возвращался поздно, уставший и злой на весь мир. Но когда он брал в руки гитару, мир исчезал. В квартире снова звучала музыка. Они играли вместе — папа, мама, он. Им аккомпанировали соседи по батареям. А однажды соседка снизу принесла пирог и сказала: — Вы такие талантливые. Вам бы на сцену. Мама тогда рассмеялась и ответила: — Когда-нибудь обязательно.

***

Венти сидел на уроке литературы и смотрел в окно. Сентябрь только начался, листья ещё не пожелтели, солнце светило ярко. Учительница рассказывала про «Войну и мир», он слушал вполуха, считал птиц на ветках — одна, две, три, четыре... — Венти, выйди, пожалуйста. Голос завуча. Он обернулся. Женщина стояла в дверях, бледная, с красными глазами. Венти не понял, что случилось. Может, очередной разговор о поведении? Мама расстроится. Хоть бы не исключение. Хотя за что? Он вёл себя тихо. Может, какая-то проверка? Или кто-то проболтался, что это он штору в актовом зале порвал? Вот предатели. Он вышел в коридор. — Пройдём в кабинет директора. — Зачем? — Там... — она запнулась, — там тебя ждут. — Но я ничего такого не сделал. — Пойдём. В кабинете пахло пылью и старыми бумагами. За столом сидела чужая женщина — он никогда её не видел. В чёрном платке, с опухшим лицом и красными глазами. Рядом — мужчина, тоже чужой. Директор стоял у окна, смотрел в пол. В голове Венти перебирал все варианты, за что его могли сюда привести. Что он такого натворил, что теперь здесь сидит незнакомая женщина с заплаканными глазами? — Венти, — начала женщина, и голос её сорвался, — твои родители... Он не понял сначала. Думал — авария. Машину поцарапали? ДТП? Они же живы. — Они попали в аварию. На трассе. Возвращались с концерта. — И что? — спросил Венти. — Они в больнице? Женщина заплакала. Мужчина обнял её за плечи. — Нет, Венти. Их больше нет. Тишина. Абсолютная тишина. Он не слышал, как плачет женщина. Не слышал, как директор что-то говорит завучу. Не слышал ничего — только звон в ушах. — Как это — нет? — Они умерли. На месте. Он не плачет. Он не верит. Он смотрит на свои руки. Ладони в чернилах потёкшей ручки, пальцы стерты от игры на гитаре. Мама всегда обрабатывала мозоли и лепила на ранки цветные пластыри. А теперь...некому? — Похороны послезавтра, — сказал кто-то. Голос глухой, будто издалека. Венти кивнул. Он не знал, зачем кивает. Не знал, что такое «похороны». То есть, знал, конечно. Но когда это касается тебя, слова теряют смысл. Его отвезли к чужим людям. В чужую квартиру, где пахло чужим ужином и чужими духами. Дали поесть. Он не ел. Положили спать на диван в гостиной — «комната пока не готова, потерпи, мальчик». Он лёг, закрыл глаза и не спал. Слушал, как за стенкой тикают часы. Он думал об отце. О том, как тот настраивал гитару перед концертом. О том, как звонил перед выходом на сцену и говорил: «Сына, мы сегодня порвём этот зал. А завтра вернёмся, и я научу тебя новому аккорду». Они не вернулись.

***

День был серым. Небо висело низко, будто собирался дождь, но так и не собрался. Венти стоял у края могилы и смотрел на два гроба. Рядом были чужие люди — соседи, дальние родственники, коллеги и друзья родителей. Кто-то плакал, кто-то просто молчал. Венти не плакал, но взгляд его был пустым, безжизненным. На нём был чужой пиджак — великоват, рукава пришлось закатать. Чужие ботинки жали. Чужая рука лежала на плече — опекунша, которая будет забирать его через час, старалась выглядеть заботливой. — Держись, мальчик, — сказала она. Голос сухой, без тепла. — Всё будет хорошо. Венти не ответил. Он смотрел на гробы. На фотографии, которые поставили рядом — мама улыбается, папа обнимает её за плечи. Те же самые фото, что висели у них дома, в гостиной, над диваном.

