Единственный человек, который лжет Леви

      Июнь 853       РЕКА — Земфира       Трава на солнце казалось резной вязаной салфеткой, которая когда-то была в Штабе в комнате. Высокое дерево с мощными ветвями грелось в его лучах, отбрасывая ежесекундно меняющиеся на ветру рассветные тени.       На солнце в углу, где дом смешивался с деревянными постройками, сидел Жан Кирштейн.              Большое косое бревно отлично подходило под роль скамейки, но ему хотелось насладиться удобством сполна, поэтому отложив на невысокую траву, ковром устилавшую старый двор, свои принадлежности, схватился за него и медленно протащил, пока не уперся задницей в шершавые доски сарая. Как говорила Ханджи, там оставался старый ржавый инвентарь и ничего больше.       Бревно ухнуло на землю, отдаваясь гулом в его ноги. Поднапнув его до упора, Жан вернулся пятью шагами назад.       Пальцы коснулись стелящейся травы — изумрудного клевера, где-то по углам сверкающего своими фиолетовыми круглыми шапочками. Прохлада этого ковра была ненадежной — едва солнце повернется, так оно потеряет покой и станет теплым пристанищем для многой мелкой живности.       Вытянувшись к небу, он изумленно посмотрел на свои руки. Только клинок да пыль, чужая кровь да вечная погоня за чем-то…              За чем то.              Зачем то?              Зачем — то?       Под бревном некогда жила небольшая колония насекомых, уже успевших прыснуть в стороны от утери убежища и его высокой тени. Коричневая выеденная земля была бы плодородной — копни и вырастет. И табак тоже вырастет… И еще тысяча культур и вещей. Может здесь даже будут цвести когда-то розы…       Он сморгнул накатившуюся на него каменным валом усталость. Но через секунду снова чувствовал себя бодро и свежо, под стать утру.       Пальцы сжали теплую кожаную папку. Ворох бумаги в ней откликнулся едва уловимым шорохом, схожим с жизнью листвы. Раннее утро было лучшим временем, чтобы попытаться пожить.       По жить.       Жить?       Пожинать?       Он аккуратно сел на бревно, оперевшись спиной о рыхлые доски сарая. В папке был карандаш, уголь. Старые наброски. Плотный короб папки был уже потрепан, но все же на нем было можно ровно рисовать. Вытащив один листок и закрепив его на небольшой зажим, взял в руки карандаш. Уже не самый длинный, не такой острый, но самое то, чтобы делать наброски.       Солнце стало светить прямо в темечко, когда я закончил. То, что я начинал рисовать, было мне неподвластно. Обычно все получается просто и коротко. У меня не получаются многие вещи и люди кажутся плоскими. Но то, что сделал сегодня, меня слишком сильно удивило и столь же сильно взбаламутило.       Это был угол. Нижняя левая часть лица человека. Я вырисовывал его шею, ключицы. Немножко небрежный, но четко стоявший уголок рубашки под форменной курткой. Она должна была быть бежевой, но в моем арсенале только черный и серый. У меня никак не получался его подбородок. Поэтому почти в середине рисунка получилось черное месиво теней. Я был недоволен. Но что-то очень сильно начало меня в нем напрягать.       Этот странный взгляд в никуда, который не был нарисован, но я точно представлял его, хотя так и не перенес на бумагу.       Этот подбородок, который так и не получился как я хотел, но издалека все же был похож на него.       Размявшись и походив по двору, я понял, что наступило утро, но никого я так и не видел. Рисунок не оставлял, и я мучился тем, что сделал что-то не так. Все не так, как хотел. Не так как мог бы сделать… правильно.       Оставив папку и рисунок на бревне, я сунулся на кухню, как раз чтобы успеть перехватить последнюю порцию сыра и хлеба. Пока разговаривал с Сашей, то совсем не заметил, как из кухни утекли люди во двор. Когда я очнулся от ее голоса, то обнаружил, что сижу один за пустым столом с пустой кружкой.       Солнце слепило меня ярче, чем я мог подумать. А ведь все утро просидел на нем, пялясь в белый лист бумаги, и ничего.              