Единственный человек, который лжет Леви

                                                                   Да,  да,  это  гораздо  страшнее,  чем  я  думала.  Смерть-то,                                                                   оказывается, груба.  Да   еще  и   грязна.  Она   приходит  с  целым  мешком                                                                   отвратительных инструментов,  похожих   на  докторские.   Там  у  нее  лежат                                                                   необточенные серые каменные  молотки для  ударов, ржавые  крючки для разрыва                                                                   сердца и  еще   более  безобразные  приспособления,  о  которых  не  хочется                                                                   говорить.                                                                   (с) Е. Шварц. Обыкновенное чудо.       Январь 847. Викарная.       — Ханджи Зое, почему ты оказалась без сознания посреди двора?              Его голос был суров. Слишком сложно было скрывать беспокойство. Ее бы замело к чертовой матери, если бы конюх не возвращался в комнату в Iтабе мимо Лаборатории в эту бурю. Она закашлялась, но поднятый посреди ночи персонал лазарета не обнаружил никаких признаков болезни. Мари только шепнула ему на ухо, что скорее всего она все же падает от изнеможения, а это ей вылечить непосильно.       Подняв голову, она попыталась встать, то легкий толчок откинул ее обратно на подушку. Леви заканчивал заворачивать ее в три теплых одеяла.       — Я работала…       — А потом? — Он сел на стул рядом с кроватью. В воздухе витала пыль от одеял, выуженных со склада, запах каких-то ферментов, пота и старой одежды.       — А потом не помню.       Он уменьшил свет от масляного светильника и поставил его на тумбу рядом с рабочими очками. Впереди еще два плана на заявки и отчет для Эрвина за январь…       — Потому что я вашими болями пропиталась уже насквозь.              Как патетично.       Она тихо вздохнула.       — У тебя словно своих проблем не хватает.       — Хватает…       Леви налил в чашку настой трав с черным чаем. Добавил мед, как просила Мари. Почувствовав знакомый запах, она повернула голову. Когда допила, то поморщилась:              — Как вы это пьете, блять…       Леви начищал маленькой тряпочкой, лежавшей на ее столе, три пары очков: рабочих с несколькими стеклами, походных — прямоугольных, плотно прилегавших к лицу и застегивавшихся на затылке, формальных — в небольшой округлой оправе. Она снова утонула под одеялами.       — Я больше не хочу, чтобы ты засиживалась в Лаборатории до ночи.       — Леви, займись своей работой.       — Я ей и занимаюсь. — Раздражение было естественным, но оно никак не могло перебить что-то куда более серьезное. — Ты можешь перестать меня опекать?       Она покачала головой. Ее обреченность добавила в чашку горечи.       — Ты же можешь перестать играть в нашу мамку?       — Да как, если вы все ведете себя как малолетние долбоебы… — Ее голос звучал все грустнее и грустнее.       — Не понимаю, почему ты не можешь перестать думать.       — Абстрагироваться от вас?       — Ну да, умница.       — Вы источаете такую безнадегу, что мне хочется запереться в Лаборатории и больше никогда из нее не выходить. Я устала сострадать тридцати взрослым мужикам и бабам. Я коченею. Я замерзаю. Кажется, мои эмоции перестали что-либо значить для кого-либо… — Все тише и тише. — Я перестала значить.       — Я не хочу, чтобы ты…       — За тебя переживала? За вас переживала?       — Я не хочу.       Она спрятала голову под одеяло. Он загасил светильник и вышел из комнаты.       

