все дороги ведут друг к другу

К обеду следующего дня подмосковная погода окончательно сошла с ума. Небо затянуло плотной, грязно-серой, почти свинцовой пеленой, а температура за окном стремительно рухнула до минус двадцати. Старый деревянный дом Руслана, несмотря на утреннюю протопку, остывал на удивление быстро. По углам снова поползли ледяные, колючие сквозняки, заставляя половицы противно и размеренно поскрипывать от мороза. Около трех часов дня на древний кнопочный телефон, который Илья взял у Шабанова вместо своего выброшенного смартфона, пришло короткое, глухое вибро. Сообщение от Руса:«Человек на месте. Ждет у заброшенной заправки на въезде в кооператив. Привез симки, лекарства, жратву. Поторопись». – Так, блондинчик, мне надо отойти, – Илья поднялся с кресла, натягивая тяжелую зимнюю куртку и с глухим хрустом затягивая шнурки на берцах. – До заправки пиликать минут десять по сугробам. Туда, обратно, перетереть с человеком... В общем, минут за сорок обернусь. Из дома — ни ногой. Дверь сразу запри за мной на засов. Кота карауль. – Хорошо... – Денис едва заметно кивнул, глубже зарываясь под колючий плед на диване и прижимая к себе сонного Завертина. Илья коротко, весомо хлопнул его по плечу — ладонь у него, как всегда, была горячей, — проверил замок и вышел. Тяжелая входная дверь захлопнулась с глухим, зловещим стуком, и этот звук мертвым эхом разнесся по пустым комнатам. Денис на неслушающихся ногах дошел до прихожей и щелкнул засовом. Заперто. И в эту же секунду тишина, опустившаяся на дом, начала душить. Это не произошло внезапно. Паника подползала медленно, мерзко, как змея. Сначала Денис просто прислушивался к завыванию ветра в печной трубе. Потом ему начало казаться, что стены старой дачи медленно сдвигаются, уменьшая комнату до размеров клетки. В ушах, перебивая стук сердца, набатом зазвучали вчерашние слова Ильи: «Я из-за тебя потерял всё... Клуб опечатали... Я зубами глотку перегрызу...» «Я обуза», — мысль ударила под дых с такой силой, что Денис судорожно глотнул воздух, но легкие словно забило стекловатой. «Илья взрослый. Ему двадцать три. У него была жизнь, был бизнес, авторитет в Москве. А теперь он сидит в этой глуши, колет дрова и мажет синяки малолетке, у которого батя — конченый вор. Из жалости. Ему просто стало меня жалко. На сколько его хватит? Неделя? Месяц? Пока ему не надоест возиться с этим сломанным мусором?» Чувство вины перед Ильей, перед Вовкой, который сейчас трясется на хате у Антона, смешалось в один тошнотворный, удушающий ком. Белобрысому показалось, что он физически не может находиться в собственном теле. Его начало крупно, неудержимо трясти. По лбу покатился холодный, липкий пот. И тут пришел он. Знакомый, безумный, чешущийся зуд под швами серой флиски. Старые шрамы на левом запястье словно горели огнем, требуя своего. Мозг, привыкший глушить ментальный ад физической болью, отключил все тормоза. Нужна была вспышка. Чистая, режущая боль, чтобы выжечь этот кошмар из головы. Прямо сейчас. Денис сбросил плед, едва не скинув кота, который испуганно зашипел, и заметался по дому. Руки ходили ходуном. Кухонные ножи Илья предусмотрительно закинул на самую верхнюю полку шкафа Коломиец со своими отбитыми ребрами просто не мог дотянуться, при попытке поднять руку в боку стреляло так, что темнело в глазах. – Нет, нет, пожалуйста... что-нибудь... – шептал Денис, размазывая подступающие слезы по лицу. Он бросился к тумбочке у печи, вытряхивая на пол старые газеты, квитанции, какие-то ржавые гвозди. И на самом дне ящика пальцы наткнулись на плоскую пластиковую