Когда вышел, то мое бревно было оккупировано. Там, где оно лежало раньше, земля уже заветрела и не казалась такой влажной. Я прошел, протянув руку к папке и рисунку, покоившимся на краю злосчастного мертвого дерева. Но она схватила меня за руку.       — Кто там?       — Я сам не знаю. — я был честен с собой и с ней. Лист прижал цветной стороной к бедру. Я думал выкинуть его, когда она дернула его из моих пальцев. Прошли мгновения между ее движением и ее слезами.       Почему? Никому не было видно с другой стороны двора. Но я видел, как заблестел ее глаз и потекла тонкая струйка по ее смуглой щеке. Она соскочила с бревна и просто вдавила рисунок мне в грудную клетку. Я даже не помнил, знала ли она Марко… Она вошла в кухню и больше не выходила до обеда из комнаты.       Увидев, что я расстроил Командующую, я понял, что он придет.       Он пришел следом, молча глядя на прижатый к моему животу лист бумаги. По наитию отдал ему лист, но в его глазах было что-то совсем другое. Этот чертов рисунок. Он задумался, слегка проворачивая лист под разными углами. Всего лишь четверть человека позволила рассказать остальным о том, что было…       — …у него не было такой рубашки.       Стандартная рубашка кадетов… такая же стандартная, как и у всех новобранцев Разведкорпуса… здесь не было плаща, он никогда его не надевал… Капитан еще немного всматривался в рисунок и уже отвернулся, желая забрать его с собой, но я, памятуя свои чувства к этому листку бумаги, окликнул его и попросил вернуть. Тот удивился, но все же отдал. То лицо, что несколько минут назад было живым и за ним пряталось какое-то… животное? Человек? Но оно пало, едва бумага выскользнула из его рук. Он отвернулся и пошел в другой угол двора, где сидели Армин и Саша.              — Что у тебя там?       Эрен вырвал лист из моих уже почти трясшихся рук. Я не сопротивлялся, и только когда понял, что у него в руках практически загорается от напряжения бумага — дернул лист на себя.       — Зачем ты рисуешь его?       Этот голос меня шокировал. Я ждал крика, споров. Я мог ожидать даже драки. Но он отвернулся и ушел.       Я все же рискнул взглянуть в лицо тому кошмару, который привел их в недоумение. Я видел легкую полуулыбку Марко, его длинное ровное лицо. Я даже представлял не нарисованный мной взгляд… Куртка и ткани давались мне тяжелее всего, и я все же не мог достичь мастерства в изображении чего-то мягкого и текучего. Рисунок был глуповатым и не самым точным, но если бы я перестал рисовать раньше, то навряд ли рисовал бы сейчас.       Я не видела его глаз, как и никогда больше не увижу. Меня накрывало саваном от взгляда на эту линию плеч. На часть носа. Острые привычные черты были слишком близкими для того, кто видел их каждый день, и днем, и ночью. Посмотрела на руки. Потянула себя за волосы.       Слезы текли и не унимались, но в этом маленьком помещении эта огромная кровать, казалось, собрала все горести и всю злобу мира, которую только мы могли принести. Я закуталась в одеяло, потому что мне было страшно. Я плакала и боялась и хотела и болела и… Меня отрывало.       От простого грифеля карандаша. От угля, который он использовал. Эти черные тени — почти что твой прах, Моблит Бернер. Который я никогда не смогу собрать по всему Парадизу.       Уголок рубашки я видел на нем постоянно. Острый, как лезвие ножа. Прямой и ровный как его осанка. Словно сейчас нож приставили к моему горлу. Я не смотрел никуда, кроме как на шею. Я даже видел стальные канаты вен и артерий, когда он злится и когда он говорит. Видел близко и тесно и даже ощущал вкус его кожи. Но я знал, что это был не он. Для Кирштейна — может быть. Но я знал моего Командующего другим. Совсем другим…       Я видел этот подбородок постоянно. Столько лет уже прошло, а я все еще помню первые дни в кадетском училище. Но даже взглянув на бумагу, я уже ненавидел его. Снова. Снова, даже когда его не было. Даже когда он был уже частью Армина — я все равно не мог терпеть даже мысли о нем.