Они не вернутся.

Кто-то говорил речь. Про «трагическую гибель», про «безвременную потерю», про то, что «Бог дал, Бог взял». Венти слушал и не слышал. Он смотрел на чёрную землю, на комья глины, которые падали на гробы, когда рабочие начали закапывать. И вдруг — не выдержал. Не заплакал. Нет. Он просто шагнул вперёд. Один шаг, два. Кто-то схватил его за плечо, отдёрнул назад. — Не подходи, — сказал опекун. — Всё. Закрыто. Венти вырвался. Рванул к могиле, упал на колени у края, вцепился пальцами в холодную землю. — Не надо, — прошептал он. — Не закапывайте. Они... они дышать не смогут. Кто-то подхватил его, оттащил. Он не сопротивлялся. Просто сидел на траве, сжимая комья глины в кулаках, и смотрел, как рабочие доканчивают работу. Чужая женщина в чёрном платке что-то говорила. Он не слышал. Он слышал только, как земля падает на крышки гробов. Глухо. Неумолимо. Раз и навсегда. Потом всё кончилось. Люди разошлись. Кто-то похлопал его по плечу, кто-то сказал «соболезную», кто-то протянул конфету — «держи, мальчик, сладкое помогает». Венти не взял. Он стоял у свежей могилы один. Опекуны отошли к машине, курили и о чём-то переговаривались, не глядя на него. Венти смотрел на два холмика земли, на венки, на ленту с надписью «От любящих родных», которую кто-то принёс, но кто — он не знал. Он не знал этих людей. Не знал, почему они пришли. Не знал, почему плачут. «Они же не знали их», — подумал Венти. А он знал. Знал, как пахнут мамины волосы — яблочным пирогом и дешёвым шампунем. Знал, как отец морщит нос, когда улыбается. Знал, что они любили смотреть старое кино по воскресеньям и что мама всегда засыпала на середине, а отец заботливо укрывал её пледом и выключал звук, чтобы не разбудить. Знал, что они никогда не вернутся. Он стоял долго. Так долго, что опекунша подошла, взяла за руку и сказала: — Поехали. Хватит. — Не хочу, — резко ответил Венти и одёрнул руку. Женщина ахнула, но на сей раз покрепче схватила мальчишку за руку и повела к машине. — Хочешь, не хочешь — меня это мало интересует. Венти сопротивлялся, пытался вырвать руку, пытался убежать, но что может сделать ребёнок тучной тётке с крепкой хваткой? Он сдался. — Взяли на свою голову, — выдохнула женщина, захлопывая заднюю дверь автомобиля.

***

Он заплакал через три дня, когда пришло то самое осознание. Ночью. В чужой комнате, в чужом доме, где пахло чужим стиральным порошком. Венти просматривал старый альбом его родителей. Большинство фотографий были из их молодости, раньше он не видел их. Вот мама забралась на лавочку с ногами и, видимо, что-то поёт, а в руках держит банку газировки — импровизированный микрофон. Следом фотография папы, на той же лавочке. Лицо у него было очень забавное, видимо, мама сфотографировала его без предупреждения. Венти тихо усмехнулся, но к горлу уже подкатил ком. Дальше совместные фотографии родителей. Свидания, праздники, дискотеки. Потом свадебные фотографии, совместная жизнь, первая квартира, первые сложности. Потом снимок с узи, беременность, маленький Венти. С каждой новой фотографией что-то внутри болезненно сжималось и кололо. Он не сразу понял, что плачет. Почти бесшумно, лишь тихо всхлипывая. Он прикрыл рот ладонью. Конец альбома, на обложке написано: «Венти, когда вырастешь, фотографируй! Это круто!» Там было написано что-то ещё, но из-за слёз у него никак не удавалось прочитать написанное. Венти обнял альбом, крепко прижав к груди, и уткнулся лицом в подушку. Вдохнул запах, который не был маминым, и зарыдал. — Заберите меня с собой, — шептал он. — Мама, папа, пожалуйста. Заберите. Я не хочу... я не могу здесь. Я люблю вас. Я... я очень-очень по вам скучаю! Но никто не забрал. Утром он проснулся с опухшими глазами и сухим ртом. Вышел на кухню. Опекунша поставила перед ним тарелку с пресной кашей. — Ешь, — сказала она. — В школе скажут, что не кормим. — Не хочу, — хрипло ответил тот. — Ты хочешь с голоду помереть? Давай ешь! Венти не стал спорить – сил не было на это. Он взял ложку и медленно начал есть. Каша была по вкусу как кусок картона. Но он съел. Потому что надо было жить. Потому что музыку некому было играть. Потому что родители не захотели бы, чтобы он умер вместе с ними.

