Единственный человек, который лжет Леви

      Сентябрь 846 — После Исхода       Bilbul — Ike Yoshihiro              Выпархивает Мари, унося с собой медицинскую утварь и запах чего-то мятного. Ему положено много спать, но размытая, несформированная тревога не дает ему снова вернуться в забытье. Он начинает думать, но и мысли, как слипшийся кисель, не перетекают из одной в другую. В попытках справиться с собственным бессилием, он снова проваливается в сон.       — …ты же знаешь, что он будет рваться в бой.       — Знаю.       — Поэтому ты стоишь здесь и не отсвечиваешь, Эрвин Смит! — она шипит, но шипит так громко, что Леви это даже забавляет. Он уже представил, как она, почти на голову того ниже, отчитывает Командира за дверью комнаты. Шум скорее не разбудил его, а это он вынырнул из полыньи в столь холодную же реальность. Окно было открыто, и все еще тонкие порывы ветра шевелили тяжелые полы штор. Единственный признак, что это не сон.       — Я знаю, что ты нихрена не справляешься и тебе нужна помощь, но это не повод выдергивать человека из комы ради работы!       — Да не собираюсь я его вытаскивать работать! Я…       — Ты можешь завалить твое чертово ебало, потому что от тебя у него одни проблемы!       — На что ты намекаешь?       Голоса утихли, но через пару секунд смех растормошил зависшую тишину.       — …это не так! Я думаю не только так.       — «Не только так»?! — она покрыла его толстым слоем ругательств. Ханджи, рискуешь должностью!       — Да будь он просто твой солдат — он требует терпения и смирения. Не в его состоянии вообще стоять на ногах!       — Я знаю! — Эрвин сорвался, едва повысив голос. Уловив неумолимую волну раздражения Командующего, она ударила кулаком по стене около двери.       — Я не понимаю тебя. Оставь его в покое, прошу. Хотя бы на две недели. Ему нужно восстановиться. Ты вообще слышал, что сказал этот выскочка из Митры?       — Именно поэтому прошу, уйди с моего пути.       Раздался шум у двери и в следующую секунду дверь медленно открылась. Леви смотрел одним глазом как в комнату неспеша входит Эрвин, громоздкой фигурой втекая в его собственный мир кошмаров. За ним была уже знакомая ему женщина, но назвать ее Ханджи он бы не решился.       — Эрвин…       Раздалось фырчание, и она с точным потоком гнева дернула шторы так, что карниз мог бы сорваться ей на патлатую голову. Он снова зажмурился, но когда открыл глаза, то перед ним на стуле сидел Эрвин Смит собственной персоной. Она же оперлась на спинку стула, внимательно рассматривая его спину сверху.       — Я же говорила, что Мария и ее девочки смогут с этим справиться, а вы уже были готовы гробы колотить…       Командир пропустил ее слова мимо ушей, с неописуемым и плохо скрываемым ужасом глядя на Леви. Тот занервничал. Продираясь сквозь эту толщу льда, не так он хотел видеть их встречу. Оттолкнувшись руками от матраса, он медленно встал на четвереньки. Ноги слушались охотнее, чем руки. Перед лицом все еще маячила подушка, и он впервые боялся упасть на нее. С высоты собственных рук. Уловившие движение мышцы напрягли спину и где-то там, казалось, начало что-то трещать. Он слышал, как собственная кожа рвется под усилием сесть. Какое отвратительное состояние. Это всего лишь треск костра, но почему он так обжигает твою спину...       Боль снова потекла по венам, сопровождая каждое его усилие и каждый вдох.       — Ложись, блять! — Она зашипела и рванулась к нему, но боялась коснуться его спины руками.       — Упрямый.       Он все же сел напротив Эрвина. Это потребовало у него достаточно времени.       Только в его глазах не видел ни радости, ни боли, ни ужаса.       Презрение?       Ты брезгуешь мной, Командующий?       Озадачен?       Смотрел на него прищурившись, словно пытался там выискать что-то старое, ему знакомое, но видел только новое, что плохо работало и было ему неизвестно. Что-то, с чем он не был готов мириться.       Сердце упало вниз, куда-то в район таза и там дважды отбило своей ритм. А потом пропало вовсе.       — Я надеюсь, что ты скоро поправишься. — Теперь скрипнул наждаком голос Командующего. Он поднялся и быстрым шагом вышел из комнаты, аккуратно закрыв за собой дверь.       

