Единственный человек, который лжет Леви

      Август 846 — После Исхода              Леви спросил его, что им делать. В ответ раздалось что-то жесткое и разумное, но он безвольно пропустил это мимо ушей. Исследовательский отряд, столь же заветренный и обожженный, был взбаламучен, но и без криков своей Командующей приступил к наведению порядка в Лаборатории. Это было не сложно: перед Исходом они законсервировали свои изыскания, перенеся что-то в «Схрон», а что-то спустив в огромные подвалы.       Рабочий персонал был перепуган. Слишком рано для стандартного расписания. Слишком шумно для простой встречи. Но их не обременили никакими заданиями. Все, что должно было быть сделано — уже было сделано должным образом. Чистые конюшни, почти готовый завтрак, идеальная столовая. Перепуганные прачки и медсестры разбежались по рабочим местам, пытаясь не издавать ни звука. Они и без того ждали их каждый день.       Оставались запыленные комнаты и растерзанные разведчики в пыльной форме. Что ж… Иллюзия благополучия.              Эрвин наблюдал, как Леви вытаскивает из его собственного шкафа сотни бумаг, не имевших отношения к его текущей деятельности. Как раскладывает письменные принадлежности и ловко заливает чернила в чернильницу. Все, что лежало посреди его кабинета, он хватал в охапку и таскал на второй этаж, в свою комнату.       Ханджи воевала с собственным кабинетом, в котором официально могли располагаться они с Майком, столь же разоренном, что и кабинет Эрвина. В итоге она решила просто снести все в комнату Леви, в которой хаос властвовал в первый и последний раз. Закрыть комнату на ключ и отдать его Эрвину — вот в чем был ее простой план. И Зое была до истерического хохота удивлена, когда застала Эрвина, стоявшего посреди комнаты Леви в куче бумаг, сваленных на полу. Так что кучек всяких вещей, разложенных на полу, стало три.              Он неловко стащил УПМ, когда послышался стук копыт на дворе. Прислоненный к стене —равнодушно стукнул металлом о штукатурку. Как бы ни любил свой инструмент, но тот тоже нуждался в починке и отдыхе. В первую очередь от самого Леви.       В комнате был ад. Куча бумаг, раскиданных в три разных угла и его собственный хлам посередине. Ад. Но все же пыльный, прохладный. Словно он оказался в каменном мешке. Задернутые шторы придавали комнате цвет больше фиолетовый, несмотря на то что сами они были зеленого. Он решил не снимать ремни. Малейшее трение рубашки о кожу отдавалось жжением, но УПМ мог еще понадобиться, и снова претерпевать эту пытку, прикладывая что-то к разбитой коже, он бы не хотел.       Выволок из груды тряпья на полу бежевую форменную куртку. Удивительно, что на ней не было следов грязной обуви. Было бы даже не странно. Но все же зачем…              Под окнами он видел, как из небольшого экипажа вылезают какие-то вельможи. Они вряд ли были готовы увидеть цветущего Эрвина и не менее цветущую Зое.       Топливом одного было чувство долга. Топливом другой — откровенная ненависть. Но чего нельзя было отрицать — они отлично смотрелись в качестве хозяев этого места. Лицо Эрвина обгорело, но приобрело теплый оттенок еще давно. Леви же никак не мог отделаться от красных чешущихся пятен, неравномерно покрывавших его лицо. Он был слишком бледным для солнца. Ханджи же приобрела красивый ровный загар с едва выделявшимися пятнами от солнечных ожогов, как раз по форме, в которой она стояла, гордо задрав голову.       Леви же не знал ни одного лица, несмотря на то что ему часто приходилось мотаться в столицу по рабочим делам и иметь дела со всякими разными персонажами.       За экипажем спешились ребята из Военной полиции. Три откровенных мордоворота, по которым скучали бы бордели или ринги Подземного города. Еще трое похожих на высокое руководство — слишком белые и чистенькие для реальных полицейских. И еще трое — явно малолетние салаги, но которым явно хватало гонора, чтобы с нескрываемым отвращением смотреть на Ханджи. Та же, ловя на себе столь однозначные взгляды, что по-женски хитро улыбалась им, не размыкая губ.       Они прошли в кабинет Эрвина.       Запах еды распространился по двору и у Леви скрутило внутренности.       «Никакой жирной сытной пищи после миссий и экспедиций…»       Он проскользнул на первый этаж, пробежал мимо кабинетов, скользнул во двор и зашел в столовую. Огромное помещение, рассчитанное на почти сотню человек, было занято на четверть. Сбившиеся в угол разведчики, молча поедали завтрак. Можно было бы предположить, что после всего этого, добравшиеся почти двадцать человек будут рассредоточены по всей площади, но…       Девушка из дежурных, с замазанной какой-то зеленоватой мазью щекой, выдала ему миску и тарелку. В миске болталось что-то вроде овощного бульона с меланхолично плававшими крупами. Хлеб. Сыр. Яйцо. Он сел напротив входа, держа в поле зрения разведчиков, дежурных и саму дверь. Среди едоков он видел Майка, Моблита. Интересно, что же там происходит…              — Капрал. — Повар, напоминавший Леви чем-то высокое плотное бревно, сел рядом с ним, когда он прикончил свой завтрак. — У нас есть небольшая проблема, связанная с питанием. Понимаете, раньше этим занимался другой человек…       Его несильно тряхнуло. Он совсем забыл, что множество вещей в этом здании, были завязаны на множестве разных людей, которые кроме военной работы занимались еще и бумажной. Или хозяйственной.       — В общем у нас запасы из расчета на четыреста человек… А нас всего всех вместе получается почти сорок…       Флюиды его неуверенности заполонили столовую. Это была не вотчина Леви, но теперь было необходимо что-то решать… Решать?       — Я в кулинарии ничего не понимаю, что мне нужно сделать? — Голос Леви уткнулся в чашку с каким-то сочным ягодным варевом. Повар нервно сглотнул, но все же выпалил:       — Нам нужно что-то сделать.       — Ты скажи что сделать. — Леви перевел на него раздраженный взгляд. — Мы можем что-то запасти?       — Д-да, конечно!       — Проведи инвентаризацию, вечером обсудим. — Он допил содержимое чашки и медленно встал. Тело все еще плохо чувствовалось, и он ощущал себя неимоверно старым. Едва он оторвал глаза от стола, как обратил внимание, что все взгляды обращены на них с поваром. Все давно закончили и сидели, слушая их разговор.       Они вышли из столовой практически одновременно. В воздухе витали какие-то странные ощущения. Казалось, что все это место, так или иначе раньше полное жизни и свободы, одним днем оказалось больницей для душевнобольных.       Так ты помог всем им, сильнейший воин человечества?       