***

Учительница заметила его талант. — Почему ты не ходишь в музыкальную школу? У тебя редкий слух. Ты можешь далеко пойти. Венти пожал плечами. — Денег нет. — А родители? Он молчал. — Опекуны, — поправил он. — Они не считают, что это важно. Учительница вздохнула, и больше ничего не сказала. Но после урока он остался в классе, подошёл к старому пианино, положил пальцы на клавиши. И заиграл. Ту мелодию, которую когда-то играл отец. Ту самую — про дождь, вечер, потерянную любовь, которую не вернуть. Учительница стояла в дверях и слушала. — У тебя дар, Венти, — сказала она. — Не зарывай его в землю. «Уже давно зарыл», — подумал он, но не сказал.

***

Он вышел на улицу с гитарой в пятнадцать. Старый рынок, где собирались такие же, как он — музыканты без сцены, без денег, без надежды. Играл в переходе, народ кидал мелочь. В первый день заработал тысячу рублей. Семьсот отдал опекунам. — Это что? — спросила опекунша, пересчитывая мятые купюры. — Я заработал. Играл на улице. — Опять эта гитара, — хмыкнул мужчина, не глядя на него. — Ладно. В следующий раз предупреждай. Венти не предупреждал. Он играл всё чаще. На рынке, в переходах, в барах, где разрешали несовершеннолетним. Деньги отдавал — часть опекунам, часть оставлял, копил. Он не жаловался. Он просто научился молчать. Играть, когда никого нет. Ночью под одеялом придумывал песни. За стенкой по-прежнему играла чужая жизнь. Другие дети смеялись. Кто-то просил у мамы конфету. Венти зажимал аккорды и почти не дышал.

***

Псевдоним он придумал не сразу. Первые песни он выкладывал без имени — просто ссылка, просто голос, просто гитара. Комментаторы просили подпись, спрашивали, кто он, откуда, как его зовут. Венти молчал. Он не знал, что ответить. Настоящая фамилия — Барбатос. Он носил её двенадцать лет, пока родители были живы. А потом опекуны сменили документы — для удобства, сказали они, для школы, для прописки. Теперь в паспорте стояла чужая фамилия. Чужая. Как и всё в этой жизни. Ему было почти шестнадцать, когда он впервые задумался: а кто он теперь? Он сидел на подоконнике в своей тесной комнате, сжимал гитару и смотрел на старую фотографию матери. На обороте было написано: «Венти Барбатос, 2 года, мой маленький музыкант». Мамин почерк, чуть неровный, с круглыми буквами. «Барбатос», — подумал он. — «Это моё. Это всегда было моим». Он зарегистрировался под именем «Барбатос». Настоящим. Тем, которое носила мама. Которое носил папа. Которое отняли, но он вернул. Первый трек набрал сто прослушиваний. Потом тысячу. Потом десять тысяч. Комментаторы писали: «Круто», «Голос классный», «Барбатос — это как из легенд? Круто!». Венти читал и улыбался. Впервые за долгое время — не через силу. «Я есть», — думал он. — «Я ещё есть».

***

Маленькая сцена, тусклый свет, запах дешёвого пива и дыма. Венти вышел с гитарой, посмотрел в зал — человек тридцать, не больше. Кто-то пил, кто-то болтал по телефону, кто-то просто сидел, уставившись в стену. — Привет, — сказал Венти в микрофон слегка дрожащим от волнения голосом. — Я сыграю несколько своих песен. Никто не аплодировал. Он усмехнулся и начал. Первый аккорд, второй, третий. Голос разнёсся по залу, и вдруг стало тихо. Даже бармен за стойкой замер. Когда он закончил, один парень в клетчатой рубашке крикнул: «Ещё!». Потом другой. Потом третий. Венти улыбнулся. Широко. Настоящей улыбкой. Такой, которую он не чувствовал много лет.