***

      Безумие четвертое       Леви поднял голову. Лицо обжег горячий воздух.       Опять этот ужасный сон?       Он стоял перед стеной. Но какой? Роза ли это? Мария? Сина?       Его тошнило удушливой волной жара. Сзади кожа начинала слезать. Прямо как там, на Стене. Когда они шли… Он обернулся.       Библиотека была в огне.       Он видел ее изнутри, но только она сидела там.       Мама.       Он ринулся к ней, но библиотека не приближалась, как бы он ни бежал.       Отчаяние. Волнами оно захлестывало его, с каждой секундой заворачивая боль в новые куски его кожи. Стук сердца в ушах перебивал звуки пламени, чадящего в библиотеке.       Кушель сидела и смотрела на него внимательно, словно ждала, когда он преодолеет довлеющий над ним рок и добежит до нее. Она ждала.       «Мам! Мама!»       Его крик тонул в звуке лопающейся и сползающей грязными гусеницами с лица опаленной кожи. Она трескалась и безвольно повисала лоскутами, сползая на глаза, касаясь губ горячей едко пахнущей тканью.       «Беги!»       Но она только с улыбкой покачала головой, пальцем указав куда-то за его спину. Он начал захлебываться в чем-то горячем, опускаясь на колени от боли. Ее сожалеющий взгляд проникал в самые внутренности, но все же был пуст, словно обращен к кому-то еще, кроме него. Кому-то за ним.       Он попытался обернуться, но его захлестнула только волна безудержного жара, которая не давала сделать вдох. Зрение померкло, остались только тщетные попытки сделать еще один вдох.       Еще. Дыши!       «Не бойся…»       Голос матери раздался прямо над ухом, ровной тихой песней разливаясь по его голове, но он уже не мог расслышать, что было потом. Он задохнулся.       

***

      Сентябрь 846       — Ты вообще не должен был выжить.       — Почему мне кажется, что тебя это разочаровало?       Он сидел на кровати. Над его спиной усердно трудилась Мари, а ей ассистировала Ханджи, пытаясь проследить за динамикой того, что было. Медсестра кидала короткие описания, а она записывала каждое ее слово, часто путаясь в терминах, но Мари, обладая райским терпением, слово за словом, буква за буквой, повторяла по ее просьбе. Они вносили это в протокол.       — Не несите чепухи, Капрал. — Добродушный, но колкий до стерильности голос нараспев продолжал описывать повреждения. — Она вообще никого к Вам не пускала.       — Неужели сама разбирала хаос? — Он вспомнил что было в его комнате ровно накануне его приступа. Ханджи хихикнула и продолжила писать.       — Нет, разбирал Моблит Бернер, — Мари продолжала диалог с ним промеж медицинских терминов. — Она же действительно никого не пускала. По всем рапортам Вы пока в лазарете.       — А почему я не в лазарете? — Звучало грубовато, но в этой грубости он пытался скрыть свое бессилие. Значит никто не видел его позора?       — Потому что Командир запретил.       — Эрвин просто та еще наседка… Не я же одна! — Она сидела на кровати, разложив на стуле чернильницу и протокол. Согнувшись в три погибели, Ханджи вычерчивала косые буквы. Мари усмехнулась и продолжала размеренно диктовать. От ее голоса Леви хотелось спать. Но он уже сидел, что его очень радовало. Попытки встать все еще были тщетными. 15 сентября. Его невероятно бесило, что дни так быстро летят, а он не успевает за ними никак. Как бы ни хотел — его тело ему не принадлежало.              — Короче говоря, никто не знает, что с тобой. Ну… Здесь. В городе наверно тебя уже похоронили.       «И поэтому Эрвин так беспокоился..? Потому что я должен был не умирать всем назло?»       — Не судьба. — Леви деланно вздохнул, от чего Ханджи улыбнулась. Мари перестала диктовать и перешла непосредственно к боевым действиям: порции мази медленно уменьшались, количество ее ледяных прикосновений также уменьшалось.       — Вылечишься — с тебя просто куча подарков всему лазарету… — Ханджи дописывала последние слова, переспрашивая Мари касательно написания остальных, ранее вписанных.       — А что вообще… там? Ну… снаружи?       Ханджи подула на страницу отчета и перевела на него карие запавшие глаза в тонкой оправе очков. Чернила высыхали медленно, поэтому она держала страницу навесу.       — Ничего плохого или хорошего. — Она говорила уклончиво.       

***

      Безумие пятое.       Снова горящая библиотека.       Леви закричал от бессилия. Огромные шкафы, длинные полки. Тысячи книг. Его собственный крик затерялся между полок, осел пылью между книг, раздаваясь бесконечной вибрацией между мыслей, между звуков, между каждыми ударами сердца, колко трепетавшими в горле. Он закрыл глаза в попытке прервать кошмар. Это просто кошмар, это очередная игра твоего мозга, воспаленного тела. Он начал задыхаться в истерике, но слезы не текли, сухими всхлипами раскатываясь по телу. Его начало знобить.       Но среди горящих книг уже сидела не Кушель. Сидела Ханджи, медленно перелистывая зеленые отчеты. Обложка с Крыльями Свободы горела в ее руках, медленно подбираясь к ее пальцам.       «Ханджи!»       Но его хрипа не было слышно ни ему, ни ей.       Птицы кричали как дети. Где-то наверху всхрипом чайки пели свои грустные песни. Вы хотя бы можете улететь!       Его кошмары. За его спиной все еще гильотиной высилась Стена. Даже не оборачиваясь: по спине тек пот, кусая за выступающие позвонки. Он не знал куда идти.       Ханджи не кричала. Но он видел, как по ее коже простирается огонь. Крылья Свободы горели ярким ровным огнем. Худые загорелые пальцы скользили по строчкам. Секунда за секундой — и страницы обуял огонь, тронул ее пальцы, но она не поменяла позы. Ее кожа медленно становилась черной, оплавляясь и сползая с нее горящей пеленой. Она продолжала читать уже несуществующие страницы, пока он наблюдал как ее кожа чернеет и оплавляется. Как горят ее мышцы, обнажая белые ровные кости. Сначала горели руки. Потом огонь медленно направился к ее шее. Когда он дошел до ее лица, он снова закричал. Но она только перелистнула отсутствующую страницу, продолжая чтение до тех пор, пока лицо не охватил огонь и не оплавились ее глаза.       За Стеной раздавались крики.       

