Камертон для хирурга

Воздух в больнице всегда пахнет одинаково...

Этим утром, как и любым другим утром его детства, Сяо втянул носом знакомую смесь: хлорка, лекарства, металл от инструментов и что-то еще, неуловимое, что взрослые называют «запахом болезни». Этот запах въедался в одежду, в волосы, в кожу, в память. От него невозможно было отмыться. Сяо сидел на пластиковом стуле в коридоре отделения кардиологии и болтал ногами. Ноги не доставали до пола — стул был взрослый, высокий, а ему только восемь. Рядом на таком же стуле сидел его отец, но Сяо знал: отца здесь нет. Тело есть — уставшее, сгорбленное, в мятой рубашке, — а сам отец улетел мыслями куда-то далеко, в палаты, в операции, в графики дежурств.

Сяо привык.

Он отвернулся от отца и стал смотреть по сторонам. Смотреть — это единственное, что ему оставалось. Бегать по коридорам запрещали. Громко разговаривать запрещали. Задавать вопросы медсестрам запрещали. Общаться с пациентами отец ему и вовсе не давал – маленький ещё, вдруг начнет надоедать. Хотя, нельзя было сказать, что Сяо был настолько активным ребенком, всё же он больше любил что-то спокойное, например, рисование или чтение, но после того, как Сяо однажды ярко разукрасил одну из книг его отца, подумав, что картинки в ней слишком унылые, доступ к творчеству, а уж тем более к книгам ему был закрыт. Оставалось только сидеть и молча наблюдать за жизнью больницы. Он смотрел, как санитарка везет каталку с новым пациентом. Как медсестра бежит с капельницей, цокая каблуками по белоснежной плитке. Как мужчина в синем халате курит у открытой форточки, хотя курить здесь нельзя. А потом он увидел её. Женщина стояла у окна в самом конце коридора. На ней была больничная пижама — серая, казенная, с чужого плеча. Свет из окна проходил сквозь нее, делая фигуру почти прозрачной, как кисея. А люди, проходившие мимо, не обращали на нее никакого внимания. Она обернулась, её поникший взгляд прошёлся по каждому, кто находился здесь, пока наконец не остановился на мальчике. Сяо замер, по спине пробежали мурашки и неприятный холодок. Женщина сперва удивилась. Затем нахмурилась. И наконец улыбнулась одними лишь уголками губ. Эта улыбка показалась Сяо очень жуткой. — Сяо. Голос отца выдернул его из оцепенения. Сяо моргнул, повернул голову — отец смотрел на него с тем особенным выражением, которое появлялось, когда он собирался сказать что-то важное. — Я зайду ненадолго в ординаторскую. Сиди здесь. Никуда не уходи. — Хорошо, — автоматически ответил Сяо. Когда он снова посмотрел в конец коридора, женщины уже там не было... В тот день Сяо впервые понял: он видит то, чего не видят другие. Сначала он думал, что это игра воображения. Детские фантазии, которыми обычно пугают воспитательницы в садике. Но фантазии не повторяются так часто. Фантазии не смотрят на тебя с такой отчаянной надеждой в глазах. Они появлялись везде. Старик, который каждое утро сидел на койке напротив и смотрел, как медсестры меняют ему капельницу, хотя сам уже понимал, что скоро умрёт. Девочка в розовом платье, которая бегала по коридору и просила конфету, а когда Сяо попытался дать ей леденец из автомата, ее пальцы прошли сквозь его ладонь. В тот же день он узнал, что некоторые предметы призраки могут «переносить» в свой мир, ведь потом девочка спокойно подняла конфету с пола — призрачную конфету, ведь настоящая так и осталась лежать на полу. Был ещё молодой парень, который стоял у входа в реанимацию и не мог заставить себя войти — боялся увидеть себя, всего забинтованного и с кучей различных трубок Сяо быстро научился их замечать. Еще быстрее — научился делать вид, что не замечает. Потому что, если заметишь, они подойдут. Заговорят. Попросят о чем-то, или хуже — начнут преследовать. А он не мог им помочь. Никто не мог. Они были по ту сторону, а он — по эту, и между ними лежала стена, которую не пробить ни слезами, ни криком. Коматозникам и их близким оставалось только ждать и надеяться на пробуждение. — Не смотри на них, — шептал он себе, зажмуриваясь в подушку по ночам. — Не говори с ними. Они не отстанут. Если привяжешься, будет больно. Он не знал тогда, как пророчески звучат эти слова.