Мама, папа, вы видите? У меня получается.

Он сыграл ещё три песни. И ушёл под аплодисменты. Зал был маленький. Но это был его зал.

***

В школе его любили. Не потому, что он был тихим и удобным — нет. Венти был громким, весёлым, вечно придумывал что-то, подкалывал учителей, шутил на переменах, играл на гитаре в актовом зале после уроков. К нему тянулись. Он был душой компании, тем, кто разряжает обстановку, кто скажет что-то смешное в самый нужный момент, кто организует спонтанный концерт в столовой. — Венти, ты как клоун в цирке, — смеялись одноклассники. — Рад стараться, — улыбался он в ответ. Никто не знал, куда он уходит после школы. Никто не видел его маленькую комнату, заставленную коробками, старенькую гитару с потёртым грифом, лицо опекунши, когда она считала деньги, которые он приносил. — Ты чего такой грустный сегодня? — спросила однажды одноклассница. — Я? Грустный? — Венти рассмеялся. — Ты меня с кем-то путаешь. И никто больше не спрашивал. Он научился улыбаться так, чтобы никто не видел трещин. Научился шутить, даже когда этого совсем не хотелось. Научился быть нужным, потому что, если ты нужен — тебя не бросят. По ночам, когда все засыпали, он садился на подоконник, брал гитару и играл. Тихие мелодии, без слов. А утром снова надевал маску. — Венти, ты такой жизнерадостный! — говорили учителя. — Редкое качество. — Стараюсь! — отвечал он и улыбался. Улыбка была настоящей. Веселье — нет.

***

Он подал документы в девятнадцать. Один. Никого не предупредил. Даже друзьям не сказал — боялся сглазить. Или боялся, что не пройдёт. Или боялся, что пройдёт, и тогда придётся объяснять, почему он так долго молчал. Приёмная комиссия смотрела на него с сомнением. — У вас нет профильного образования? — Нет. — Педагога? — Нет. — Репетитора? — Нет. — И вы хотите поступить в консерваторию? — Да, — ответил Венти. И улыбнулся. Той самой улыбкой — уверенной, нагловатой, с лёгким вызовом. — А что, это запрещено? Насколько мне известно, мне не нужно первое образование, чтобы поступить сюда. Кто-то за столом усмехнулся. Председатель, пожилой мужчина с усталыми глазами, посмотрел на него долго. — Значит вы должны быть одарённым. Сыграйте. Венти сел за рояль. Не тот инструмент, к которому он привык — дома у него был только старенький синтезатор. Мамин. Но пальцы помнили каждую ноту. Он закрыл глаза. И заиграл. Не громко. Не виртуозно. Просто — честно. Ту мелодию, которую сочинил сам, сидя ночью на подоконнике. Когда он закончил, в зале было тихо. Один из членов комиссии сказал: «У вас действительно редкий дар». Председатель кивнул. Венти вышел на улицу, вдохнул весенний воздух, почти уже летний, и улыбнулся. Широко. До ушей. Настоящей улыбкой, которую не нужно было прятать. «Я сделал это», — подумал он. — «Мама, папа, я сделал это». И тут же засунул радость в карман — поделиться пока не с кем. Но потом, после концерта в столовой, после очередной тупой шутки, он подойдёт к друзьям, улыбнётся и скажет: «Кстати, я поступил в консерваторию». Они удивятся. Кто-то ахнет. Кто-то обнимет. Он будет смеяться и отшучиваться. И никто не узнает, сколько ночей он не спал. Сколько раз хотел всё бросить. Как сидел на подоконнике и играл тихо-тихо, чтобы не разбудить чужих детей.