***

      Wonderland Woods — Chris Vrenna       Он спросил ее как она себя чувствует. Она не ответила, но только промокнула язву чем-то сильно пахучим. Он закричал, не в силах больше сдерживаться, но тяжелая подушка поглотила звуки.       Казалось, что на голову капает оплавленное стекло. Боль растекалась по телу начиная с головы и шеи. Она молча обрабатывала раны.       Потом он спросил ее о том, как Моблит. Она ответила, что отправила его спать. Очередное прикосновение к другой открытой ране, на месте ремня УПМ на самом плече. Обожженная кожа, растертый ожог, инфицированная рана. Он не знал, как выглядит его тело и не хотел это видеть. Она только тихо заметила, что в Митре у вельмож есть собаки в пятнышко. Запах спирта перебивал запах трав. Бездушный рык поразил, вырвавшись в подушку без его воли.       Его трясло в ознобе.       Медсестры были слишком заняты для таких мелочей, посчитал он, но когда едва не упал, выходя из-за стола на обеде, после отъезда гостей, Командующий насильно утащил его наверх, распоров рубашку. Их доктор только покачал головой, когда зашел в комнату, но он не слышал, о чем они говорят и очнулся только когда одежда доктора сменилась на ее силуэт. Когда она сняла обожженную кожу с первой язвы, он закричал.       Командующий вышел из комнаты на третьей, не выдержав его криков.       Она продолжала свое дело по инерции молча. Снять тонкий слой стесанной кожи. Спирт. Много спирта. Когда он переставал двигаться в припадке боли, она наносила чем-то холодным мягкую пахнущую травами пасту, размазывая ее, но не прикрывая ничем иным. Так продолжался час или больше.       У него не осталось сил на возражения или крик. Но это была не та боль, которой он бы не смог стерпеть.       Не осталось того, что рвалось из него насильно, что заглушало боль сильнее, чем ее припарки. Что перекрывало все другие варианты, которые он мог бы предположить.       Это оторвало его от реальности и вынесло в какой-то черный мрак, в котором любое ее прикосновение отдавалось яростью и злобой.              Третий, он пришел к ним, когда она заканчивала протирать его лоб холодной жесткой тканью. Солнце еще не село. Вдохнул запах собственного дыхания и вынырнул из очередного кошмара, цепляясь за иллюзорную поверхность собственной воли.       Ты назвал меня по имени. Сохрани его так, как ты его произнес.       

