Единственный человек, который лжет Леви

      Июнь 853              Это было целое событие, потому что эту чертову помоечную в Митре он закрывал своевольно, опустив заветную монету из личных запасов в руку управляющего общественной баней. Кто бы посмел возразить?       Это было целое приключение. Поскольку зал был огромен, но один, женскую часть отряда он выпускал раньше, чем запихивал туда главную проблему –Ханджи. В бесконечной погоне за знаниями эта чертовка забывала спать и есть. Наведение гигиены вообще не входило в ее стандартные краткосрочные планы, что усугубилось после Исхода.              Леви вспомнил, как однажды возвращаясь с покоев Эрвина после похода за Стены, он налетел на Ханджи с десятком свечей. Кажется, тогда она задумалась почему титаны разных размеров и их классификация относительна.       

***

      Сентябрь 847 — После Исхода       Atrophy — Julien Marchal, Lowswimmer              После траурного входа в город, практически весь Разведкорпус запирался в казармах в попытках смыть кровь и боль. Леви помнил сначала казармы в Шигансине. Потом здесь, в Тросте. Перед долгим путем в Штаб они делали остановку на сутки и дальше пытались… добраться домой. Эрвин еще только после присуждения ему звания капрала выбил ему регулярную отдельную комнату в самом углу казарм, подальше от шумных новобранцев, кухонь и плацев. И поближе к комнатам — своей и Ханджи.       Комната запиралась на маленький ключ, который, по иронии, висел на дверной ручке. Каждый, кто бы хотел — зашел бы. Однако, зная, чья это комната, не рискнул бы. Это значительно снижало уровень замороченности. Да, дверь была закрыта, однако…       Однако никому не хотелось лишиться ценной части своей драгоценной тушки.       Леви входил в здание только когда стихали шаги разведчиков, разбредавшихся по комнатам.       В тот раз после прибытия начался дождь. Крупные капли били по лицу. Лошадь, которую он вел под поводья, нервно фыркала, дергая разгоряченным от гонки со временем крупом. Он спешился задолго до прибытия, отпустил поводья и провел по длинной коричневой морде грязными пальцами. Капля дождя покатилась по теплой шкуре и уперлась в подушечку пальца.       Лошадь покорно дальше шла без поводьев, однако через некоторое время он все же взял ее под уздцы. Капитан Леви не боялся за людей, окружавших их регулярное шествие. Он боялся за лошадь. Штаб привык считать потери среди личного состава, однако потери среди коней не считали, списывая в регулярные расходы общей суммой, удачно вписывавшиеся в стандартный бюджет. Но Леви знал парадокс лошадей — зачастую их возвращалось действительно меньше, однако интереса титанов они не вызывали. Просто некому было вести их обратно. Часть лошадей успевали перехватить на обратном пути в город. Ханджи утверждала, что часть оставшихся за Стенами, дичала и все равно не уходила далеко от Стен, интуитивно боясь титанов. Иногда дозорные видели небольшие подвижные табуны коней в полной сбруе на горизонте. Еще одна весомая часть бюджета…       До стойл они добрались одними из последних. В казарме их встречали бы те, кто не попал в вылазку. Парнишка-конюх принял у Леви поводья и молча кивнул ему. Леви кивнул ему в ответ, не совсем понимая жеста, но все же постоянно кивая ему. Совсем мелкий. И тут же поймал себя на мысли — можно выдохнуть, Капитан Леви. Вы дома.       Он ожидал увидеть пустой двор, однако, почти весь личный состав, не уведенный насильно в госпиталь, смотрел вверх, в это густое сумрачное небо.       Леви смотрел на то, как с грязных лиц сходит гарь, пыль и кровь. Капли стекали на плотные зеленые плащи и собирались в ручейки где-то у подола. С плащей на землю капали уже совсем не прозрачные капли…       Уставшие — они стояли, запрокинув головы и редко промаргиваясь.       Люди редко могли быстро выйти из такого состояния. Обычно в казарме на два-три дня наступало затишье, словно по зданию ходили призраки, а не люди. Эрвин успокаивал руководство тем, что они оценивают снабжение: что осталось, что можно было подлатать, что подлежит списанию. Он не врал. Проводились проверки УПМ. Проводились осмотры всех тех, кто не обращался в госпиталь. Проводились проверки мелочей — от разорванных рубашек до пуговиц. С точки зрения бюрократии все было действительно логично.       