***

— Ну а дальше ты знаешь. В этот же день я и попал в аварию, — сказал Венти, затушив сигарету. — Вот моя жизнь. Короткая, но насыщенная. Сяо сочувственно смотрел на Венти. Он хотел бы взять его за руку, обнять, прижать, но не мог. И это он ненавидел больше всего. Долго. Так долго, что Венти успел достать следующую сигарету, зажечь, сделать затяжку и выпустить дым в холодное ночное небо. Сяо всё молчал, он даже не сделал Венти замечание насчёт третьей сигареты. Ему и самому захотелось курить. Он сидел, ссутулившись, положив локти на колени, и смотрел куда-то в темноту перед собой. Не на Венти. Просто — перед собой. На фонари, на мокрый асфальт, на голые ветки деревьев, которые качал ветер. Венти не торопил. Он знал, что такие вещи не перевариваются за секунду. Он сам переваривал их годами. — Ты поэтому всегда улыбаешься? — спросил наконец Сяо. Голос сел от долгого молчания — Поэтому шутишь? Поэтому лезешь не в свои дела, пристаёшь к людям, не умеешь замолкать? Венти пожал плечами. — Наверное. Привык, что если я весёлый — никто не бросает. Даже если я навязчивый. А если буду грустным... — он замолчал, подумал. — Ну кто захочет быть рядом с грустным человеком? — Я, — сказал Сяо. Венти повернул голову. — Что? — Я захочу. Будь ты грустным. Злым. Уставшим. Каким угодно. Я всё равно буду рядом. Венти смотрел на него долго. Бирюзовые глаза блестели в темноте — может, от ветра, может, от чего-то ещё. — Ты странный, — сказал он. — Я знаю. — Нет, ты правда странный. Тебе сказали, что парень, которого ты... — он запнулся на секунду, — которого ты любишь, прошёл через всё это дерьмо, а ты говоришь: «Я буду рядом». Нормальные люди говорят: «Мне жаль». Или: «Как ужасно». Или: «Тебе нужен психолог». А ты — «Я буду рядом». А я ведь ещё и призрак! Это ненормально, Сяо. — Я ненормальный, — ответил Сяо. — Я врач. Я каждый день говорю людям, что они умирают. И каждый день вижу, как они боятся. Но ты... — он замолчал, подбирая слова. — Ты не боишься. Ты рассказываешь о смерти родителей, о чужих людях, которые тебя не любили, о том, как ты спал на вокзалах и прятал деньги от опекунов, и при этом улыбаешься. Это ненормально, Венти. Это... это просто невыносимо. Голос дрогнул. Сяо отвернулся, сжал челюсть. Венти заметил — и ему стало не по себе. Не от того, что Сяо расстроен. А от того, что он не знает, как это исправить. Как сделать так, чтобы Сяо перестал смотреть на него с такой тоской. — Эй, — позвал Венти. — Эй, посмотри на меня. Сяо не обернулся. — Сяо. — Не надо. — Надо. — Венти пододвинулся ближе. Остановился на границе, где можно касаться, но нельзя. — Послушай. Всё это было. Да, было больно. Да, иногда я до сих пор просыпаюсь и вспоминаю мамин голос. Или папины пальцы на струнах. Или тот день на уроке литературы, когда я смотрел в окно и считал птиц. Или похороны, когда земля падала на гробы. Я всё это помню. Он говорил легко. Почти буднично. Будто перечислял список продуктов в магазине. Но Сяо слышал то, что было между строк. Каждое слово давалось с трудом. Каждая фраза — как выдох после долгого нырка. — Но это прошло, — сказал Венти. — Я не могу изменить прошлое. Не могу вернуть родителей. Не могу сделать так, чтобы опекуны меня полюбили. Не могу отменить тот день, когда бросился под машину. Это всё случилось. И оно останется со мной навсегда. Просто такая судьба. Он помолчал. — Но я не хочу, чтобы ты смотрел на меня с жалостью. Я не жалкий. Я просто... живу. Иногда хорошо. Иногда плохо. Но живу. И сейчас, например, хорошо. — Потому что ты поступил в консерваторию? — тихо