***

      Лисы волки — Сироткин       Эрвин сидел перед ним как тогда, и Леви даже не знал, чем обернется в этот раз его посещение. Ханджи стояла у двери, нахмурившись. Она не была рада тому, что Эрвин заявляется, когда ему вздумается, ведь они снова повздорили перед дверью.       Колкие холодные глаза изучают. Изучают долго перед тем, как заговорить. Ханджи нервничает. Она слишком худа, чтобы быть той самой, которую он помнил месяц назад. Слишком тоща. Слишком. По словам Мари ее тошнит так, что она ничего не может есть. Этимология неизвестна, у нее ничего не болит. Она просто живет на воде и хлебе. Ввиду отсутствия полноценного рабочего состава Эрвин отменил все усиленные тренировки и оставил только какие-то общие разминаловки. Даже тем, кто в этом не нуждался. Вероятно, следующая инспекция, расколет их в момент, но сейчас никто не смеет даже приблизиться к Командующему с вопросом об этом.       Тот зол. Его фоновое спокойствие сменяется бешенством за миллисекунды так, что даже Ханджи не может ему противостоять. Зная это, Леви не понимает, чего ему ждать от Командующего сейчас, когда он сидит перед ним. А он изучает и изучает его снова и снова. Словно он не видел его не месяц, а год.       Этот взгляд жжет его изнутри, отдается звоном в ушах от напряжения. И с каждым моментом слабеет от взгляда. Все слабее и слабее, словно его снова укутывает это грязно-серое сырое одеяло. Ты знаешь, что там откуда я родом болезнь — это смерть. Это унижение. Разорение. Бессилие.       Командующий вглядывается в него в утомительном молчании.       Я твое лучшее оружие, но я сломан.       Что ты хочешь от меня?       Ты назвал меня тем самым Сильнейшим воином человечества. Возложил на меня тот самый венец, и я снова, снова пытаюсь кому-то доказать, что не нужно меня бросать. Что я ценен, что я могу.       Но я ничтожен.       Как многие годы назад я пытаюсь собрать в себе силы и понять что же я могу в таком состоянии сделать. Понять, почему он тогда отвернулся от меня, но сейчас я понимаю.       Ты видишь что со мной, Эрвин.       Ты видишь меня отчаянно слабым, невыносимо бесполезным.       Бессловным и безмолвным пред тобой, ведь мне действительно нечего тебе сказать. Мне нечем оправдаться.       Я смотрю на твое презрение, ловлю его в твоих глазах, и ты его с каждой минутой подтверждаешь все больше и больше. Ты брезгуешь мной, как зазубренным клинком. Подбитым конем. Отрубленной конечностью.       И я понимаю тебя.       Я смотрю на себя точно так же.       Но как бы я не старался — я не встану и не пойду сейчас рубить титанов.       Но ты всегда можешь дать мне приказ.       «Встань и иди».       И я пойду, превозмогая боль, отчаяние и стыд.              — Как ты себя чувствуешь?       Твой голос звучит как звук в тумане.       — Нормально.       Ханджи гневно закашливается в припадке.       — Не ври мне.       Но я не вру тебе. Я пытаюсь тебе не врать. И я молчу, проглатывая твой упрек.       — Мне лучше.       Звук вылетает из моего рта, уверенный и яркий, но я почти физически вижу, как он не долетает до тебя. Ты не хочешь меня слышать или слушать.       — Я жду тебя в строю.       Какие ровные слова. Скольким ты уже сказал это в лазарете?       — Я знаю, Командир.       Скажи же что-нибудь. Скажи, что я не исчерпал своего доверия. Скажи…       — Я сообщу лично, когда он поправится.       Она, усталая, все еще печется обо мне, как о своем самом страшном и странном эксперименте. Нет в ней былого безумия, не тянет ее к свершениям. Ей бы лечь самой в этот чертов лазарет. И не умирать. Не умирать медленно, как умирает сейчас. Эрвин смотрит на нее с укором. Собирается уходить.       Я хватаюсь за спинку кровати, поднимаясь над кроватью, но не могу сделать шага.       С чем ты смотришь на меня теперь? С холодным сердцем?       Меня шатает, и он это отлично видит. В руках еще нет силы, чтобы хранить это тщедушное тело, покрытое шрамами. Ноги не держат совсем, но ты смотришь мне в глаза, с задумчивым траурным выражением лица.       Из сотен твоих масок ты выбрал именно ту, что ранит меня больше всего.