***

Босэ появился в палате Сяо через месяц после того, как его перевели в отдельную. Сяо лежал с температурой — очередная простуда, которую он привез из школы, и которая здесь, в больнице, разрослась до бронхита. Он смотрел в потолок и считал трещинки на плитке, когда вдруг услышал: — Скучно тут у вас, — голос был тихий, чуть хрипловатый, с ленцой. Сяо повернул голову. На соседней койке сидел мальчик. Такой же худой, как и сам Сяо, с темными кругами под глазами и бледной кожей, какая бывает у тех, кто долго не видел солнца. — Ты кто? — спросил Сяо. Голос сел от температуры, получилось сипло. Мальчик улыбнулся. Улыбка была теплая, живая, совсем не подходящая его бледному лицу. — Босэ. Я тут недавно... задержался. Сяо посмотрел на его руку, которой мальчик опирался о койку. Пальцы чуть заметно мерцали на стыке с одеялом. — Ты в коме, — сказал Сяо. Не вопрос — утверждение. Босэ вздохнул. — Ага. Сам не понял, как это произошло. Я упал и больше ничего не помню, — он щелкнул пальцами. — Очнулся уже здесь. Сижу. Они помолчали. — Страшно? — спросил Сяо. — Не знаю, — честно ответил Босэ. — Наверное, должно быть страшно. Но я пока не понял. Да и врачи говорят, что я могу проснуться, нужно только подождать операции. А ты чего болеешь? — Просто простуда. — Повезло. Выздоровеешь и уйдешь. А я тут теперь, видимо, надолго. Сяо смотрел на него и чувствовал странное, щемящее тепло в груди. Впервые за долгое время ему хотелось с кем-то говорить. Просто говорить. Не про операции, не про график дежурств, не про то, как важно беречь здоровье. Просто так. — Хочешь печенье? — спросил Сяо. — У меня в тумбочке есть. Отец принес. Босэ просиял и кивнул. Сяо тут же потянулся к тумбочке и достал оттуда печенье. Босэ протянул свою руку, чтобы взять его. Его пальцы прошли сквозь печенье, сквозь руку Сяо — и вдруг остановились, сжав что-то. Он замирает. Смотрит на свою руку. В ней лежит печенье. Такое же, как у Сяо в руке, но чуть прозрачное. — Ого, — шепчет Босэ. — Я... я взял. Сяо слегка улыбнулся мальчику и кивнул. Он уже видел такое, поэтому не удивился, в отличие от Босэ. Босэ подносит печенье ко рту. Откусывает. Жует. Глаза его расширяются от восторга. — Оно... вкусное! — выдыхает он. — Настоящее! Сладкое! С шоколадной крошкой! — смеётся мальчик. — Ты знал? Ты ведь знал! Сяо тихо рассмеялся вместе с Босэ, прикрыв рот ладонью. — Знал-знал. Я уже видел, как другие призраки так делают. — Слушай, это же гениально! Я теперь могу есть что угодно! И не толстеть! Сяо смотрит на него и впервые за долгое время улыбается. — Босэ, ты дурак. — Ага. Зато сытый дурак! — Ты дважды дурак. Призраки не чувствуют голода! Они дружили два месяца. Сяо уже давно выписали, но он не перестал ходить в больницу. Ради Босэ. Призрак рассказывал, каково это — быть невидимым. Как он бродит по больнице ночью, когда все спят, и подглядывает за медсестрами в ординаторской. Как пытался напугать строгую тетю из регистратуры, но она только чихнула и ничего не заметила. Как скучает по маме и хочет обнять её, но не может… Иногда, когда Сяо заходил в палату, там уже сидела женщина — уставшая, с красными глазами, сжимающая руку Босэ так, будто боялась, что он исчезнет. Она не видела Сяо — вернее, видела, но смотрела сквозь, как на пустое место. Сяо сначала стеснялся, потом привык. — Это моя мама, — шептал Босэ, глядя на неё с такой тоской, что у Сяо сжималось сердце. — Она приходит каждый день. Говорит со мной, хотя я не отвечаю. Она не знает, что я её слышу. — Ты слышишь? — Всё. И вижу, как она плачет, когда думает, что никто не видит. Сяо молчал. Он не знал, что можно сказать. — Ты бы поговорил с ней, — сказал однажды Босэ. — Если сможешь. Скажи ей, что я... что я здесь. Что я её слышу. Сяо кивнул, но так и не решился. Что он мог сказать чужой матери? «Ваш сын — призрак, и он просил передать, что любит вас»? Это было бы похоже на бред. Иногда они просто молчали рядом. Иногда они ходили в палату Босэ, просто сидели там, разговаривали о планах Босэ, о том, что он хочет сделать, когда очнётся. Сяо читал вслух книжки, которые приносил отец. Босэ подпевал, когда попадались стихи с рифмой. Босэ был веселым. Босэ был живым — живее многих, кто дышал. Босэ стал первым другом Сяо. С ним Сяо забыл свое правило. Он смотрел на Босэ. Говорил с ним. Привязался…