***

      Февраль 847. Высокофункциональная депрессия.       Opium — Dead Can Dance       Дверь в Лабораторию открылась со скрипом. Холодный метал, обшивавший деревянную толстую дверь, был покрыт узорами инея от какой-то замерзшей зеленоватой жидкости. Леви поморщился.       За столом, согнувшись в три погибели, сидела она — его незабвенная звезда, которая все же перестала ходить к нему ночами. Сидела, укутавшись в огромное бежевое зимнее пальто. Даже в полутьме было видно, что рукава были прожженными чем-то — жидкостью или же сигаретами…       Пахло дымом и табаком. Пахло ядреными реагентами, непрерывно щекотавшими нос. Она сидела внизу, в самом устье стелящегося от двери холода, несмотря на то что фактически лаборатория была когда-то создана из усовершенствованного амбара и в нем разместились три этажа деревянных внутренних надстроек. На первом этаже располагались какие-то огромные бочки, канистры, цистерны из металла. На втором и третьем были небольшие рабочие места: столы, стеллажи. Общие стеллажи с книгами, чертежами. И снова какие-то странные приблуды, снова канистры…       Она же сидела на первом этаже посреди огромного пространства и далеко от металлической печки, располагавшейся в передней части лаборатории. Немудрено, что мерзла. Сегодня выходной, и даже Леви решил его все же себе устроить хотя бы на вечер, но она не появлялась в поле его зрения. Пришлось спускаться и идти самому.       — Эй, очкастая! — Голос эхом разошелся и тут же был подавлен. Не подняла головы, опущенной на кулак. Только тогда, увидев пятно его бежевого пальто перед собой, она подняла глаза. Небольшая лампа, казалось, дышала на последнем издыхании. Масло заканчивалось, но она не вставала, продолжая читать книгу и делать какие-то записи на небольшом листке бумаги, который она накрыла ладонью.       — О, Капитан! — Ему не понравилось обращение. Злится. Взвинчивается с полоборота.       — Ханджи Зое, я на правах капитана… — он сделал упор на это слово. — Требую, чтобы Вы ушли с рабочего места, поскольку отбой прозвучал уже час назад.       Она встрепенулась и уже по ее тусклым глазам было видно, что зреет скандал.       — Мой начальник — Эрвин Смит!       — Тебе показать приказ? — Голос Леви был холодным. Если не дать пожару разгореться и не подкидывать новых ему дров…       — Не надо, я все равно не буду подчиняться.       — Отлично, но не подчиняйся мне в Штабе, а не здесь.       Она затихла. Не к добру.       — Я клянусь, я сожгу это здание, если ты сейчас не пойдешь со мной. — Это вялое пререкание было больше их нежелания прекращать свое чтение и усталости, чем от честного возмущения. Все ходы были продуманы и ранее записаны. У тебя нет на это сил.       Она подняла на него красные от долгого чтения глаза в заляпанных пальцами очках. Только устало забурчала, утратив весь пыл к ссоре:       — То Моблит, то ты.       — Мы заботимся о тебе. Какой бы дурой ты ни была.       Хищно надула ноздри, пытаясь собраться для нового залпа, но он прошел за стол и аккуратно закрыл книгу. Потом положил руку на ее, лежавшую на листке. Она сжала ладонь в кулак, как и лист, лежавший под рукой. Слишком долгий порыв нежности требовался бы, чтобы утешить ее в ее одиночестве.       — Если нас увидят, то будут пересуды.       — Экие она слова знает… — Он сгреб пальто вместе с ней и поставил ее на ноги. Она — в летних походных сапогах, застегнутых сзади на небольшую металлическую застежку под коленом. Ее рука скользнула в карман. — Я думаю, что осталась еще горячая вода в баках…       — Я мылась, Леви… — Он тащил ее в каких-то объятьях, завернув в пальто.       — В приказе написано, что ответственность за личный состав лежит на мне… Значит ты тоже в моей ответственности… — Дверь надсадно скрипнула.       