коробочку. Раскрыв её, Ден увидел несколько сменных лезвий для строительного ножа. Тонкие, невероятно острые трапеции из углеродистой стали, покрытые тонким слоем заводского масла. У Дениса перехватило дыхание. Металл обжег пальцы ледяным холодом. Он не пошел на диван. Он сполз прямо на обледенелый деревянный пол у подножия кирпичной печи, тяжело привалившись спиной к теплой кладке. Ноги не держали, а внутри всё горело от удушья. Завертин с дивана смотрел на него огромными, дикими глазами, прижав уши к голове кот чувствовал, что его хозяин прямо сейчас летит в бездну, из которой нет возврата. Ден судорожно, зубами ухватил край рукава огромной флиски Ильи. Ткань неохотно поддалась, обнажая бледную, почти прозрачную кожу предплечья. При тусклом, желтоватом свете лампочки старые, неровные белые полосы шрамов выглядели как уродливое напоминание о его ничтожности. Руки ходили ходуном. Пальцы, испачканные в масле от лезвия, скользили по тонкой стали. – Прости меня... Илья, пожалуйста, прости... – задыхаясь от беззвучных, крупных слез, прошептал Денис в пустоту. Он приставил лезвие к предплечью, чуть выше старых шрамов, там, где кожа была чистой и гладкой. Сталь оказалась настолько холодной, что Ден инстинктивно вздрогнул. Секундная заминка — лицо Ильи, его теплые ладони и вчерашний ворчливый голос промелькнули перед глазами. На мгновение стало страшно. Но внутренний голос тут же ядовито рявкнул в уши: «Ты ему не нужен. Ты все портишь . Из-за тебя пострадали все». Денис зажмурился, стиснул зубы и с силой нажал на металл. Раздался едва слышный, тошнотворный хруст разрезаемой плоти. Сталь вошла глубоко, безжалостно рассекая верхние слои кожи и мелкие капилляры. На секунду Денис ослеп от этой чистой, раскаленной, как жидкий огонь, боли. Она мгновенно прошила руку от локтя до самых кончиков пальцев, заставив его выгнуть спину. Кожа разошлась рваными краями, и из глубокого разреза толчками, медленно поползла густая, почти черная, горячая кровь. Она лавой заскользила по предплечью, заполняя локтевой сгиб и тяжелыми, крупными каплями срываясь на светлые доски пола. Парень сделал рваный, хриплый выдох. В голове на секунду действительно наступила звенящая, благословенная тишина. Паника отступила, сгорая в этой жгучей, реальной физической боли. Но этого облегчения, купленного ценой собственной крови, оказалось мало. Ментальный ад требовал полной капитуляции. Наказание должно быть соразмерно той вине, что сжигала его изнутри. – Еще... надо еще... – шептал он в полном бреду, качая головой из стороны в сторону. Слезы застилали глаза, превращая комнату в размытое, грязное пятно. Ден перехватил лезвие поудобнее, хотя пальцы уже скользили в липкой, теплой жидкости. Он прижал сталь во второй раз, уже прямо посреди старых шрамов. Надавил с такой силой, что лезвие соскользнуло, глубоко и рвано перечеркивая предплечье наискось, почти до кости. В этот раз боль была такой невыносимой, что из горла Дениса вырвался задушенный, хриплый стон. Из нового пореза кровь брызнула сильнее, она ручьем потекла вниз, моментально пропитывая подол серой флиски Ильи , пачкая его собственные джинсы и заливая ладонь. Ден сидел в луже собственного страха и крови, размазывая багровые разводы по лицу испачканными пальцами. Его трясло в жесточайшей агонии, а перед глазами плыли темные круги. Он беззвучно, страшно плакал, глядя на то, как его левая рука превращается в кровоточащее месиво, а капли на полу сливаются в одну большую, зловещую лужу. Тяжелый засов на входной двери вдруг оглушительно, резко загремел. Коломиец испуганно вскинул голову, его сердце