А потом Босэ начал исчезать.

Это случилось не в один день. Сначала Сяо заметил, что Босэ стал бледнее. Не той прозрачной бледностью, которая была всегда, а какой-то другой — будто кто-то выкручивает яркость проектора. — Ты чего такой... — Сяо покрутил рукой в воздухе, подбирая слово. — Блеклый? Босэ посмотрел на свои руки. Улыбнулся, но улыбка вышла натянутой. — Не знаю. Может, устал. Я вчера всю ночь по крыше лазил. — По крыше? — Сяо округлил глаза. — Там же закрыто! — А я призрак, — Босэ подмигнул. — Мне замки не помеха. Сяо засмеялся. Но внутри что-то кольнуло. Через неделю Босэ стал почти прозрачным. Он все так же сидел на стуле в приёмной, все так же улыбался, все так же рассказывал истории. Но сквозь него уже можно было читать — Сяо проверял. Если Босэ садился напротив окна, солнечный свет проходил сквозь него и рисовал на стене размытый силуэт. — Босэ, — тихо сказал Сяо однажды вечером. — Мой папа проведет тебе операцию. Только потерпи немного. Врачи уже знают, что делать. Они помогут, и ты очнёшься. А потом мы вместе пойдём гулять, но на этот раз за пределы больницы. Только…только не исчезай. Босэ долго молчал. Смотрел в окно, за которым уже стемнело. А потом вдруг улыбнулся — горько, устало. —Конечно же я не исчезну, — сказал он наконец. — Я хочу наконец погулять с тобой. А ещё ты обещал показать свои рисунки! Сяо тепло улыбнулся ему, но в груди таилась тревожность за друга. Он был тем, кто больше всех верил и надеялся, что Босэ выйдет из комы.

***

Операцию назначили на четверг. Врачи сказали, что есть шанс. Небольшой, но есть. Если повезёт — Босэ выйдет из комы и пойдёт на поправку. Мама Босэ плакала и кивала. Бедная женщина уже сама выглядела как призрак из-за переживаний за сына. — Твой папа меня спасет, — сказал Босэ накануне. — Он же крутой. Самый крутой хирург в больнице. — Да, — сказал Сяо. — Значит, все будет хорошо. Сяо кивнул. Он очень хотел верить. Операция длилась шесть часов. Сяо просидел все шесть в коридоре, на том самом пластиковом стуле, рядом с мамой Босэ. Ему приносили еду — он не ел. Предлагали пойти погулять — он не пошел. Он просто сидел и смотрел на дверь операционной. Мать Босэ не знала, кто этот мальчик, почему он держится так близко, почему смотрит на дверь операционной с тем же ужасом, что и она. Но она не спрашивала. Ей было не до вопросов. — Ты веришь? — спросила она вдруг, не глядя на Сяо. — Что он выживет? Сяо сжал край стула. — Верю, — сказал он. И сам в это верил. Сяо помогал ей чувствовать себя не такой одинокой в этом холодном коридоре. Когда наконец из операционной вышел Чжун Ли, Сяо понял все по его лицу. Не надо было слов. Не надо было объяснений. Чжун Ли подошел к отчаявшейся матери и опустился на колени, склонив голову и сказал тихо: — Простите. Мы не смогли спасти его. Примите мои соболезнования. Спустя несколько секунд тишины в коридоре раздался душераздирающий крик матери Босэ, женщина упала со стула, заливаясь слезами. Вскоре подоспели медики. Подняв женщину, они аккуратно повели её куда-то дальше по коридору. Видимо, чтобы дать успокоительное. Их действия были слаженными — они привыкли к этому, они уже не первый раз видели такое отчаяние. Сяо не плакал. Он просто сидел, чувствуя, как внутри что-то обрывается и падает в черную пустоту.