***

      Безумие второе       Pool of Tears — Chris Vrenna              Сотни лиц, Леви. Тысячи голосов. Слышишь их хриплое дыхание? Бесконечное преследование в темноте, при свете. Не убежать. Все они остались в тебе и в тебе будут покоиться. Ты не найдешь их тел. Ты не найдешь их голосов, как бы ты не старался. Они не назовутся тебе больше никогда. Не назовут тебя по имени.       Тысячи душ, которые тянут к себе свои тонкие окровавленные руки.       Смиренен ли ты, Леви, когда думаешь о других и забываешь о себе?       Ты слышишь их хриплые стоны? Слышишь, как твои собственные шаги в этом лесу отдаются тебе в голову рыхлым настойчивым стуком их сапог и туфель? Тонкий мох не сократит их бега, не уменьшит этого топота, раздающегося в ушах как набат. Как они идут к тебе навстречу по этому голому холодному лесу, но даже сквозь голые деревья ты не найдешь ни лица, ни вопля. Ни глаз, ни вкрика.       Не оборачивайся, Леви, ты же знаешь, что за твоей спиной огромный красный хвост как у старых мифических драконов, о которых тебе когда-то рассказывала мать? О которых в сказках рассказывала тебе Ханджи?       Не оборачивайся, ты знаешь, что там нет ни призрака, ни голоса, и даже тени в этом лесу не просят тебя прилечь на землю, но он идет на тебя, этот огромный парад твоих бессильных противников, твоих бессильных бывших друзей. Ты же слышишь, как шум голых ветвей на ветру сливается с их шепотом? Как утренний весенний лес кается тебе в своем нутре, в своей могиле?       «Проснись, Леви…»       Они подняли бы флаги и кинули их в твое лицо тысячей огней, но только ветер может передать их боль. Невидимый, неслышимый. Едва ощутимый. Это письмо тебе лично, ты, несмирившийся в своем злодеянии. Из самых гнусных глубин ада, из жерл титаньих кишок — они взывают к тебе, проклятый.       Несись же навстречу им, как своей судьбе.       С очередным порывом ветра вдохни их боль, задохнись ею.       