***

      — Мог бы хоть оставить снаружи… — Она хрипела. Кинутое на длинную скамью пальто секундой позже обдало паром. — Горячо!       — Не горячо, ты просто холодная…       Закатав рукава, он усиленно натирал ее ледяное тело мылом. Босые ноги обдавало струями достаточно горячей воды. Очки Ханджи, лежавшие на скамье, сверкали от небольшого переносного светильника.       — С каких пор тебя пугает, что нас кто-нибудь увидит? — Мыло прошлось по ключицам и поползло по груди. Она оперлась о серую стену. Десятки метров бинтов, он знал, хранились у нее на период экспедиций. Все лишь бы утянуть то, что не требовало утяжки. Намыленные руки Леви скользнули по маленьким выпуклостям, по ровным розовым соскам и скользнули на живот. Она вылезла из ровного потока воды, смочившего ее грязные волосы. — От тебя собакой пахнет…       — Да не собака это… Я не люблю. Воду… — Вода стекала по ее спине. — Не выходит просто никак…       — Я тебя спросил.       — А… — Она выпрямилась. Вода потекла по мыльной груди. С живота поток сносил остатки мыла. — Просто… Ну…       — Врешь же. — Он легко шлепнул ее по белой заднице. Она не отреагировала. Кусок мыла скользнул между ее ягодиц и Леви едва его не упустил на пол. Задранные рукава серой, неформенной рубашки, все же намочило. Он недовольно цокнул.       — У меня есть разумные основания полагать, что если эта информация станет известна кому-то, то нам придется несладко. Эй, больно!       — Щас сама будешь мыть. — Он огрызнулся, методично намыливая истощавшимся куском мыла ее промежность. — Вообще могла бы кусты постричь.       Она хотела возразить, но все же замолчала. Ее глаза были закрыты — без очков ей было безразлично что видеть — серую каменную стену или темноту. Они были одинаково информативны.       — Так почему несладко? Весь состав знает, что ты чмоня немытая.       — Это другое.       — Говори ясно. — Ее длинные ноги все же доставляли ему эстетическое удовольствие. Едва напряженные мышцы от неподвольной ей позы было слишком легко ощутить под кожей. Пальцы скользили по контурам икр и голени, замедляясь до тех пор, пока она на выдохе куда-то в воду не вякнула:       — Ты не один заботишься о составе.       — У тебя есть фавориты? — Он продолжил с ее ногами.       — Я не уверена. — И, помолчав, добавила: — Я не уверена, что вообще способна.       Предложение казалось законченным. Леви, окончательно намокнув, выпрямился. Она опустила руки, подставив голову под поток воды. Она стала теплой, значит резерв не так велик. Он всунул ей обмылок.       — Волосы сама, я не буду нежничать.       Она угукнула. В этот момент Леви прострелило: тот, кто был ей всегда нужен, даже если она этого не знала.       

***

      Апрель 847. Ананкастное.       — Ты сказал за два года, а не за один!       Леви молча распределял новобранцев в комнаты. Восемь девчонок, как удобно. Ханджи рвала и метала в яростном предвкушении.       — Пятьдесят! Это половина!       — Для такого небольшого набора — безумие.       «Это дохуя».       — Ты словно не рад совсем! — Она вскользь рукой ударила его по макушке. Гневное сопение и ничего больше.       — Твой отряд будет драить пустые комнаты.       — С какого хера?       — С этого самого хера.       — А новобранцы на что?       — На то же самое, но тремя днями позже.       Рядом лежали списки на форму, утверждённые сегодняшним числом.       — Может тогда сам пойдешь наведешь порядок?       — В свой выходной займусь. Но другими комнатами. — Он окунул стальное перо в чернила и поставил неровную подпись. Рядом лежал план обучения. Типовой, некогда утвержденный Эрвином, который сейчас Леви предстояло откорректировать и переписать.       — Откуда ты такой чистоплюй, не пойму. — Ханджи фыркнула. Комната у него вылизана.              Леви отложил перо и положил его на край небольшой тарелочки, на дне которой лежала рыхлая бумага, предназначенная для впитывания излишков чернил. Его комната превратилась в нечто среднее между приемной Эрвина и его личным рабочим кабинетом. Единственное, что было строгим — у кровати стояли два деревянных стула, чтобы посетители, которых было предостаточно, не удумали сесть на белое одеяло.       — Ханджи, ты была же на приеме на награждении после Исхода? — Он начал вкрадчиво и тихо. Она кивнула, не понимая, куда он клонит. — Помнишь, откуда как там было все нахуй вылизано?!       — Эй, успокойся! — Она нервно хохотнула, глядя на его наклоненную в упреке лохматую голову. Он вздохнул, мысленно ругая себя за выпад в ее сторону. Нет, она совсем не виновата.       — Эрвин говорит, что мы должны быть образцово-показательным подразделением.       Поэтому алкоголь у нас квотирован. Наркотики под запретом настолько, что их употребление влекло бы за собой невымышленную отсидку в карцере и последующее обвинение в военном суде.       — Поэтому мы намываем Штаб каждую неделю? Эрвин в курсе что ты так над нами измываешься?       — Мы всегда под прицелом. Нужен только повод, чтобы назвать нас разгильдяями и нахлебниками. Или заболеть… — Раздался стук в дверь. Леви посмотрел на небольшие часы, висевшие на стене напротив кровати. После его болезни их ему повесили снабженцы. Эрвин только хмыкнул и ушел, когда однажды заглянул в его комнату. Уже совсем поздно.       — Войдите!       — Капитан Леви! — Официальное приветствие. Леви потер виски от уровня формализма. — Разрешите забрать у вас командующего Исследовательским отрядом? — Ханджи подняла голову на своего подчиненного — белобрысого очкастого, но довольно взрослого парня.       — Да кто б ее держал…       — Думаешь, что чистота нас спасет от Военной полиции и Закклая? — Абель вышел в коридор, и уже у двери, схватившись за ручку, она обернулась. — Чистая форма, чистые полы?       — Нас это спасет как минимум от себя. — Он опустил голову над чистым листом. — Иначе слишком легко себя закопать. И слишком часто думать о смерти. Потому что смерть — это грязно. Ты себя представила в луже крови, кишок и грязи?              — Леви, меня стошнит.       — Приятного пути.       