спросил Сяо. — Потому что я сижу здесь. С тобой. И ты слушаешь. И не уходишь. Сяо наконец повернул голову. — Я никуда не уйду, — сказал он хрипло. — Знаю. — Я правда никуда не уйду. — Я верю, — Венти улыбнулся. — Ты же упрямый. Как я. — Я упрямее. — Спорим? — Не спорим. — Тогда договорились. Они смотрели друг на друга. Вокруг было темно, только фонари тускло горели жёлтым. — Сяо, — позвал Венти. — Что? — Спасибо, что послушал. Это... как камень с души. Я никому ещё не рассказывал. Никогда. — Почему? — Потому что боялся, что будут жалеть. А я не хочу, чтобы меня жалели. Я хочу, чтобы меня любили. Без «бедный мальчик» и «как тебе тяжело». Просто — любили. Сяо смотрел на него долго. Потом сказал: — Я люблю тебя не из жалости. — Я знаю. — И она никогда не станет причиной. — Я знаю, — повторил Венти. Улыбнулся. — Ты умеешь говорить красивые вещи, когда хочешь. — Я не стараюсь. — Вот именно поэтому они красивые. Они помолчали. Венти докурил сигарету, затушил о перила, отбросил окурок в сторону — призрачный, он исчез, не коснувшись земли. — Кстати, — нарушил тишину Венти, — Я сегодня говорил с Лань. Венти замолчал. Докурил сигарету, затушил о ступеньку, отбросил окурок в сторону. Сяо сидел рядом, не двигаясь, не перебивая. Тишина между ними была плотной, как та самая невидимая стена в холле. Сяо повернул голову. Венти не смотрел на него. Смотрел куда-то в темноту, перед собой, на фонари, на голые ветки. — Она сказала мне кое-что. Про... пробуждение. — Пробуждение? — переспросил Сяо. — Когда я выйду из комы. Если выйду, — поправился Венти. — Я всё забуду. Всё, что здесь было. Тебя. Кли. Лань. Старика Ли. Наши разговоры. Музыку. Всё. Венти пожал плечами, улыбка с его лица начала сползать. — Лань сказала, что видела тех, кто просыпался. У них были пустые глаза. Чистые, как у новорождённых. Ничего не помнили. И я тоже не вспомню. Даже если захочу. Даже буду писать себе записки, ставить напоминания, оставлять подсказки — ничего не сработает. Я проснусь и буду смотреть на тебя пустыми глазами. Как на чужого. Он замолчал. Сяо молчал тоже. Пальцы в карманах куртки сжались в кулаки. — Ты поэтому пил? — спросил Сяо. — Поэтому, — кивнул Венти. — Немного. — И курил? — А это от грусти. Не от той грусти, когда плакать хочется. А от той, когда внутри всё кипит, а выплеснуть некуда. Я не хочу забывать, Сяо. Я не хочу просыпаться и не знать, кто ты. Не помнить, как ты смотрел на меня. Как говорил... как сказал то, что сказал. Сяо знал, о чём он. О том самом. В палате, когда он перебил поток слов Венти и произнёс: «Я люблю тебя». — Может, и не забудешь, — сказал Сяо. Голос прозвучал глухо, будто сам в это не верил. — Лань говорит, что все забывают. А она здесь тридцать лет. Видела много. — Лань болтливая дура. Венти усмехнулся уголком губ. Эти слова напомнили ему старика Ли. — Но это ничего не меняет. — Может, и меняет. — Ты просто не хочешь в это верить. — А ты хочешь? Венти промолчал. Потом усмехнулся. — Я хочу верить, что смогу запомнить. Назло всем правилам. Назло Лань. Назло этому миру духов. Но я не знаю, смогу ли. И от этого... от этого страшно, Сяо. Не за себя. За тебя. Что ты останешься один. — Я и так был один. До тебя. — А после? Сяо посмотрел на него долго. Золотистые глаза — спокойные, почти равнодушные, но внутри них что-то горело. Слабо, но горело. — После я не хочу возвращаться к тому, что было. Венти сжал губы. Отвёл взгляд. — Я сделаю всё, чтобы ты проснулся. — Я знаю. — Я не дам тебе умереть. — Я знаю, — повторил Венти. Повернулся к нему. В бирюзовых глазах — не