***

      Сентябрь 846 — После Исхода       Лисы волки — Сироткин       Очнулся, когда в комнате было уже светло. Задернутые шторы едва шевелились, тревожимые легким ветром и едва уловимым шумом, раздававшимся с тренировочной площадки за зданием.       Вдох был болезненным. Он лежал на животе. Попытка подняться над подушкой была бессмысленной. Казалось, что ребра прилипли к каркасу кровати. Оказалось, что почти сполз с нее, пытаясь уткнуться лицом в бездну перед ним. Спина мерзла. Но ноги были в тепле.       Слышал голоса где-то вдали, но перед глазами все равно было серо-бежевое мутное полотно без ответов. Рука затекла. Затекла шея. Боли, казалось, больше не было, но во рту было адски сухо. Глотать было нечем. Сил коснуться лица тоже не было. Снова уткнулся лицом в подушку. Дыхание провалилось сквозь измятые перья.       Лежал, слушая, как меняются вокруг звуки. Закончилась тренировка. За окном зашелестела листва. И осязал как она стелется по двору перед Штабом. Наверно было холодно, но эти ощущения были вторичными, непосильными для него. Ему слишком много чего казалось на грани сна и яви, чтобы каждая из явленных ему вещей была важна.       Хлопнули двери на втором этаже. После недолгого топота дверь в комнату осторожно скрипнула.       Мягкий поворот головы. Пелена перед глазами все еще не спадала, но светлый силуэт был куда более реальным, чем звуки за окном и то, что чудилось ему. Силуэт тихо прошел мимо и распахнул плотные шторы. Прелая листва в своем аромате была куда более приятной, чем запах в собственной комнате.       Резкий шорох его полустона и прятанье глаз в подушке взбаламутили атмосферу в комнате. Она ойкнула и вылетела из комнаты, оставив дверь открытой. Сквозняк холодил открытую кожу, но сил прикрыть ее не было. Не слушались ни руки, ни ноги. Взбудораженный, он пытался выйти из этого сонного оцепенения, которое так плотно держало его в своих объятьях…       Он дышал, вдыхая эту чертову осень, наступившую в конце августа. Кажется, он наконец проснулся…       — Леви! — она возникла перед ним моментально. Но он только слышал ее голос, все еще не поднимая головы. — Эй!       — Тише… — собственный скрип был слишком паршивым. Раздался вздох.       — Господи, я так переживала!       — Закрой свет…       Молодая медсестра, как он потом понял, рывком задернула шторы. Запах осени прекратился. Свет, бивший в самую заднюю часть черепа, тоже прекратился. Он повернул к ней голову и одним глазом смотрел на ее озадаченное лицо в полутьме.       — Что случилось?       Старшая медсестра. Мари поднесла ему воды, но пить снизу вверх было сложно, он закашлялся. Рука, касавшаяся пола, была абсолютно нечувствительна к попыткам ею двинуть. По венам снова потекла кровь, и голова через секунду разболелась, пульсацией запуская жизнь в его жалком теле.       — Ты вырубился и…       — Я помню, как ты спину… — слова наслаивались по мере того, как оттаивал язык.       — Да, не разговаривай. Тебе стало плохо, мы с Мари решили обработать тебе спину, но ты отрубился и не приходил в себя… — Ханджи замялась.       — Сколько?       — Почти неделю… — хрупкий голос Мари был где-то над ним.       — Эрвин все порывался тебя увезти в Митру, но закончилось врачом, который запретил тебя вообще трогать. — Голос Зое дрогнул. Леви снова уткнулся в подушку.       Почти неделю в полном отрубе? Какой позор…       Медсестра начала что-то делать с его спиной. Он чувствовал только холод и резкое покалывание, которое, доходило едва ли не секундами позже прикосновения. Ханджи наблюдала за ее манипуляциями. Она села к нему ближе, опустившись на корточки.       Леви сфокусировал наконец на ней взгляд, когда та повернула голову, взглянув Мари и его спину. Щеки, обычно бывшие ровными, впали, объяв кости челюсти и скулы. На смуглой коже выступали еще более темные пятна. Какая-то из манипуляций Мари заставила его зашипеть от боли.       — Зато… зато лечение оказалось эффективным… — Сверху раздался тихий голос. Запахло каким-то лекарством. Ледяная тонкая поверхность размазывала по его коже что-то охлаждающее.       — Что случилось? — Леви повторил свой вопрос. Голова соображала безудержно туго и он чувствовал себя отвратительно. Инфантильно. Беззащитно. Неделю в кровати в то время, когда он должен был быть рядом с ними. Когда, наверно, был им нужен, но стал только обузой.       — Ну… столичный доктор уверил нас, что есть риск что Вы вообще сдохнете. — Мари за своими манипуляциями все столь же тихо отвечала на его вопрос. — Вы занесли инфекцию. Сгорели, разодрали кожу и занесли болезнь.       Он промолчал. А она говорит об этом настолько спокойно и равнодушно. Ничего серьезного. Просто разодранный ожог… Невыносимое чувство ничтожности накрыло его с головой. Свисавшая с кровати рука едва дернулась, отзываясь на его самобичевательный порыв. Уловив его движение, Ханджи медленно погладила его по голове.       — Да перестань, у нас тут все не слава богу…       — А что с делегацией? — …которая была неделю назад…       — Ничего, они были в шоке, что мы бодры, веселы и снова просим денег. — она тихо хохотнула ему в ухо. — Нас представили к наградам, но Эрвин заявил, что явимся, когда соберем всем представленных к награде командиров.       — Хлорба?       — Да, поэтому Король привязал наше награждение к осеннему празднику.       — Три месяца?       — Два, Леви, сегодня шестое сентября…       — А где..?       — Эрвин? — она выпрямилась и слезла с корточек на пол перед ним. Он повернул голову и пожалел. В анфас она была еще…       Впавшие щеки, огромные темные пятна под глазами. Разодранные сухие губы и морщины, залегшие вокруг длинного носа и губ.       — Она тоже болеет, Капрал. — зависшую тишину прервал голос Мари, воркующей где-то за его головой. — Столичный врач вообще хотел нас всех закрыть за профнепригодностью…       На его долгий пристальный взгляд она широко разводит руки в картинном жесте.       — Но мы послали его нахуй.       Но он ждёт не ее ответа, а пытается найти в чертах что-то знакомое, потому что это лицо — новое лицо Ханджи Зое — ему не знакомо…       