Первый вечер после экспедиции был наиболее странным.       Обычно они прибывали после обеда и попадали на ужин либо уже на завтрак. Однако, подавали на стол что-то простое и легкое. Сначала, новобранцы удивлялись и ворчали такой дурной привычке. Воде на овощах с куском хлеба был никто не рад. Однако, когда Леви спускался в столовую, или заходил в нее в Тросте, он зачастую видел ряды блюющих солдат. Едва еда попадала в их желудок, как он спешил возвратить ее обратно. Узрев такую картину, новобранцы переставали ворчать. Бледные лица молчавших рядов под звуки скребущихся ложек по деревянным тарелкам. Каждый раз было одно и то же. В глазах он не видел отблеска ламп. Он видел пустые матовые, словно покрытые изнутри инеем глаза. Тот, кому довелось видеть смерть, те больше не были собой.       Все страстно хотели жить.       Далее вечер продолжался столь же туманно. В это время в казарме жило только одно подразделение — помывочная и прачечная. В прачки по настоянию Эрвина брали девушек. Не солдаток. А простых девушек, иногда из деревень. Иногда из борделей. Сейчас у них кипела самая страшная работа. Десятки белых рубашек в крови. Десятки порванных и грязных плащей. Десятки белых штанов и элементов белья.       Леви спорил с Эрвином, что такие траты на бытовые нужды можно было бы урезать, однако тот однажды просто вывел его во двор в районе полуночи.       Часть курсантов вышла курить. Курили молча. Парни. Ещё совсем юные девчонки. Несмотря на скомандованный отбой парой часов ранее, они упорно делали вид, что не видели их. Часть потупляла взгляд, но не уходила со двора. Леви перевел косой взгляд на Эрвина. Он, поймав недовольный пытливый взор, дернул подбородком, указывая на источник неясного шума.       Даже из этих старых, но все еще добротно теплых стен, вырывались люди в холодную моросистую ночь.       Леви понял.       Кому-то удавалось уснуть беспробудным беспамятным сном, совершенно черным. Другим уснуть не удавалось, их дожидался двор и сигареты. Третьим снился прошедший день. Из окон доносились стоны. Не удовольствия, не наслаждения. Кажется, им снился ад. Казалось, что кто-то просыпался, а когда засыпал обратно, кошмар не прекращался. В один момент из окон раздавались синхронные короткие вопли.       — Я… — Эрвин повернулся к Леви, однако тот уже быстро зашагал в сторону казармы. Едва догнав подчиненного, командующий одернул его за плечо. Солдаты без интереса разглядывали два пятна в белых рубашках посреди двора, меланхолично пуская клубы дыма в дождь.       — Ты извини, Эрвин, но кажется, солдатам было бы проще стирать свои портки самим. — Леви поджал губы, словно пытался удержать внутри кучу рвущихся наружу аргументов. Рука Командующего скользнула с плеча Капитана. — Если бы они понимали, что страх…       — Ими движет не страх. — Фигура Эрвина возвысилась над Капитаном. Он рассеянно смотрел на лицо Леви, словно пытался увидеть внутри него что-то. Разговор остановился.       Леви застыл. Он давно не видел, чтобы его командир не мог выразить свои мысли словами просто и подробно.       Дождь усилился. Белая рубашка на плечах Эрвина намокла. Краем глаза Леви видел, как группа курящих солдат под продолжившиеся стоны из окон пододвинулась под навес перед входом. В окнах изредка мелькал свет свечей. Кажется, одни не давали спать другим, но… А разве был выбор?       — Ты забыл каково было после Исхода?       Леви застыл.       — Дай им еще немного остаться людьми перед тем, как встретят свою смерть. — Голос Эрвина Смита вырвал Леви из пространства собственных мыслей. — У нас нет ничего, кроме сегодня. Завтра нас уже может не быть. Может, это будет для них лучше — чувствовать себя хоть немного людьми перед тем, как стать пушечным мясом.       Леви едва успел открыть рот, чтобы возразить. Дождь стекал по его лицу и неприятно скатывался в большие капли на остром подбородке. Спустя время он помнил это отвратительное ощущение.       