страх, не отчаяние. Какая-то тихая, почти спокойная решимость. — Поэтому я не боюсь. Если ты веришь — значит, есть шанс. А если я проснусь и ничего не вспомню... ну, значит, ты расскажешь мне всё заново. — Расскажу? — переспросил Сяо. — Ага. Про призраков. Про больницу. Про то, как я играл на гитаре для Кли. Про Лань. Про то, что ты меня любишь. — А если ты не поверишь? — Тогда докажешь. — Как? Венти улыбнулся. Тепло, почти по-детски. — Не знаю. Ты умный, придумаешь что-нибудь. Сяо хотел сказать что-то едкое, но передумал. Он смотрел на Венти — на его улыбку, на бирюзовые глаза, на то, как ветер треплет его волосы. И думал: а что бы он делал, если бы Венти действительно его забыл? Если бы пришёл в себя и посмотрел пустыми глазами. Сказал: «Здравствуйте, вы мой врач?» Сяо сжал челюсть. — Не забывай, — сказал он. — Постарайся не забыть. — Постараюсь, — кивнул Венти. — Обещаю. — Обещание на мизинчиках? Венти рассмеялся — удивлённо, радостно. — Ты запомнил! — Я всё помню. — Тогда давай. Он протянул руку. Сяо замер. Коснуться нельзя — если коснётся, Венти вселится. Но разве можно сцепить мизинцы, не касаясь? Венти, видимо, думал о том же. А потом вдруг улыбнулся. Он выставил мизинец и взглянул на Сяо. — Клянусь, что постараюсь сохранить все воспоминания. Вопреки этим дурацким правилам. Сяо улыбнулся. Он тоже выставил мизинец и посмотрел Венти в глаза. — Клянусь, что расскажу тебе обо всём, когда ты проснёшься, — ответил Сяо. Венти улыбнулся и кивнул, а после медленно начал загибать мизинец – клятва на расстоянии. Сяо последовал его примеру. И вот, когда их мизинцы почти опустились, Венти добавил: — И поцелуешь меня. Сяо застыл. Венти видел не тот лёд, которым тот обычно прикрывался, а живое, настоящее смущение. Сяо не знал, куда смотреть. На Венти — не мог, потому что тот смотрел на него слишком открыто, слишком нагло. В сторону — некуда, только холодная стена больницы и пустой двор. Под ноги — глупо, он же врач, он вообще не должен отводить глаза. Уши Сяо горели. Венти видел это отчётливо — даже в тусклом свете фонарей они были пунцовыми, как у школьника, которому признались в любви на перемене. И Венти это нравилось. Он не скрывал своего удовольствия. — Ты... — начал Сяо и замолчал. Голос сел, охрип. — Я, — кивнул Венти, широко улыбнулся. Откинулся назад, упёрся ладонями в холодные ступеньки, смотрел на Сяо и был доволен. Очень доволен. — Ты уже загнул мизинец, а значит это входит в клятву. — Но это даже не я сказал, а ты! Значит не считается, — буркнул Сяо. — Не, ещё как считается. И теперь, если ты не сдержишь клятву, у тебя отсохнет мизинец, и оперировать будет уже сложнее! – рассмеялся Венти. Сяо ахнул. Не от угрозы про мизинец — от того, как Венти это сказал. С такой лёгкой, почти небрежной уверенностью, будто уже знал, что Сяо не сможет отказать. И Сяо действительно не мог. Не потому, что боялся за палец. А потому, что Венти смотрел на него так, будто от этого зависело всё. — Ты... ты невыносим, — выдохнул он. — Знаю, — Венти широко улыбнулся. — Но мизинец тебе ещё пригодится. Так что придётся целовать. — Это шантаж. — Это сделка. Ты же сам согласился, когда мизинец загнул. Сяо шумно выдохнул. Отвёл взгляд. Но уголок его губ дрогнул. Венти смотрел на него и чувствовал, как внутри разливается тепло. Не то, призрачное, которое он сам придумывал, а настоящее, живое, почти жаркое. Они так и сидели на крыльце, смотрели на тёмное небо и молчали. И в этой тишине было что-то важное — то, что не передать словами. То, что останется, даже если память сотрёт всё остальное.