***

      Безумие третье       Headstrong — Earshot       «Иди со мной».       Девочка кричала радостно и ее глаза ярко светились. Но ее тело было наполовину во рту титана. По сухим шершавым щекам титана струились то ли слезы, то ли какая-то слизь из глаз. Спускаясь ниже, она на подбородке смешивалась с кровью счастливой девочки. Та улыбалась, свешиваясь изо рта вниз головой.       «Иди ко мне».       Гримаса застыла на лице титана и была страдающей.       Он почувствовал, как его собственное лицо приобретает схожие черты. Его охватила тревога. Челюсти титана сжались, и девочка захихикала. Дерзкий звук ударил куда-то в зубной нерв. Его собственные челюсти защемило.       «Не бойся, это не больно!» — Она захохотала и заохала словно в припадке щекотки. Грубый хват титана распополамил девочку, выдрав ее из собственных зубов, сомкнутых в каком-то яростном наваждении. Глаза титана с грустью воззрились на него, оттеняя зеленью хохочущую девочку, зажатую в руке. Ее длинные волосы и хохочущие дробящиеся на десятки и сотни — голоса свисали из кулака как что-то неприсущее этому месту. Плачущий титан перевел взгляд на свой кулак и раскрыл его, представляя половину тела с порванном окровавленном розовом платье.       Его начало тошнить. Но ведь никогда…       Девочка с участием следила за его бесплодными потугами, оперев маленькую кукольную головку на не менее кукольную ручку. Рука титана вибрировала, но ему было не до титана. И не до девочки. Изнутри рвалось что-то красное. Он до последнего надеялся, что это не кровь. Но когда свело желудок, а за ним порыв красной блевоты, рекой рванувшей к ногам титана — он уже не сомневался, что это.       Он услышал, как перекатывается щебень над головой. Титан рыхлым голосом хохотал над его бессилием.       «Ты дурак, бесконечный идиот!»       Девочка, зажатая в кулак, полетела куда-то вдаль, заходясь гулким плачем. Ее вой отражался от неба и земли, пробирался в рот, пробирался в глаза, заставляя слепнуть от раздражения.       Его все тошнило и тошнило. И это причиняло такую боль, что ему не было дела ни до девочки, ни до титана, замахнувшегося над ним.