сделало дикий кульбит и упало куда-то в пятки. Полчаса пролетели как одна секунда. Он не успел. Илья вернулся. – Ден, открывай! Засов держит! Руки заняты, открывай давай! – донесся с крыльца громкий, замерзший голос Корякова. По двери глухо, требовательно пнули тяжелым берцем. Паника, настоящая, животная паника ударила в подколенья, вышибая последние остатки рассудка. Если Илья увидит... Если он поймет... Денис судорожно попытался натянуть окровавленный рукав обратно, но плотная флисовая ткань моментально впитала в себя кровь, становясь черной, тяжелой и липкой. Боль от трения ткани о свежие раны едва не заставила его потерять сознание. Парень вскочил, роняя окровавленное лезвие на пол оно со звоном отскочило к самой печке, оставляя за собой мазок на досках. Кое-как, трясущимися, скользкими от крови пальцами он добежал до прихожей и отодвинул засов. Дверь тут же распахнулась, впуская в дом облако морозного пара и замерзшего Илью. Он с трудом удерживал в руках большую картонную коробку, доверху забитую продуктами. – Фух, блять, ну и замело там, ни хрена не видно... – Илья с грохотом сбросил коробку на кухонный стол, шумно выдохнул, отряхивая снег с капюшона, и обернулся. – Ден, ты че так долго не откры... Коряков замолк на полуслове. Слова застряли у него в горле. В комнате повисла такая страшная, ледяная тишина, что казалось, было слышно, как остывает печь. Взгляд Ильи моментально, как радар, отсканировал пространство. Денис стоял посреди гостиной — бледный до синевы, с безумными, заплаканными глазами, неестественно пряча левую руку за спину. А у его ног, на чистых деревянных досках пола, медленно расплывались яркие, багровые пятна. И прямо посреди них лежало испачканное лезвие. Лицо Ильи изменилось за долю секунды. Все напряжение последних дней, весь этот глухой страх за их жизнь , ответственность за сломанного пацана, которую он добровольно на себя взвалил — всё это взорвалось внутри Корякова дикой, неуправляемой вспышкой ярости и бессилия. Он в три широких шага пересёк комнату. Денис даже не успел отпрянуть. Илья мертвой хваткой вцепился в его плечо, а второй рукой с силой, до хруста в суставах, выдернул скрытую руку Дена из-за спины. Рукав флиски был насквозь мокрым, липким и черным от крови. – Ты че, блять, сотворил?! – рявкнул Илья так, что у Дениса заложило уши. Это был не просто крик — это был страшный, звериный рык человека, у которого прямо сейчас отнимают последнее. – Ты че сделал, Коломиец?! Я тебе вчера че говорил?! Ты мне че обещал, сука?! Илью трясло так, будто у него был лютый озноб. Его забитые татуировками пальцы сжимали раненую руку Дениса, и из свежих порезов от этого давления снова толчками пошла кровь, капая Илье прямо на обувь. Денис сжался в комок, зажмурился до боли, втянул голову в плечи. Всё. Конец. Сейчас он получит удар. Сейчас Илья изобьет его, наорет, назовет ничтожеством и вышвырнет на этот двадцатиградусный мороз. Денчик ждал этого удара как избавления. – Прости... Илья, прости меня, пожалуйста, я не хотел, меня накрыло! – истошно, срывая связки до хрипа, закричал Денис, заходясь в истерике. – Я не знаю, как по-другому! Мне так паршиво было! Это всё из-за меня! Клуб, Вовка, ты... Ударь меня, слышишь?! Ну ударь, сука, только не уходи! Не оставляй меня здесь, пожалуйста! Я боюсь! Он кричал это прямо в грудь Корякову, задыхаясь от слез. Илья замер. Его поднятая рука, сжатая в тяжелый кулак, задрожала в воздухе и медленно опустилась. Ярость из его глаз вылетела моментально, оставив после себя такую глухую, черную бездну боли, от которой стало по-настоящему