Леви ненавидел дождь.       Однако, сейчас он изумленно таращился на его Командующего, который столь резко обосновал свою точку зрения, что возражать ему Леви не имел моральных сил. И как ему казалось, он не имел права.       Сквозь замороженную челюсть, словно от упругого удара в лицо, Леви проскрипел:       — Боишься, что статистка пойдет по подсчету не выживших, а наделавших в портки?       Язвительная шутка не удалась. Казалось, что челюсть разойдется только если Эрвин даст ему в рожу. Однако, он медленно и несколько неловко поднял уголок рта и взглянул на Леви своим строгим взглядом. Самым строгим, которым только мог глядеть на провинившихся новобранцев. Если бы Леви не чувствовал, что это значит для Эрвина, он бы вытянулся по струнке в предвкушении взбучки. Так обычно делали все те же новобранцы, когда к ним подходил Кит Шаддис. Но для него этот взгляд был больше тонкой портьерой.       — Мои солдаты — не свиньи на убой. Мои солдаты — это те, кто достоин лучшей судьбы, но кто готов идти против нее.       По лицу Эрвина текли капли дождя. Его белая кожа, казалось, отражает свет от факелов, светивших по углам. Здесь, посреди двора, окруженный зданиями, Леви слышал, видел, чувствовал все то, что обычно пропускал мимо ушей. Это не вылазка за Стены и не Подземный город. Здесь не нужно было бы напряжении каждые секунды, чтобы избежать неприятностей. Ему это казалось всего лишь чьей-то слабостью, однако для Эрвина это было огромной проблемой. Если бы Эрвин не ткнул его лицом, он бы вряд ли принял это во внимание.       Если только Эрвин был солнцем днем, то Леви был его луной, лишь слабым отражением его воли.       — С каких пор ты стал таким жестоким? Пойдем…       Леви повернулся в сторону казарм, сверля взглядом солдат. Он прошел мимо молча, скользя через завесу табачного дыма. Эрвин за его спиной не сказал ни слова. Хотя должен был бы.       Они проскользнули по лестнице в отдельное крыло.       У Эрвина в Штабе был свой отдельный кабинет с тяжеленным деревянным столом, шкафами, полками и портьерами. Но ему больше нравилась маленькая комнатка с единственным окном. Она была заполнена негусто: кровать, стол у окна, стул и небольшой деревянный шкаф. Стол был письменный, однако, это не мешало Эрвину и Леви использовать его в качестве чайного. На столе стоял уже остывший чайник, две кружки, две ложки, нож и маленькая растянутая от множества стирок вязаная салфетка. Да, у Эрвина тоже были поклонницы среди женского персонала казарм.       Командующий стянул с себя промокшую белую рубаху.       Леви нехотя закрыл за собой дверь. Чай уже остыл…       В самом начале они пили адское варево, похожее на то, что когда-то был в Подземном городе. Потом им поставляли лучший чай, и они пили его вдвоем.       И только позже Леви пил его уже один…       Белое мокрое полотно Эрвин растянул на краю стола ближе к дальней стене и пододвинул стул к столу. Сам он сел на кровать. Испытующе глянув на Леви — стащил с себя ботинки и поджал ноги к себе.       Леви последовал его примеру — скинул рубашку, едва отодрав ее от мокрой кожи, кинул ее на стул и сам сел на него, упершись взглядом в недопитую чашку чая. В комнате было удивительно тепло и сухо. Соседняя комната — комната самого Леви. Другая — старый склад, в котором оставались какие-то поломанные шкафы.       — Я могу снова разжечь камин.? — Капитан дернулся в порыве сбежать за горячей водой. Камин был и в комнате Эрвина, но все же более удобным был другой — в общей комнате на первом этаже, с небольшим котелком воды, сымпровизированным специально для таких целей, однако в затянувшейся паузе прерванного чаепития, ему было несколько неловко сидеть за этим столом. Эрвин уцепился за его тонкое жесткое запястье мокрыми руками.       Пока он снимал рубашку, его волосы, обычно ровно уложенные, растрепались. Леви представлял, что он и сам выглядит не лучше. С мокрых волос на плечи изредка падали капли воды и Леви казалось, что она пахнет чем-то свежим и тонким. Вероятно, ему казалось, его преследует запах ночи.       — К черту. Там осталось немного. Уже пора спать…