***

      — Он какой-то безумный.       — Строгий!       — Но это правда, что он не Командующий Эрвин?       Голоса раздавались по второму этажу и напрягали Леви, привыкшего к стабильному шороху тихих, но нечеловеческих звуков в последние месяцы.       — Еще и вода холодная… Тут вообще есть какие-нибудь условия?       — Нужно было идти в Гарнизон…       Он хмыкнул и потянулся. Горячая вода была только в душе и на кухне, поскольку именно кухня была поставщиком тепла. Вода из ручьев, стекавших откуда-то со склонов утеса, у подножия которого был Штаб, была ледяной, но проходя через трубы, достигала небольшого здания вроде напорной башни за конюшней и, с помощью каких-то лукавых механизмов, нагревалась и пускалась далее в души. Вода накапливалась, а ее излишки отводились по отдельным трубам далее в реку в ущелье, где зачастую полоскали одежду прачки. Но для хозяйственных целей вода выводилась ледяная.       

***

      — Что это?       — Сказка.       — Со счастливым концом?       — Ммм… — Ее глаза скользили по строкам. — Не думаю…       Он опустился на подушку, уткнувшись в нее лицом.       — Ты давно была в душе?       Она замахнулась на него книгой, которую она держала в руках.       — Не беси, отстань! Еще один папочка!       — Еще один? — Леви свернулся калачиком, поджав под себя натянутое одеяло. Он устал, но сон не приходил, поэтому очкастая занимала его время до того, как он отрубится.       — Как тебе новобранцы? — Вздохнув, она перевела на него рассеянный взгляд. Неопределенное пожимание плечами. И снова углубилась в книгу. — Знаешь, тут такая интересная сказка, по сути, про человека, который смог всем получить прощение.       Леви передернуло. Обложка книги была розовой с золотистыми украшениями, явно дорогой и вряд ли со столь тяжелым содержанием. Она, прочитав еще немного, отложила книгу в сторону и продолжила:       — Человек, который хотел спасти весь мир. Кстати, звали его как и тебя.       — Леви?       — Левий. Левий Матвей. — Она привстала и укрыла его голые ступни уголком одеяла. — Собирал деньги с людей, а потом пошел за человеком, который обещал спасение.       — И как, спас?       — Это отложенный эффект. Он просто попросил ему доверять.       Леви хмыкнул, удивившись своим мыслям.       — Интересно, как ВоенПол пропустил это чтиво на полки?       — Никак, мне этот сборник привезли конкретные люди.       — Это что еще, поклонники твоего творчества?       — Ну… Нет. Но просто те, кто хотел бы верить, что у нас все будет хорошо.       — Или что у тебя все будет хорошо?       — У меня? У меня и так все хорошо. — Вспыхнула как спичка.       А чего же щеки красные?       