жутко. Он смотрел на этого бледного, трясущегося семнадцатилетнего мальчишку, который зажмурился и буквально умолял, чтобы его избили лишь бы не бросали одного в этой темноте. – Дурак... господи, какой же ты дурак, день... – с невыносимой, рвущей сердце горечью выдохнул Илья. Кулак разжался. Вместо удара Илья резко, до хруста в ребрах, притянул Дениса к себе. Он обнял его так сильно, будто пытался силой своего тела удержать душу Коломийца , готовую выскочить из этого изрезанного тела. Коряков тяжело, хрипло дышал, уткнувшись носом в пушистые волосы мелкого. Его ладони аккуратно, бережно поддерживали раненую руку Дена ладонью вверх, чтобы не задеть глубокие разрезы. – Я не уйду, – глухо, прямо в волосы Дениса заговорил Илья, и Денис почувствовал, как чужая широкая грудь судорожно вздрагивает. – Слышишь меня, мелкий? Не уйду. Никогда. Хоть вся Москва сгорит, хоть менты нас обложат , я тебя не оставлю. Но ты... ты должен был мне сказать. Мне, понимаешь? Не этой хуйне железной. Мне. Илья чуть отстранился, бережно подхватил Дениса под подмышки, как маленького ребенка, и перенес на диван. Денчик больше не брыкался , у него просто закончились силы, он беззвучно плакал, оставляя мокрые дорожки на куртке темноволосого. Коряков быстро приволок пластиковую аптечку, рухнул перед диваном прямо на корточки. Его руки, которые никогда не дрожали перед стволами в «Пороге», сейчас заметно ходили ходуном, когда он вскрывал ампулу с антисептиком. Суровый, жесткий Илья Коряков сейчас до смерти боялся причинить лишнюю каплю боли этому хрупкому мальчику. Илья аккуратно срезал ножницами окровавленный рукав флиски, стараясь не потянуть за собой присохшую к краям разрезов ткань. Когда прозрачная перекись водорода с тихим, зловещим шипением залила глубокие порезы, моментально вскипая густой белой пеной, Денис судорожно выгнулся на диване и до крови прикусил собственную губу, чтобы снова не закричать. Тело пробила крупная, болезненная дрожь. Илья тут же остановился. Он замер, бережно придерживая его за локоть, наклонился ближе и начал осторожно дуть на растерзанную кожу, охлаждая её своим дыханием, как дуют маленьким детям. – Терпи, мелкий... Терпи, блондинчик, сейчас затихнет, – тихо, хрипло шептал Коряков, и в его обычно уверенном голосе сейчас сквозь зубы пробивалась неподдельная, пугающая беспомощность. Он аккуратно промакивал края порезов стерильной марлей. Его пальцы, покрытые шрамами и старыми мозолями от кастетов и вечных разборок в «Пороге», двигались с запредельной, ювелирной осторожностью. Илья действовал молча, но по тому, как ходили желваки на его лице и как бешено раздувались крылья носа, Ден видел: старшему сейчас не менее больно. Каждое движение, каждый мазок марли давался Корякову с трудом, словно он резал по живому самого себя. Денис сквозь пелену невыплаканных слез смотрел на его склонённую голову, на короткую темную стрижку и разглядывал татуировки на руках зеленоглазого. Фантомный зуд в руке наконец-то исчез, сменившись тяжелым, пульсирующим жаром, но вместе с ним ушло и то удушающее чувство одиночества, которое гнало его к ящику со старыми лезвиями. Илья достал из аптечки широкий бинт. Из-за того, что руки Корякова всё еще заметно ходили ходуном, белая лента сначала соскользнула, и ему пришлось глубоко, чертыхаясь сквозь зубы, вздохнуть, чтобы заставить себя успокоиться. Он начал накладывать повязку — круг за кругом, плотно, но не перетягивая, полностью скрывая под марлей багровые полосы, которые Ден нанес себе полчаса назад. Каждое прикосновение Ильи теперь ощущалось как тяжелый, надежный замок, который