***

В ту ночь Сяо не пошел домой, как и его отец. Он сидел в палате Босэ, на стуле рядом с пустой койкой. Тело уже увезли. Осталась только подушка со вмятиной и запах лекарств. Сяо сидел и смотрел на эту подушку. А потом почувствовал — рядом кто-то есть. Он повернул голову — на подоконнике сидел Босэ. Прозрачный. Мерцающий в лунном свете. В той самой больничной пижаме, которая была ему велика. С той самой улыбкой, от которой у Сяо всегда теплело внутри. — Привет, — сказал Босэ. Сяо не мог говорить. Горло сжало так, что ни звука. — Не молчи, — попросил Босэ. — Мне немного осталось. Давай поговорим. — Ты... — голос Сяо сел до хрипоты. — Ты умер? — Ага. Только что. Прямо сейчас. — Но ты здесь. — Здесь. Наверное, чтобы попрощаться. Я когда уходил, очень хотел тебя увидеть. И вот... получилось. Сяо встал. Подошел к подоконнику. Протянул руку — пальцы прошли сквозь плечо Босэ, оставив только холод. — Не трогай, — мягко сказал Босэ. — Все равно не получится. Просто постой рядом. Сяо стоял. Смотрел на друга — прозрачного, почти нереального, но такого родного. — Ты злишься? — спросил Босэ. — На кого? — На врачей. На своего папу. На меня, что ухожу. Сяо подумал. — Не знаю. Я... я просто не понимаю. Почему ты? Ты же хороший. Ты ничего плохого не сделал. Босэ пожал плечами — движение вышло размытым, как отражение в воде. — Не знаю. Так бывает. Наверное, там, — он махнул рукой куда-то вверх, — кому-то нужен хороший рассказчик и слушатель в одном флаконе. Буду там рассказывать кому-нибудь истории. — Не хочу, чтобы ты уходил. — Я знаю. — Ты обещал, что мы погуляем... — Помню. — Босэ улыбнулся грустно. — Погуляй в красивых местах. За нас двоих. Ладно? Сяо молчал. — Сядь рядом, — попросил Босэ. Сяо забрался на подоконник. Сел так близко, как только мог. Плечо прошло сквозь плечо Босэ — странное, холодное ощущение. — Так теплее, — сказал Босэ. — Ну, кажется. Они сидели вдвоем на подоконнике, смотрели на луну. Босэ начал исчезать с ног. Сяо видел, как ступни становятся прозрачными, потом щиколотки, потом колени. Он не отводил взгляда. — Не смотри, — шёпотом попросил Босэ. — Буду смотреть. Я должен запомнить. — Упрямый, — фыркнул призрак. — Ага. Босэ таял медленно. Вот уже нет ног. Вот поясница растворяется в воздухе. Вот грудь становится рябью. — Слушай, — сказал Босэ, и голос его звучал уже тише, будто издалека. — Ты не закрывайся. После меня. Ладно? — Что? — Ты такой... ты умеешь дружить. По-настоящему. Не прячь это. Найдется кто-то, кому ты будешь нужен. Я точно знаю. Обещай, что не закроешься. Сяо смотрел, как исчезают руки Босэ. — Обещай! — настойчивее повторил тот. Лицо еще было — глаза, улыбка, веснушки. — Обещаю, — выдавил Сяо. Босэ улыбнулся в последний раз. — Пока, Сяо. Спасибо, что был рядом. И исчез. Совсем. Только лунный свет на пустом подоконнике. Сяо сидел неподвижно до рассвета. А потом слез, подошел к тумбочке, где лежали вещи Босэ. Там была книжка про путешествия, которую они читали вместе, которую Сяо когда-то сам подарил мальчику. Сяо взял ее, прижал к груди. И впервые за эту ночь заплакал. Тихо, беззвучно, чтобы никто не услышал. Слезы капали на обложку, на которой был нарисован океан. Синий-синий. Босэ очень сильно хотел увидеть море, но так и не смог. Утром Сяо вытер слезы, умылся холодной водой и посмотрел на себя в зеркало. Из зеркала смотрел восьмилетний мальчик с очень взрослыми глазами. — Больше никогда, — сказал он своему отражению. — Никогда. Он нарушил обещание, данное Босэ, в тот же момент, когда дал его. Сяо закрылся. Наглухо. Намертво.

На долгие годы.