***

      Main Street — Angus & Julia Stone       — Ты с ним разговаривал?       — Не особо. — Леви недовольно потянулся. Она оставалась с ним иногда на ночь и это было единственным средством, которое сбивало в полете периодические кошмары или хотя бы позволяло отрубаться и засыпать. Ночные ужасы — их стало меньше, но менее изматывающими они не стали.       Она лежала на огромной подушке, закинув мокрую шевелюру на полотенце. Леви смотрел на нее с каким-то неопределенным раздражением и любопытством, но был абсолютно спокоен.       — Почему? Кто от кого шугается?       — Да просто не получается. Слышишь? — Шаги в соседней комнате явно принадлежали Эрвину. Такой упругий, но тяжелый шаг мог принадлежать только ему. — А ты говорила, что это я ночами шастаю.       — Пойдешь здороваться? — Она уткнулась длинным носом в подушку.       — Нет.       Он натянул одеяло повыше. Было ветрено и в комнате было достаточно прохладно. Час назад он намывал эту ленивую тушку, лежавшую рядом. Потом кто-то скажет, что Разведкорпус — сборище чудаков, но почему-то некоторые вещи давались Ханджи Зое с особой… проблемой. Потерявший ее вице-командир Исследовательского отряда мог только негромко окликнуть в темноте коридора, когда она, завернутая в огромную простыню, возвращалась в комнату Леви.       — А зря. Он наверно соскучился… — Она закинула руки за голову. Леви задумчиво смотрел на рыжие тонкие полоски волос на ее подмышках. Уловив, куда он смотрит, она хмыкнула.       — Не хватайся за свои эти штуки.       — Ты про нож и ножницы?       — Мне не нужны эти экзекуции.       — Что у тебя за странные отношения с телом. С комнатой. Срач что там, что там, что в голове. — Ужом забравшись под одеяло, он приложил к ее впалому животу холодные руки. Зашипела.       — Какие есть. Мне это не нужно. Мне важно, что я делаю, а не как я выгляжу или что-то такое.       Леви поведал ей о том, как когда-то он был на приеме у одного человека с темно-синими коврами. Она зевнула и повернулась к нему, подложив ладони под скуластую щеку.       — Ты же лицо Разведкорпуса. Наша главная исследовательница.       — Я понимаю, что среди остальных полномочий Эрвин тебе еще и полномочия лести передал?       — Звучит как оскорбление.       — Мне нужно быть вашими чертовыми мозгами, а не проституткой на выданье.       — Да кто тебя возьмет в проститутки…       — Вот это теперь звучит как оскорбление… — Она гоготнула. — Руки у тебя как у покойника. Кстати, сам-то. С проблемной головой. — Ее тонкие сухие пальцы скользнули ему на бедро. Выше. Ниже. Внутрь.       Какие издевательские ощущения.       — Заведи себе бабу. — Она ляпнула, все же дотронувшись вскользь до его члена через тонкую ткань домашних штанов. Реакция была максимально равнодушной. — Тебе нужно поддерживать голову в рабочем состоянии.       — Боишься что я накинусь на тебя?       Она фыркнула, глядя в его столь же равнодушные глаза. Даже выражение лица стало еще более скептичным.       — Нет, просто у тебя в наборе новые девочки. — Она открыла рот, чтобы продолжить, но, громко щелкнув зубами, замолчала, прижав палец к губам. Каждый раз, когда она натыкалась на новую идею.       — Ладно, я пойду.       Она перешагнула через него под одеялом, нарушив герметичность его укрытия. Он знал, как выглядит ее тело, но не имел никакого желания к нему прикасаться как…       Как прикасался к другим телам.       Закутавшись в еще влажную простыню, она скользнула в коридор. Уже падая в сон, он слышал пять шаркающих шагов в стоптанных ботинках. Шесть… Семь… Надо будет заказать новую партию…       