запечатывал внутренний ад Коломийца , не позволяя ему снова вырваться наружу. Когда с перевязкой было покончено, Илья не отошел и не поднялся на ноги. Он так и остался сидеть перед диваном на корточках, прямо на холодном полу, испачканном каплями чужой крови. Он медленно опустил голову на забинтованное предплечье Дениса, тяжело прижавшись лбом к белой марле, и просто замер. Его спина судорожно поднялась и опустилась. – Ты хоть понимаешь, что со мной чуть инфаркт не случился, Коломиец? – не поднимая головы, глухо и как-то совсем разбито произнес Илья. – Я когда эти пятна на полу увидел... у меня в башке всё отключилось. Думал, не успел. Думал, ты всё. Понимаешь ты это своей дурной башкой или нет? Денис затаил дыхание. Он впервые слышал Илью таким. Не жестким лидером, не суровым авторитетом, который решает любые проблемы кулаками, а обычным, до смерти напуганным парнем, у которого на руках чуть не погиб единственный человек, ради которого он бросил в Москве всё. – Илья... – робко позвал Денис, и его свободная правая рука сама потянулась вперед, несмело ложась на жесткие, короткие волосы на затылке Корякова. Пальцы едва заметно подрагивали. – Я... я испугался, что ты уйдешь. Что я всё испортил. Илья медленно поднял голову. В его темных глазах, уставших и обведенных темными тенями от недосыпа, отражался тусклый свет кухонной лампочки. Он перехватил правую ладонь Дениса, убирая её со своей головы, но не отпустил, а крепко, до хруста сжал в своей огромной горячей ладони, переплетая их пальцы. – Слушай меня сюда, блондинчик, и запоминай с первого раза, потому что повторять я не буду, – Коряков подался вперед, заставляя Дениса смотреть прямо себе в глаза. – Мне плевать на клуб. Мне плевать на деньги, которые ищет эта шваль из «Центра». Мне даже на эту гребаную дачу плевать. Если надо будет — мы отсюда пешком уйдем, в другой город, в другую страну, куда угодно. Но ты будешь жить. Жить, понял меня? Больше никакого дерьма втихаря. Если тебя кроет — ты подходишь ко мне и говоришь. Орешь, бьешь подушки, ломаешь стулья, но себя не трогаешь. Мы пройдем это. Вместе. Пообещай мне это еще раз. Четко. – Обещаю, – выдохнул Денис, чувствуя, как по щеке снова катится одинокая слеза, но в этот раз она была теплой. Больше не было страха. Илья пристально всматривался в его лицо еще несколько секунд, словно проверяя, не врет ли мелкий, а потом тяжело выдохнул, окончательно сбрасывая с себя остатки ярости. Он поднялся во весь свой огромный рост, потянул Дениса за здоровую руку на себя и снова заставил лечь на диван, укутывая его шерстяным пледом до самого подбородка, словно кокон. – Лежи и не шевелись. Я сейчас приберусь здесь, – коротко бросил Илья, возвращаясь к своему привычному, слегка ворчливому тону. Денис послушно затих, уткнувшись носом в край пледа. Он смотрел, как Илья взял тряпку, налил в ведро теплой воды из чайника и опустился на колени, методично, молча смывая багровые следы с деревянных половиц. Кот, сообразив, что буря миновала, осторожно вылез из-под дивана, обошел Илью по дуге и запрыгнул к Денису на грудь, устраиваясь поудобнее и начиная тихо, примиряюще урчать. За окном Чехов окончательно утонул в ледяной, непроглядной темноте зимней ночи. Метель снаружи утихла, оставив после себя лишь глухой, зловещий свист ветра в кронах сосен. Но внутри дома, среди запаха ментоловой мази, железа и тепла старой печи, Денис впервые за долгие годы засыпал с абсолютным, кристальным ощущением безопасности. Он знал, что прямо сейчас у порога сидит человек, который действительно готов перегрызть за него глотку любому.