***

      Декабрь 846.       Его выезд был назначен еще почти в ночи. Но холодное зимнее солнце не было даже в задумке своего рассвета.       Плотный пар вырывался из ноздрей белого коня. Мальчишка-конюх не снимал со своего питомца тяжелой серой попоны, однако казалось, что пощипывающий острый мороз не доставлял ни тому, ни другому никаких проблем. Прозрачные проблески взнесенного порывом ветра снега опускались на попону, но уже не смели таять. В свете тяжелого дежурного факела белая плотная шерсть коня сливалась с сугробами, утрамбованными по краям построек внутреннего двора. Леви спустился с лестницы в почти темном Штабе и в попытках сориентироваться, оперся на конец перил. Вдалеке, под дверью кабинета Командующего ровная слабая полоска света выбивалась из тьмы. Тень пересекла эту полоску и дверь открылась. Громоздкий силуэт занимал почти весь дверной проем.       Он знал, что его не видно, за ним темный тупик коридора огромной гостиной. Но чувствовал, что его присутствие стало для человека в дверях очевидным.       — Не спишь?       Он промолчал и сделал шаг вперед. Старое дерево не выдало его маневра, но все равно движение не осталось без внимания.       — Я оставил тебе несколько поручений. Они на столе.       — Отдай, я не буду заходить в кабинет без тебя.       Эрвин насмешливо фыркнул и переступил с ноги на ногу, щелкнув каблуком утепленного унта о косяк двери. Силуэт поменял положение и стал еще более угрожающим, плотным. Он был в тяжелом пальто, специально разработанном для затяжных зимних экспедиций и тренировок. Форма редкая, но безусловно стоящая. И безумно тяжелая…       — А печати?       — Сам приедешь — поставишь.       — Значит будешь подписывать документы за меня. Сам. — В голосе вьюгой проскользнула сталь. Это приказ, пусть даже и в такой форме. Леви подошел к нему ближе.       — Что за поручения?       Свет из кабинета выхватил очертания его лица. Тяжелые брови поднялись и опустились вниз в прищуре.       — Вот утром и узнаешь. Потому что был отбой.       Он сделал несколько шагов обратно, в кабинет, после чего свет потух. Они остались почти в темноте. Дальнее окно с противоположного края коридора было немногим более живым, чем окружающая мгла.       — Ты видел сколько времени? — голос прошелестел почти рядом, когда захлопнулась дверь кабинета. Тяжелые шаги призрачно прошли немного дальше и остановились около входной двери. Окна рядом с ней глядели на то, как Капитан спокойно следует за Командующим.       — Видел. Поэтому и хотел спросить куда ты в такое время. — теперь уже сталь раздалась в голосе Леви. Ему не спалось, как и бывало часто, но ему было известно, что происходит в стенах Штаба даже ночью. Некоторое радушие слабым и подчиненным рождало тонкие, едва уловимые связи. Раздался вздох. Не горестный, не беспокойный. Если бы можно было изъясняться без слов, то он бы так и объяснил. Но широта предоставленных полномочий своему подчиненному все же требовала чуть более подробного рассказа.       — Я все расскажу, когда вернусь. — Какая-то грустная тишина.       — Когда?       — Когда вернусь. — Но теперь не терпел пререканий.       — Когда? — Он не думал вправе ли был требовать. Но знал, что будет.       — Я думаю, что это займет пару-тройку недель. — Он не терпел пререканий, но, несомненно, в них рождалась та самая истина, на которой строились все их странные, но весьма рабочие отношения. Покаяние… Каждый спор как покаяние.       Огромный очаг гостиной еще не остыл, но уже даже не тлел и не чадил, распространяя пряный пыльный запах золы. Распахнутая дверь манила свежестью. Леви последовал за ним, ежась от накинувшегося на плечи мороза, пробиравшего даже сквозь плотную бежевую куртку. Эрвин шел, не оглядываясь.       — Ты мне заморозил конюха, бестолочь. — ворчание за спиной заставило его улыбнуться, но не подать ему какого-то вида. Мальчонка в лохматом тулупчике был свеж и румян, и тоже делал вид, что его ничего не напрягает.              Через две недели он не вернулся, ровно как не вернулся и через месяц.              Наутро едва скрипнула дверь в кабинет Командующего. Ровные стопки бумаг были разложены на столе, ведомые одним плотным листком с длинным списком указаний.